Публикации - Воин России ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ

Ю. Пахомов. Истории из жизни Башашкина. Рассказы

Wed, 21 Apr 2021 06:00:00 +0300

ПРОЗА

Юрий ПАХОМОВ

Юрий Николаевич ПАХОМОВ – постоянный автор нашего журнала. Член Союза писателей России, лауреат международной (имени Валентина Пикуля) и всероссийских литературных премий. Отдельные произведения переведены на языки дальнего и ближнего зарубежья. Некоторые из них экранизированы. Последние годы автор публикуется в русскоязычных журналах в Америке и Германии.

Родился Юрий Николаевич в 1936 году, окончил Военно-медицинскую академию, служил на Черноморском и Северном флотах. Несколько лет был главным эпидемиологом ВМФ СССР.

ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ БАШАШКИНА

Дед Мороз

Одно время, еще лейтенантом, я служил на эсминце «Бывалый». В те незапамятные времена кораблем командовал всем вам хорошо известный Виталий Иванович Зуб.

Вызывает меня командир в канун Нового года и говорит: «А известно ли тебе, Башашкин, что ты вылитый Дед Мороз? Стать у тебя имеется и физиономия вполне подходящая». «Нет, отвечаю, не известно». «Тогда слушай сюда. С этого важного момента назначаю тебя Дедом Морозом, будешь ребятишкам в новогоднюю ночь подарки разносить. Машина комбрига в твоем распоряжении». Виталий Иванович возражений не терпел, поэтому я благоразумно ответил «есть» и попросил только уточнить, в какой форме одежды мне надлежит быть. «В дедморозовской, конечно, так тебя и разэдак! – доступно пояснил командир. – Кафтан красный и шапку начпо бригады для тебя зарезервировал, бороду приторочишь ‒ и вперед. Имей в виду, дело это ответственное: там рюмку поднесут, там стаканчик, у иных жен мужья в море, а ты холостяк, у тебя с утра до ночи боевая готовность, чтобы ни-ни, как стеклышко был, как одуванчик. Первого и второго января я тебя на гулянку отпускаю, тогда и оторвешься. Вопросы есть?»

Вопросы Зубу у нас может задавать только старпом, я не рискую. Напялил я, значит, спецкостюм, бороду приклеил, взял сидор с подарками и потюрхал по квартирам. Честно признаюсь, увлекся. Встречают на ура, мамы больше детей мне рады, я рюмочку выпью, спляшу, спою и дальше.

Последним клиентом у меня в списке значился боцман с «Бывалого» Юров. Вхожу, а он сидит за накрытым столом мрачный. Теща при смерти, жена с мальчонкой к ней в Севастополь вылетела. Я уже круто подшофе, в его душевные переживания не вникаю, говорю: «Боцман, я знаю, ты кудесник. Я сегодня все пил: шампанское, вино, водку, даже ликер ванильный. Налей мне что-нибудь этакое, необычное под занавес, чтобы проняло».

Боцман хмыкнул и говорит: «Это можно!» И наливает мне стопарь чего-то синего. Я жахнул! Дух перехватило, напиток по бороде расплескал. «Что это, спрашиваю, такое? Серная кислота?» «Нет, первачок. Сам произвожу».

Меня и повело. «Хорош первачок, боцман, сильно впечатляет, а теперь сунь мне в рот сигарету и подожги, а то я варежки, чтоб им, с копыт стащить не могу – малы».

Юров сигарету сунул, щелкнул зажигалкой, борода-то у меня и вспыхнула. Горю, братцы, синим пламенем. Полундра! Пожарная тревога! Боцман спокойненько так взял со стола миску и содержимое шваркнул мне в рыло. Пошипело, погасло. Посмотрел на меня и говорит: «Вот теперь ты на настоящего Деда Мороза стал похож. Двигай на корабль, а то патруль заметет».

Я на улицу вышел: светло, сполохи пляшут, старушка, нянечка из госпиталя, чапает, я ей говорю: «Бабуля, с Новым годом!» Она на меня глянула да как завизжит и по снегу наметом, петлями. Не поверите, контейнер с мусором с ходу перепрыгнула и, значит, в сопки подалась. Чего это, думаю, она? С перебору, что ли? Подхожу к кораблю, а вахтенный у трапа тоже в крик: «Стой, стрелять буду!» «Ты что… говорю… совсем офонарел?»

Прибежал дежурный по кораблю и спрашивает: «Башашкин, ты себя в зеркале видел? Неужто так к детям ходил, дубина?»

Я ничего не понимаю, захожу в каюту, глянул на себя в зеркало и обалдел: рожа черная, в каких-то блямбах, в бороде и усах инородные тела, слизь. Оказывается, Юров маринованными грибами меня окатил, чтобы, значит, огонь погасить…

Голубиная почта

На флоте без подначки, розыгрыша никак нельзя. Сидишь среди железа, звереешь, а тут все развлечение. За эти фокусы я еще курсантом с губы не вылезал. В Питере на гарнизонной губе у меня персональная камера была. Там в свое время Михаил Юрьевич Лермонтов сидел. Помните: «Сижу за решеткой в темнице сырой…» Преувеличивал классик, вполне комфортабельное помещение. И принимал меня всегда сам знаменитый старшина Мойдодыр, его несколько поколений курсачей запомнили. Как-то спрашивает:

– Ну а сейчас за что пятерик отхватил?

– За пончик.

– За что?

– За пончик. На завтрак пончики с повидлом давали, горяченькие еще, я нечаянно оставил пончик на стуле, а командир роты на него сел.

– Допрыгаешься, выгонят.

Сердечный был человек Мойдодыр...

Так вот, за всякого рода художества списали меня с «Бывалого» на старый, еще трофейный эсминец. Стоим на отшибе, на самом дальнем причале. Одичание, скука. Старпом держит в каюте клетку с попугайчиками и читает книги по спиритизму, механик вяжет авоськи, всю главную базу флота ими обеспечил, а командир на пианино в кают-компании музицирует. Бах, Гендель, из советских композиторов исключительно Будашкин, между прочим, почти мой тезка. Матросы на командира жалобу в политуправление накатали, разлагает, мол, нас классической музыкой. Одним словом, полный завал.

А тут весна приспела, а за ней и лето. В Заполярье в эту пору все цветет, даже валуны в тундре, и те расцветают, и все, блин, что летает, кусается. Люди от белых ночей балдеют, и разные нехорошие мысли в голову лезут.

Уволился я на берег с субботы на понедельник, иду мимо рубки дежурного по кораблю, а там пусто, дежурный куда-то вышел, и журнал входящих телефонограмм открытый лежит. Бес меня под руку и толкнул. Присел я к столу и написал в журнале нижеследующее: «Входящая телефонограмма №… командиру войсковой части капитану 2 ранга Самосюку… Для обеспечения скрытости внутриэскадренной связи срочно получить на складе тыла базы голубей, обеспечив их сохранность и живучесть. Инструкции по эксплуатации получите дополнительно. Флагманский связист эскадры капитан 1 ранга Редькин».

Такой и в самом деле был. Написал, захлопнул журнал и с корабля долой. Старпом не разобрался, пишет на телефонограмме: «Исполнить». Тут все и завертелось. Корабельный связист на переборку полез. «Братцы, – кричит, – где я пернатых держать буду? У артиллериста в дальномерном посту? А кормить голубей как? Ладно, с артиллеристом я договорюсь, мы корешим. А с начпродом? Он же псих! Помните, как начпрод с разводным ключом за лейтенантом Сергуновым гонялся, когда тот ему хлястик от шинели на парадно-выходную тужурку пришил? Он же во всем подвох видит. А если срочный выход, что мне с птицами делать? В своей каюте запирать? Так они все загадят».

Я обо всей этой кутерьме ни слухом ни духом. Гужуюсь с молоденькой медсестрой из госпиталя. Полный отпад. Возвращаюсь на корабль утром в понедельник, тороплюсь, чтобы поспеть к политзанятиям, и вижу такую картину: бредут по причалу моряки с плетеными корзинами и рожи у них самые мрачные. Спрашиваю у связиста: «Братцы, куда это вы?» «На базовый склад, голубей получать, – отвечает связист и при этом как-то странно дергается. – Представляешь? Один дурак решил возродить на флоте голубиную почту, а мы кувыркаемся. Всю ночь из веревок корзины вязали».

Тут я струхнул, бегом к старпому и в ноги бросился. Не помогло. Я-то ладно, мне на губе сидеть – дело привычное. А вот связист умом повредился, стал писать стихи. И все больше про голубей.

ЧП в Большом театре

После Севера меня на Тихоокеанский флот качнуло. Послали для укрепления флотских традиций. Хорошо еще во Владивосток попал, а не в бухту Ольгу или, еще хуже, в Разбойник. Крейсер «Дмитрий Пожарский» торчал на рейде как надгробный памятник. Берег, по большей части, только в бинокль и пришлось разглядывать. На крейсере служба суровая.

А Владивосток мне очень понравился. Веселый город, портовый. Многоэтажки, как свечи, на сопках стоят, на возвышенности, у фуникулера, барахолка, как в Питере у Балтийского вокзала, а по центральной улице Ленина, пестрая толпа валит и красивых девушек не счесть, одним словом, полный отпад. А бухта Золотой Рог и ресторан с тем же названием? А скоблянка из трепанг или папоротник по-корейски? Да под водочку! Это что-то. На крейсере я другана встретил, Симу Куделеску.

Серафим – полный красавец, не то молдаванин, не то румын. Глазищи у Симы синие, волос светлый, кучерявый, рост под два метра. Девки от одного его взгляда млели.

В те времена на владивостокском пляже «Динамо» сдавались в наем кабинки для раздевания: деревянная скамейка, стол для напитков, вешалка. В этаком мини-бунгало можно укрыться от дождя и даже, если повезет, и подружку приласкать. Никого не смущала высокая звукопроводимость.

В середине шестидесятых годов в воскресные дни посетители пляжа могли такую картинку наблюдать: у кабинки, которую занимал Сима, на горячих досках настила веером возлежали самые красивые девицы Приморья, влюблено взирая на своего кумира. Это напоминало лежбище сивучей в брачный период.

Для другана моего ни в чем нет препятствий. К примеру, приезжает во Владик на гастроли ансамбль «Березка». Сима – шасть в гостиницу, где ансамбль этот разместился, и, глядишь, плясуньи уже с концертом на крейсер гребут...

Находясь в отпуске в столице нашей Родины, мы с Серафимом хорошо пообедали в ресторане и решили скоротать вечерок в Большом театре. Билетов, понятное дело, не оказалось, Сима пустил в ход обаяние, и администраторша посадила нас в пустующей правительственной ложе. Хорошо хоть мы оба в гражданском были: черные костюмчики с галстуками-бабочка. Для бодрости распили бутылку коньяку, и в антракте точно черт меня за пуговицу дернул, высунулся я из ложи и возвестил публике: «Дамы и господа, сегодня на премьере присутствует его превосходительство господин Куделеску!» Сима встал и важно раскланялся. Публика зааплодировала, а среди кагэбэшников началась паника: как, почему они не знают, что в ложе находится представитель иностранного государства, да еще на правительственном уровне? Машина заработала. Перед выходом нас взяли под белые руки и на Лубянку. И знаете кто нас спас? Ни за что не поверите. Сам Юрий Владимирович Андропов.

Говорят, посмеялся он и велел не наказывать, а то, мол, веселые люди на флоте переведутся. С юмором был мужик, а вот у флотского начальства с юмором оказалось не густо, и получили мы с Симой, как говорится, на полную катушку.

Картофелина

Я, господа хорошие, счастливый человек, служил, когда флот был океанским, а боевая служба – обычной рутиной.

И в Атлантике побывал, и в Индийском океане, и в Средиземное море три раза сходил. А главное, служить было интересно. Пройти военному кораблю через Гибралтар незамеченным практически невозможно. Корабль соблюдает все меры скрытности, идет с погашенными огнями, в режиме радиомолчания, и все равно береговая оборона засечет, и тут же в кильватер пристроится англичанин или американец. Захожу я к командиру с предложением на этот счет. Командир на меня тускло так глянул и говорит:

– У меня, Башашкин, от твоих инициатив волосы на ладонях стали расти. На лысине тоже. Ладно, излагай.

Я предложил проходить Гибралтар ночью под видом круизного лайнера с туристами на борту. Развешиваем повсюду разноцветные гирлянды, огни, фейерверк, на освещенной вертолетной площадке танцы под оркестр.

Командир лысину платком промокнул, усмехнулся:

– Хорошо излагаешь, помощник. А где женщин возьмем?

– Матросов переоденем. Мини-юбки из поварских курток сработаем. Как, товарищ командир?

– Врежут нам, Башашкин, за морально-бытовое разложение и пропаганду однополого секса. Да ладно, не догоним, так хоть согреемся. Все экипажу развлечение.

И ведь получилось. Роль режиссера-постановщика ночного шоу взял на себя замполит. И до того увлекся, что сам юбку нацепил. Короче, проскочили пролив и вошли в состав Средиземноморской эскадры незамеченными. Командиру орденок, а мне благодарность от командующего флотом. Чем не жизнь?

Или вот такой курьезный случай. Июль, у острова Сардиния ведем слежение за американским авианосцем «Саратога». Авианосец ловко проскочил проливом Бонифачо в прибрежные воды острова и там притаился, блин. Наш корабль в ожидании американца лег в дрейф, матросы после обеда вывалили на верхнюю палубу. На вертолетной площадке тесно, как на пляже в бархатный сезон. На шкафутах через подвешенную трубу подавалась забортная вода – что-то вроде душа. Свободные от вахт отдыхали, резвились, когда над кораблем завис вертолет, кабина его с обеих сторон ощетинилась телекамерами. Итальяшки вели себя нагло, казалось, вертолет вот-вот усядется на площадку, где загорали моряки. Очень мне это не понравилось. Нервишки от жары того-с.

На шкафуте продовольственники выставили на просушку мешки с картошкой. Я выбрал картофелину покрупнее да как запузырю ее в вертолет. Картофелина угодила прямо в фонарь, вертолет с репортерами на борту едва в море не сыграл, а я, сделав зверскую рожу, погрозил нежданным гостям кулаком. Думаете, этим закончилось? Как же!

Вечером после ужина на экране телевизора офицеры в кают-компании увидели передачу из Италии: наш корабль как на ладони, вдребезги разлетевшуюся о плексиглас фонаря картофелину, перепуганные физиономии папарацци и меня, грозящего небу кулаком. Переводчик переводил слова диктора телевидения: «Вы посмотрите на этого офицера! Зверь! Он полгода не видел женщин! Представляете, что произойдет, если этого дикаря сейчас высадить на побережье, скажем, в Неаполе?»

Передачу в нашем посольстве тоже видели. О последствиях догадаться нетрудно.

Я знаю, о чем ты молчал. Повесть

Thu, 15 Apr 2021 06:00:00 +0300

Виктор Анатольевич ЕРШОВ родился в 1961 году в городе Ишимбай Башкирской АССР, там же окончил школу. В 1979 году поступил в Московский институт стали и сплавов по специальности «автоматизация производства». После окончания с 1984 по 1986 годы служил командиром танкового взвода в Прибалтийском военном округе. Затем работал в московском НИИ. В девяностые годы сменил несколько профессий. В начале двухтысячных работал три года в Германии программистом.

Воспоминания об отце-фронтовике многие годы тревожили его память и душу и в конце концов вылились в пронзительную повесть-воспоминание, которую мы и предлагаем к вниманию наших читателей.

Виктор Ершов

Моим сыновьям

От автора

Удивительно, насколько сильно иногда могут изменяться взгляды, внутренний мир человека в течение его жизни! Только имя то же да внешнее сходство сохранилось, а человек – совсем другой…

Мои отношения с отцом складывались непросто. Когда я родился, отцу было сорок два года, так что неудивительно, что между нами всегда была большая дистанция и недопонимание, просто в силу очень большой разницы в возрасте. Но кроме возраста на наших отношениях сказывались особенности темпераментов.

Первый конфликт с отцом врезался в память на всю жизнь, и, как мне кажется теперь, он оказал определяющее влияние на основу моего мужского характера. Мне было тогда лет шесть или семь, мы с ребятами построили во дворе нашей хрущевки горку, не горку – холм из снега. Зимы в Предуралье всегда снежные и способствовали воплощению детских архитектурных фантазий. Кто-то предложил игру «царь горы», условия которой очень просты: тот, кто быстрее заберется наверх и спихнет всех вниз, тот и есть царь горы. Ребята в компании были чуть постарше и мало знакомы мне, так как наша семья совсем недавно переехала сюда из коммуналки. Но я со щенячьим восторгом принял участие в возне, которая закончилась предсказуемо: кто-то из старших ребят неловко двинул меня по носу, а когда я разревелся, вся компания высказалась в духе, чтобы я шел куда подальше. Размазывая кровь и сопли, с плачем «Папе скажу!» я бросился домой. Распахнув настежь входную дверь, захлебываясь от слез, я как мог обрисовал ситуацию выскочившим навстречу родителям, требуя защиты и поддержки. С трудом поняв, в чем дело, отец сердито сказал: «И что, я теперь всегда буду с тобой ходить? Возвращайся назад и разбирайся сам!» «Анатолий! – укоризненно сказала мама, просительно глядя на него, но, поймав гневный взгляд отца, засуетилась: – Подожди, я сейчас оденусь…» «Сиди!» – рявкнул отец и вытолкал меня за дверь. Мама только растерянно опустила руки. Она лишилась родителей в раннем детстве, выросла в людях, в маленьком поселке спецпоселенцев-лесозаготовителей в уральской тайге. Во время семейных застолий она неизменно присаживалась с самого краешка стола и, лишь чуть пригубив рюмку, тут же бежала на кухню за закусками либо чистыми тарелками. Не в её характере было перечить отцу.

У меня перехватило дыхание от обиды и жалости к себе, после чего слезы с новой силой хлынули из глаз. Спустившись, я долго стоял, выглядывая на улицу через щель и не решаясь открыть входную дверь. С трудом собравшись с духом, я вышел из подъезда и, еле передвигая ноги, опять поплелся к горке. «Смотри-смотри, отца ведет!» – как-то слишком возбужденно закричали пацаны. Видно было, что они ждали и побаивались дальнейшего развития событий. Увидев, что я один, мальчишки удивленно замолчали и наблюдали за моим приближением. Подойдя к ним, ни на кого не глядя, я забрался наверх и со всей силы толкнул в грудь своего обидчика. Потеряв по дороге шапку, тот кубарем скатился вниз, слезы выступили у него на глазах: «Ты что?!». «Я – царь горы! Ну давай! Давай играть! Сталкивай меня вниз!» – в отчаянии, охваченный чувством, что терять уже нечего, стал кричать я. «Ты что, псих? Ребята, пошли отсюда! Ну его, он псих!» – вся ватага удалилась, с опаской оглядываясь на меня.

Надо признать, что после этого случая никогда больше, даже спустя годы, никто во дворе не пытался меня задирать или обижать, даже когда я подростком поздней ночью возвращался домой один мимо подвыпивших, бренчащих на гитаре ребят. Ну а в моей душе надолго поселилось чувство глубокой обиды и отчужденности по отношению к отцу, которое только усиливалось с годами.

Помню удивленное и раздосадованное лицо отца, когда вместо выражения восторга и одобрения я попятился и убежал, увидев в тазу на полу окровавленную тушку зайца-беляка, подстреленного отцом на охоте. Помню свое чувство злости и беспомощности, когда на рыбалке, сидя на бережку с удочкой, отец полдня с улыбкой наблюдал, как я пытаюсь вытащить из прибрежного песка, куда я его загнал по глупости, тяжелый «Урал» с коляской.

На долгие годы моим самым близким другом стала мама. Она читала мне книги, мы любили гулять вдвоем, смеяться, мечтать и болтать всякие глупости. Отец же был грубым, несдержанным «выпимши» и замкнутым, неразговорчивым в трезвом виде. Иногда, когда мы бывали вдвоем на рыбалке, он за весь день обменивался со мной всего несколькими фразами. Ситуация усугубилась ко времени моего окончания школы. Отцу было под шестьдесят, он постепенно спивался и стремительно превращался в развалину. Я начал позволять себе дерзить отцу и даже откровенно оскорблять. Иногда, доведенный мною до белого каления, отец взрывался: «Ты прекращай со мной так разговаривать! Я вот этими вот руками… убивал!»

Все изменилось после его смерти. За несколько дней перед этим он, парализованный, попросил меня подвести его к окну. Отец энергично замычал, когда я попытался взять его иссохшее тело на руки, и протянул мне правую, здоровую руку, казавшуюся неестественно большой и сильной. Сжав стальной хваткой мою ладонь, он перенес вес всего тела на здоровую руку и, привалившись ко мне, дал понять, чтобы я тащил его к окну, за которым бушевало лето. «Эх, сейчас бы на рыбалку…» – с трудом разобрал я слабый голос и с ужасом увидел, что отец плачет. Он дал мне знать, чтобы я нес его обратно в кровать и уходил. Вскоре его не стало…

А три недели спустя я, вчерашний выпускник московского вуза, а ныне свежеиспеченный гвардии лейтенант, командир взвода, проводя тактические занятия на полигоне под литовским городком Тяльшай, вдруг почувствовал такой приступ тоски, что, поручив сержанту продолжать занятия «Взвод в наступлении, пеший по-танковому», ушел в камыши и долго бродил там и выл в голос. Я вдруг ощутил мучительное одиночество, почувствовал, что теперь я наконец могу принимать решения самостоятельно, ни на кого не оглядываясь, и это меня страшило и угнетало.

Тогда я еще не знал, что ровно сорок лет назад, в июле 1944 года, в этих же самых литовских болотах мой отец, двадцатипятилетний гвардии лейтенант, командир взвода, был в очередной раз ранен. Но, как я теперь понимаю, именно с этого момента начался процесс медленного осознания того, что я – плоть от плоти отца своего, что я двигаюсь, как он, у меня его характер, я люблю и не люблю те же вещи, что любил и не любил он, и вообще я гляжу на мир его глазами. Постепенно впервые я начал ощущать потребность поговорить с ним, посоветоваться и испытывал горькое сожаление оттого, что все, поздно…

Долгие годы во мне зрело чувство вины перед отцом, ставшее, в конце концов, невыносимым, требовавшим от меня какого-то действия, искупления. С другой стороны, появилось желание узнать больше о его жизни, о том, о чем он никогда со мной не говорил. Мне захотелось понять, почему он стал таким, каким я его знал. В результате появилась идея попытаться как бы прожить если не всю, то хотя бы какую-то часть его жизни рядом с ним, попытаться взглянуть на вещи и известные события его глазами. Задача нелегкая, учитывая, что со времени смерти отца прошло тридцать лет. В моем распоряжении были лишь детские воспоминания, обрывки подслушанных разговоров, старые фотографии. К счастью, теперь есть Интернет. Немаловажно, что у меня есть и свой жизненный опыт, который позволяет реконструировать какие-то события.

Не было намерения как-то представить отца в выигрышном свете. Все, чего я хотел, – лишь воздать должное отцу и его поколению. Хотя в Советском Союзе военно-патриотическая работа была, что называется, на высоте, мне кажется, простые люди, участники великих событий, так и не получили того, что они заслужили. Да им это было не особенно и нужно. Так мне думается…

Глава первая

Война ‒ плохая игрушка, сынок.

А. И. Ершов

В советское время каждый школьник знал, что Курская битва – это одно из ключевых сражений Великой Отечественной войны, в ходе которой противники применяли танки в масштабах, не виданных за всю историю войн. Красная Армия в ходе кровопролитных боев сумела переломить хребет фашистскому зверю, и всему миру стало ясно, что победа будет за нами. Было написано много книг и снято много фильмов о Курской дуге. Ежегодно 5 июля, в годовщину начала сражения, в газетах и журналах печатались статьи и воспоминания. В школах в то время практиковались уроки мужества – встречи с ветеранами Великой Отечественной войны. Надо ли говорить, что каждый второй из выступавших перед школьниками представлялся участником Курской битвы – это звучало очень почетно.

Мой отец почему-то всегда отказывался от приглашений выступить перед моими одноклассниками. Когда я после очередного урока мужества, с восторгом пересказывал ему услышанное от ветеранов, он только хмуро ухмылялся и в некорректных выражениях выражал сомнение, что выступавший действительно принимал участие в боях, которые описывал. Однажды я спросил отца:

– А ты воевал на Курской дуге?

– Да.

–А где именно?

–Ну в районе Обояни, Ольховатки, Васильевки, Прохоровки.

–Это там, где было знаменитое танковое сражение?

– Да, примерно там.

– И ты «тигры» видел?

– Видел.

– Пап, приходи к нам в школу, расскажи! Все ребята мне завидовать будут, а?

И опять отказ. Такая реакция отца была мне непонятна, и постепенно у меня возникло ощущение, что отцу просто нечего рассказывать: ну был где-то рядом, в каких-нибудь вспомогательных войсках, в стороне от самых героических дел. Ну что ж, думал я, ну не повезло мне – не у всех же отцы герои.

И только почти через тридцать лет после смерти отца мне стало ясно, насколько я ошибался. Ну что ж, лучше поздно, чем никогда…

Закопченный, пропахший угольной пылью паровоз-инвалид натужно, отдуваясь клубами черного дыма, тянул состав по безлюдным заснеженным приволжским степям, раскинувшимся под низким зимним небом. Гремели на стыках, обдавали холодом мерзлого железа платформы с техникой, укрытой рваным брезентом. Слабо курились трубами буржуек обшарпанные теплушки. Временами, словно задремав на ходу, паровоз с пронзительным скрежетом останавливался, и оглушительная тишина повисала вокруг. Через некоторое время, как бы передохнув и собравшись с силами, паровоз делал усилие, и, прогромыхав всеми своими суставами, эшелон трогался снова.

К концу января 1943 года бои в Сталинграде закончились, и 3 февраля был получен приказ: 21-я армия выводится в резерв Главного Командования, всем грузиться в эшелоны и следовать в Елец. Измученные за три месяца почти непрерывных боев в морозных степях, изголодавшиеся, обносившиеся солдаты восприняли эту новость как долгожданный отдых. В первый же день пути, съев большую часть выданного на дорогу сухого пайка, они завалились отсыпаться на нары, устроенные в теплушках. Но уже вскоре, лишь чуть отдохнув, посвежевшие и отмывшиеся бойцы сгрудились у открытых дверных проемов теплушки, выглядывая из вагонов. Обычно, одурев от безделья и следуя могучему влечению молодого мужского организма, требовавшего жизни и движения, солдаты при первой же возможности, невзирая на ругань командиров, выскакивали из вагонов в поисках какой-нибудь еды, повода перекинуться парой непристойных шуточек с женским полом, да и вообще всяческих приключений. Особым шиком считалось вскочить в теплушку, когда состав уже тронулся и набрал ход, схватившись за ремень или веревку, привязанную к прилаженной поперек дверного проема доске, подпрыгнуть, упереться ногами в платформу и, подтянувшись и перебирая руками, забраться по веревке внутрь. Очень рискованный трюк, но, как замечено очень давно и, к сожалению, не мной, молодые мужчины ощущают себя бессмертными и неуязвимыми.

На этот раз эшелон медленно тащился по местам, где совсем недавно прошли бои, через разрушенный и только что освобожденный Воронеж. Веселого вокруг было мало…

Отец, лишь месяц назад встретивший в Сталинграде свое двадцатичетырехлетие младший лейтенант, командир взвода противотанковых ружей (ПТР), как и всегда на фронте младшие офицеры – командиры взводов и рот, располагался вместе со своими бойцами, устроившись поближе к буржуйке. Отсыпался, добивал сухой паек, лениво исполнял командирские обязанности: осаживал чересчур расходившихся бойцов («эй там, полегче на поворотах!»), нес караульную службу. На остановках спрыгивал на землю размять ноги, пройтись вдоль эшелона, проверить часовых, которые в тулупах с поднятым воротом, обняв винтовки, дремали на открытых платформах с техникой.

В советском стрелковом полку начала 1943 года было совсем мало автомобилей, зато очень много лошадей: артиллерия, обозы – все на конной тяге. Были верховые лошади и у многих офицеров, в том числе и у отца. При первой же возможности он навещал свою Звездочку, ехавшую этим же эшелоном в теплушке вместе с другими лошадьми. Пегая в яблоках кобыла, почуяв хозяина, всхрапывала, выдохнув облачко белого пара, и нетерпеливо переступала копытами. Отец запускал руку в карман белого, местами вымазанного угольной пылью полушубка и, достав несколько кусочков сахара, полученного взамен положенной наркомовской нормы спирта (удивительно, но, даже пройдя Сталинград, отец все еще не пил), протягивал ладонь Звездочке, уже вытянувшей шею из открытой двери теплушки. Кобыла, нервно кося большими умными глазами, тепло и влажно дыша, осторожно брала губами куски сахара. В такие мгновения изрядно уже очерствевшая душа молодого фронтовика размягчалась, в памяти оживали воспоминания…

Толстый серый заяц нахально сидел в огороде, прямо посреди капустных рядов, и, придерживая передними лапами, догрызал кочерыжку, от удовольствия шевеля ушами. Пятилетний Толька затаился, стоя коленями на свежеструганой лавке у открытого окна, и едва дышал. Просторная крестьянская изба, срубленная отцом и дядьями – переселенцами из Вятской губернии (вятские ‒ ребята хваткие, семеро одного не боятся), на пригорке над речкой, в стороне от деревни, была залита ласковым светом ранней осени. В доме никого не было, кроме деда и бабки. Отец Иван Иванович, мать Анастасия Петровна, старшие братья – все спозаранок были кто в поле, кто на дворе, кто в кузнице, кто на мельнице.

Анастасия Петровна была второй женой Ивана Ивановича. Первая, подарив мужу шестерых детей, умерла родами. Иван Иванович горевал недолго и женился на молодой работнице – большому дому нужна была хозяйка. Анастасия Петровна тоже нарожала детишек, выжили четыре мальчика: Михаил, Григорий, Федор и младший – Толька. Иван Иванович не баловал молодую жену лаской: за всю совместную жизнь Анастасия Петровна не слышала от мужа доброго слова. Хорошо что почти не пил и руки не распускал. Было еще одно качество, отличавшее супруга: Иван Иванович, хотя и был мужиком работящим и хозяйственным, не был жаден до денег, о чем шла молва, и деревенские девчонки и мальчишки охотно шли в работники к рыжему Ивану.

Вот кто был страшным скрягой, так это родной брат Ивана Ивановича ‒ Михаил. Тот, не доверяя никому, все свои сбережения носил в широком поясе, который никогда не снимал. Как-то в конце лета Михаил возвращался из большого села Воскресенское, где по окончании крестьянской страды вовсю веселилась ярмарка, на которой, казалось, можно было купить все что угодно, хоть черта в ступе. Хорошо наторговав и крепко обмыв барыши, Михаил заснул по дороге назад и, упав с телеги, расшибся насмерть. Лошадь пришла домой одна, родные забеспокоились и начали поиски. Нашли его почему-то не сразу, и, так как стояла жара, когда обнаружили Михаила, по его телу уже ползали черви. Забрать пояс, набитый бумажными деньгами и золотыми червонцами, родственники то ли побрезговали, то ли убоялись греха. Так и похоронили…

«Ах ты, собачье мясо, повадился! – вполголоса проворчал неслышно подошедший сзади дед. – Погоди, сейчас мы его… – он уже пристраивал на подоконнике старенькую тульскую двустволку. – Ну давай, Толька, да смотри курок не дергай…» Так отец подстрелил своего первого зайца. К шестнадцати годам он стал уже настоящим охотником. Если было нужно, мог разбить о дерево голову зайцу-подранку, не испытывая особых переживаний.

Отец вырос на хуторе в многодетной семье крестьянина-единоличника (кулака, как выяснилось в 1934 году). Хотя его детские годы пришлись уже на начало двадцатых годов двадцатого века, память отца сохранила вполне патриархальные картинки крестьянского быта. Длинный обеденный стол со стоящим на нем большим закопченным чугунным горшком с парящей и источающей вкуснейший аромат кашей. Вся семья сидит за столом и с нетерпением ждет, пока дед, не спеша облизнув деревянную ложку, запустит ее в чугунок, в самую середину, туда, где плавает в золотистой лужице кусочек топленого масла. Только после этого остальные члены семьи, опять же по старшинству, могут приступать к еде. Маленькому Тольке доводилось иногда получать ложкой по лбу, пока он не научился, наконец, соблюдать установленный порядок. Или вот еще: рано опустившиеся позднеосенние промозглые сумерки, детвора умостилась на полатях под потолком, укрывшись тряпьем. В избе темно и тепло, в печи потрескивают дрова, отблеск огня выхватывает странные тени в углах. Дети с напряженным вниманием слушают лежащего на печи дедушку, неиссякаемый источник волшебных сказок и историй из жизни.

Отец с раннего детства сидел в седле. Совсем мальцом объезжал поля, следя, чтобы ребятишки и мужички из соседних деревень не озорничали. Уже подростком стал помогать Ивану Ивановичу в кузнице в качестве молотобойца, где окреп и налился немалой физической силой, а в душе его зародилась тяга к металлу и ко всяческим техническим приспособлениям.

Как-то раз Толька увидел как из леса, что за их домом, на косогоре, выезжает телега, на которой громоздится окованый сундук, доверху засыпанный спелой дикой вишней. Деревенские жители никак не могли смириться с тем, что земли, на которых испокон веку жили их предки, выкупили пришлые из северной губернии. Большое семейство чужаков расселилось тремя хуторами вдоль мелкой, но резвой речушки, которая, укрывшись в ивняке, петляла между причудливыми холмами. Переселенцы построили кузницу, водяную мельницу и скотный двор, обустроили пасеку, посадили фруктовый сад, короче говоря, обосновались крепко и надолго. Особенно хорошо жил Михаил, чей хутор называли не иначе как усадьба. Скота у Михаила было так много, что за его хутором образовалась даже так называемая «волчья яма», куда сбрасывали шкуры разделанных коров. Все это вызывало недобрые чувства у некоторых местных жителей. Не раз и не два Тольке приходилось спасаться бегством, удирая из деревни, куда он наведывался с балалайкой, чтобы покрасоваться перед девчонками.

Увидев воришек с сундуком вишни, Толька сильно ударил босыми пятками в бока лошади и поспешил на хутор. Узнав в чем дело, старшие братья побросали работу и вскочили на коней. Тут же решили устроить засаду у брода, в том месте, где глинистая колея круто спускается к реке по лугу, богато поросшему разнотравьем. Там было самое удобное место, чтобы подкараулить и в кровь отлупить незваных гостей, отбив охоту к чужому добру.

С тех пор пройдет всего около десяти лет, и деревенским представится возможность поквитаться с обидчиками: в стране будет объявлена кампания по раскулачиванию зажиточных крестьян. Все три хутора разорят, а их имущество передадут в колхоз. Кого-то из семейства Ершовых отправят на спецпоселение, кто-то сам сочтет за благо уехать налегке подальше от этих мест. Ну а двоюродный брат отца, малограмотный тридцатилетний Илья, после раскулачивания устроившийся было плотником в колхоз, против своей воли сделает своеобразную «политическую карьеру» и в конце концов удостоится чести быть расстрелянным на Бутовском полигоне в Москве за «контрреволюционную пропаганду среди заключенных».

Отдав все свое имущество в колхоз, Иван Иванович стал зарабатывать на жизнь, колеся по округе и строя водяные мельницы. С этого же времени он начал крепко выпивать. Отец же в возрасте шестнадцати лет покинул родные края и отправился работать плотником на строительство Магнитогорского металлургического комбината. Как теперь узнать, добровольно ли? Известно, что комбинат строился заключенными и так называемыми бойцами трудовых армий. Уже на стройке отец узнал, что Иван Иванович арестован и вместе с матерью и младшими сестрами сослан на спецпоселение. Все за ту же пресловутую «антисоветскую агитацию».

Тем не менее отцу нравилось на стройке. Огромные массы людей, объединенные одной грандиозной работой, обилие разнообразной техники, бешеный ритм жизни, новые люди, новые знакомства – все это разительно отличалось от всего, к чему отец привык с детства, возбуждало и рождало чувство сопричастности к жизни большой страны. Там же отец вступил в комсомол.

Очень неприятно об этом думать, но вновь и вновь встает передо мной вопрос: а не пришлось ли при этом отцу публично отрекаться от своего родителя – кулака-мироеда? Во всяком случае, эта процедура практиковалась тогда достаточно широко. Да, было объявлено: сын за отца не отвечает. Но неявно подразумевалось продолжение: при условии, что сын публично осудит преступления отца. Ох непростое это было время, и не нам судить.

В 1940 году отца призвали в Красную Армию. Неудивительно, что ловкий и сильный деревенский парень, к тому же толковый и непьющий, за полгода дослужился до старшины (наивысшее звание для солдата срочной службы) конной разведки в горно-стрелковой дивизии, дислоцированной в Закавказье, в Нахичевани. Отец был очень неплохим наездником, любил лошадей, и, видимо, поэтому командир полка доверил ему выезжать своего чистопородного жеребца. За что отец однажды и угодил на гауптвахту. Во время очередной выездки он решил взять барьер. Жеребец споткнулся, оба упали, и конь разодрал себе кожу на лбу. Бесценному жеребцу сделали «косметическую» операцию, ну а отца разгневанный командир посадил на пять суток.

Там же, в Закавказье, отец и узнал о том, что началась война. Но сразу на фронт не попал. Сначала в августе 1941 вместе с сослуживцами поучаствовал в походе Красной Армии в Иран (и куда только судьба не забросит простого русского мужика!). Иран запомнился отцу страшной жарой (спали, завернувшись в мокрые простыни) и напевными призывами к молитве муэдзинов с минаретов.

В сентябре дивизию перебросили на юг Украины, под Полтаву. Уже через три дня после выгрузки из эшелона, 207-й стрелковый полк, в котором служил отец, вступил в бой, который с отрезвляющей жестокостью продемонстрировал всю разницу между довоенной пропагандой и реальной войной – в течение суток полк лишился почти всех офицеров.

Потянулись мучительные дни и месяцы отступления от Днепра до Дона. Отступали, но не бежали! Боевые приказы и журнал боевых действий 207-го стрелкового полка конца 1941 – первой половины 1942 года изобилуют записями: «приказываю атаковать и овладеть рубежом северная окраина села...», «ввиду превосходящих сил противника совершить марш и занять новый рубеж обороны южнее рощи...» и так далее, и тому подобное.

С тяжелыми боями отходили от деревни к роще, от рощи к высотке, теряя людей и вооружение. И окапывались, окапывались, окапывались.

Иногда полку удавалось проводить успешные наступательные операции локального характера, и уже в марте 1942 года полк представили к награде. Ну а в перерывах между боями, в дни затишья (бывало, оказывается, и такое даже в первые месяцы войны), бойцы и командиры не только занимались окопными работами, починкой обуви, стрижкой и помывкой личного состава, но и находили время и возможность «морально разложиться» с местным женским населением. Так, в селе Шебекино, что под Белгородом, где полк в начале 1942 года задержался на некоторое время, товарищи командиры под гармошку катали на санях своих подруг, бабоньки беспрепятственно проходили все посты, чтобы пронести угощения ухажерам прямо на передовые позиции. Наконец дело дошло до разбирательства высокой дивизионной комиссией, по результатам которой были приняты суровые меры дисциплинарного характера – кому-то объявили выговор, кого-то посадили под домашний арест. Штрафные подразделения в Красной Армии тогда еще не были учреждены, да и сами люди еще не успели очерстветь и ожесточиться от ужасов войны.

Командуя взводом конной разведки, отец не ходил в атаки и, видимо, поэтому, несмотря на тяжелую обстановку на фронте, в первый раз был серьезно ранен (когда потребовалась госпитализация) только в ноябре 1942 года в боях под Клетской. Легкие ранения отец обычно перевязывал себе сам, оставаясь в строю, как и большинство его товарищей: кости целы, мясо нарастёт. Конечно, были и такие, кто, даже получив пустяковую царапину, голосил, звал санитара и требовал эвакуации с поля боя. По словам отца, их не уважали.

После госпиталя отца направили на армейские курсы младших лейтенантов, командиров взводов противотанковых ружей, – Красной Армии нужно было срочно восполнять потерю кадровых офицеров. На курсах занимался с удовольствием и прилежанием. Прочно, на всю жизнь, заучил он тактико-технические характеристики немецких танков, уставы и наставления. Десятилетия спустя отец без запинки называл мне толщину брони и расположение мертвых зон приборов наблюдения различных типов танков. Старательно постигал мелочи, которые быстрее помогли бы стать ему настоящим офицером: до конца ничего не доедать, чтобы солдаты не подумали, что голоден; в руках ничего больше чемодана не носить, прочие тому подобные нюансы, понятные только кадровым военным. Удивительно, что такие мысли приходили отцу в голову в те тяжелейшие дни! Что это – легкомыслие молодости? Твердая уверенность, что враг будет разбит и победа будет за нами?

Окончив курс, получив кубарь в петлицы (младший лейтенант) и взвод ПТР под свою команду, в начале 1943 года отец вернулся в родной полк, который как раз выбивал фрицев с Мамаева кургана в Сталинграде. В общем, в феврале 1943 года отец, молодой, толковый и старательный офицер, был полон жизни и планов на будущее молодым, толковым и старательным офицером.

Глава вторая

В теплушке обсуждали последние новости: в начале 1943 года снова ввели погоны, как в царской армии. Для поколения, воспитанного на фильмах и книгах о Гражданской войне и героических боях Красной Армии против «золотопогонников», это было странно и непонятно.

Было и другое, заставляющее задуматься: отмена института комиссаров. К началу войны во всех подразделениях РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии), начиная с роты, существовали должности политических руководителей – политруков и комиссаров. Их задача была «проводить линию партии», следить за настроениями в частях и докладывать вышестоящему партийному начальству. Будучи формально командирами, комиссары не имели серьезной военной подготовки, но по своему статусу были равны в правах с командирами подразделений и частей, что имело катастрофические последствия в начальный период войны: зачастую комиссары игнорировали доводы строевых командиров и требовали, а иногда и принимали командование на себя, исполняя волю партии: «Только вперед!», «За Родину, за Сталина!», «Ни шагу назад!», что приводило к неоправданным потерям. К концу 1942 года это стало очевидно даже высшему военно-политическому руководству Советского Союза, что вылилось в решение упразднить институт комиссаров, который заменялся институтом заместителей командиров по политической части (который просуществовал до самого конца Советского Союза). Суть была в том, что, сохраняя за собой пропагандистско-осведомительские функции, замполиты отныне не имели права вмешиваться в деятельность строевых командиров, им запрещалось поднимать бойцов в атаку. Как говорилось в приказе, «для укрепления принципа единоначалия в армии».

Однажды на полустанке вдоль эшелона побежали посыльные, передавая приказ командира полка: всем подразделениям построиться возле вагонов для оглашения какого-то приказа. Как оказалось, на этот раз речь шла не об ужесточении наказания за халатность, паникерство или трусость, командование не информировало личный состав о чрезвычайном происшествии, произошедшем где-то у соседей. На этот раз повод был очень даже приятный. Командир полка перед строем зачитал приказ о присвоении их армии и дивизии звания гвардейской за подвиги, совершенные в боях под Сталинградом. Теперь их армия именовалась «6-я гвардейская», дивизия – «51-я гвардейская», ну а их полк назывался уже не 207-м стрелковым, а 156-м гвардейским стрелковым полком. Вручение гвардейского знамени и прочие формальности откладывались до прибытия на место назначения, а пока командир от всей души благодарил личный состав за службу. Был отдан приказ всем офицерам привести обмундирование в порядок (легко сказать!), надеть правительственные награды (а у кого они есть-то?) и собраться в штабном вагоне. Ну а солдатам и младшим командирам – выдать по двойной наркомовской норме.

В битком набитом штабном вагоне командир еще раз поздравил офицеров и предложил наполнить кружки. Первый тост выпили не чокаясь, помолчали, вспомнили каждый свое. Некоторых офицеров полка отец знал еще с довоенного времени, со срочной службы. Но многих уже не было… Постепенно, под воздействием алкоголя, людей отпускало, лица раскраснелись, языки развязались. Офицеры стали расспрашивать, что теперь изменится в их жизни и службе. Замполит рассказал, что денежное довольствие повысят, ко всем званиям добавят приставку «гвардии», а также полагается гвардейский нагрудный знак. Командир добавил, что полк усилят автоматчиками, артиллерией и бронебойщиками. Но и требовать с него будут вдвойне, а он – с каждого из здесь присутствующих и все три шкуры спустит, если потребуется. За то и выпили…

Так, ни шатко ни валко, подолгу простаивая на полустанках ‒ эшелон не литерный, армия выведена в резерв, тащились от Сталинграда до Ельца (около 800 км) почти месяц, прибыв к месту назначения в начале марта.

Посреди ночи состав дернулся и затих. В теплушке, в которой ехал отец, повисла тишина, оглашаемая лишь переливами здорового мужского храпа. Свернувшись калачиком, спал у потухшей буржуйки дежурный боец. Дверь теплушки с грохотом отъехала в сторону, впустив клубы морозного пара, и веселый голос с улицы крикнул: «Эй, бронебойщики, кончай ночевать! Выходи строиться, приехали!» Никто из спящих на нарах не пошевелился, только чей-то жалобный голос попросил: «Затвори воротину, падла! Холодно же!» Отец всхрапнул во сне и натянул на ухо прожженную шинелишку. Довольно долго было тихо, затем в проеме двери показалась чья-то голова и голосом командира полка поинтересовалась: «А тебе что, Ершов, как обычно, особое приглашение нужно? Я могу выписать. Суток на десять устроит?» Судя по интонации, это было далеко не первое приглашение, которое он обещал «выписать», обходя эшелон. Отец подпрыгнул как ужаленный, оставив клок волос, примерзших за ночь к стенке теплушки.

«Взвод, подъем!» – просипел он непослушными со сна губами и зашарил вокруг себя, ища ремень с портупеей. Соскочив на ледяные доски пола, слегка забросанные сеном, запрыгал на одной ноге, натягивая сапог. «Подъем, была команда! – заорал отец, уже окончательно проснувшись. – Выходи строиться с оружием и вещами! Кому тяжело вставать, я могу помочь! Будете у меня по морозу с голой задницей скакать!» За спиной у отца кто-то из пожилых сокрушенно проворчал: «И шо это за жизнь с нашим лейтенантом? Тильки лягешь – пиднимайсь! Тильки встанешь – пидривняйсь!» Бойцы засмеялись, без должного почтения поглядывая на молодого командира. Отец сделал вид, что не расслышал.

Построились, пересчитались – и шагом марш по заснеженной дороге, подгоняемые свистом пурги, среди сугробов, под высоким звездным небом. Куда, зачем – солдату не докладывают. Отец, хотя и был офицером, но на своей должности «Ваньки-взводного» видел ненамного дальше солдатского сапога. Понемногу, гарцуя на застоявшейся Звездочке вдоль колонны, выяснил – приказ идти на Курск, причем со строжайшим соблюдением светомаскировки: только по ночам, ни курить, ни костры разводить не разрешается. К рассвету всё: техника, обозы, лошади и личный состав – должны быть укрыты по лесам. Приучил-таки за два года войны немецкий Фриц русского Ивана к кое-какому порядку! Да вот только какие здесь леса? Так, лесополосы. Ночи хотя в начале марта еще и достаточно длинны, но, пока найдешь подходящее место для дневки, пока угнездишься, пару законных часов сна долой. Да и то сказать, какой сон на снегу? Кто смог – тот поспал, кто не смог – спи на ходу.

Кстати, привычка ночевать под открытым небом осталась у отца на всю жизнь. Сколько себя помню, ни разу не брали мы на рыбалку палатку. И ведь нельзя сказать чтобы мучились. Отец умел как-то все устроить: лапника подстелить или соломы, костер наладить, чтобы до утра грел, завернуться в брезент, примоститься на надувной лодке – словом, летом или осенью, в вёдро или в дождь, в поле или в лесу мы спали в тепле и с комфортом. Что оставалось неизменным – это топор под головой у отца…

Пешие марши для пехоты – дело привычное. Так, наматывая на сапоги километр за километром, в одну из ночей прошагали через улицы Курска, заваленные битым кирпичом и перегороженные изуродованной и обгоревшей техникой.

Примерно через три недели после начала марша, уже в конце марта, прямо посреди ровного, как стол, заснеженного поля – приказ: «Стой! Окапываться!» Тоже дело понятное – любое передвижение войск вблизи переднего края заканчивается этой командой. Достали малые саперные лопатки, начали ковырять в мерзлой земле индивидуальные укрытия. Окопались, забились по щелям, по норам. Немца не видать. Подвезли на санях шанцевый инструмент – большие саперные лопаты, кирки, топоры, пилы, приехали начальники с большими звездами на погонах и с картами в руках, осмотрелись вокруг, дали указания. Стало понятно, что полк становится в оборону, причем надолго, и на ближайшее время бойцы и командиры полка превращаются в артель землекопов и плотников. По всем признакам выходило, что на их участке начальство очень опасалось немецких танков: рыли противотанковые рвы, минировали местность, строили блиндажи в три наката, за траншеями пехоты потели артиллеристы, зарывая свои пушчонки в землю. Ну что ж, копать – не воевать. Тем более в тылу, когда до немца, по слухам, километров пятнадцать, обед по расписанию, ночевать можно в землянках, а не в чистом поле. Что еще нужно солдату?

В конце весны в изрядно поредевший в сталинградских боях полк стало поступать пополнение из молоденьких деревенских ребят, мобилизованных в недавно освобожденных деревнях Курской области. Глядя на парнишек, обмундированных в новую плохо сидевшую форму с погонами, отец снисходительно посмеивался: «Товарищ политручок, докладывает Ванюшка-приписничок. Разрешите отлучиться к матушке под бочок?»

Очень много мороки было с пополнением из Средней Азии, едва владевшим русским языком:

‒ Солдат, кем работал до войны?

‒ Лёдщиком, товарищ лейтенант.

‒ Как летчиком?! Что ты болтаешь! Ты же по-русски еле говоришь!

‒ Э, зачем болтаешь? Лёдщиком работал! На ишаке лёд в магазин возил!

По мере того, как земляные работы продвигались к своему завершению, уже ближе к лету, в полку началась плановая боевая подготовка – дело, невиданное отцом в армии с начала войны. Он со своим взводом совершал марш-броски, ходил на стрельбище, проводил занятия по тактике. И снова отец обратил внимание, что упор делается на противотанковую подготовку. Ну ладно им-то, бронебойщикам, сам Бог велел изучать тактико-технические характеристики новейших немецких танков – тяжелых «тигров» и средних «пантер», которых еще никто в глаза не видывал. Но и с обычной пехотой проводили занятия по преодолению танкобоязни: наши тридцатьчетверки обкатывали бойцов, сидящих в окопах, солдаты много и упорно тренировались бросать противотанковые гранаты. Пехотинцам рассказывали о существовании у танков мертвых зон, не просматривавшихся экипажами через приборы наблюдения, о том, что чем ближе ты к танку, тем безопаснее.

Судя по всему, дело ожидалось нешуточное. Так, в почти мирных хлопотах, пролетел июнь 1943 года. Позиции, где окопались бойцы 156-го гвардейского стрелкового полка, находились километрах в двух южнее села Лучки, выбеленные и крытые соломой хаты которого протянулись вдоль небольшой возвышенности. Слева, за балкой, с севера на юг протянулась железнодорожная насыпь. Где-то справа, за полями, была деревня Яковлево, от которой на юг, в сторону Белгорода, уходила грейдерная дорога. Впереди, до самого горизонта, колыхались под теплым летним ветром заросшие несжатой рожью и разнотравьем колхозные поля, здесь и там изрезанные глубокими балками, заболоченными понизу и заросшими по краям кустарником.

Сидя на бруствере окопа, отец устало покуривал, наслаждаясь закатом на исходе погожего летнего дня. Тишиной и покоем было наполнено бесконечное пространство под высоким небом с белоснежными, чуть тронутыми розовым облаками. Быть может, здесь, на Белгородчине, как нигде в России, русский человек чувствует себя тихо и покойно, словно младенец, задремавший у изобильной материнской груди. Ласковый ветерок осторожно трогал каштановые, чуть вьющиеся волосы отца. Он расстегнул ворот заскорузлой и побелевшей от пота гимнастерки, ладно сидевшей на плотном теле. Крепкий затылок, выбритый под «полубокс», мускулистая шея и кисти рук его были дочерна выжжены солнцем, проем расстегнутого ворота гимнастерки обнажал молочно-белую грудь – профессиональный «загар» военного человека, в любую погоду обязанного быть одетым, что называется, по форме. Очень прямой и открытый взгляд серых глаз отца еще не был столь холодным и тяжелым, как в зрелые годы, но, несомненно, это был уже взгляд физически сильного и уверенного в себе молодого человека с твердым характером. Отец вдавил большим пальцем окурок в землю и повел правым плечом: «Эх, вот так бы еще «повоевать» чуток – и айда домой!»

А в это время, на удалении всего нескольких десятков километров, с каждым днем и часом наливалась свинцом и сталью умная и безжалостная сила. В Белгороде и его окрестностях, на железнодорожных станциях, день и ночь разгружались эшелоны с войсками и техникой. Тяжело сползали с платформ огромные угловатые танки с необычно длинными стволами орудий. Солдатские кабаки заполнили рослые нагловатые парни в форме с эмблемами танковых дивизий Das Reich, Leibstandarte Adolf Hitler, Totenkopf и надписью на пряжках: «Meine Ehre heisst Treue» («Моя честь – это верность»). Немецкая солдатня, завшивевшая и потрепанная в зимних боях, поглядывала на них с завистью и ревностью. Еще бы! Waffen SS ‒ элитные войска! Личная гвардия Гитлера! Им даже церковь запрещается посещать, их бог – фюрер…

Глава третья

Погода в начале июля установилась жаркая и дождливая. Днем парило, где-то очень высоко в выцветшем небе заливался нежными трелями жаворонок, ближе к вечеру стрижи начинали носиться по-над самой землей, и вот вдруг с потемневшего, погромыхивающего неба ливнем проливался короткий летний дождь. Омытый, моментально раскисший масляный чернозем до утра дышал дурманящим влажным теплом.

Бойцы спали в траншеях, укрывшись шинелями и плащ-палатками. Вот уже несколько дней как полк вернулся с учений в тыловом районе – был получен приказ о полной боевой готовности, покидать передовые позиции строго-настрого запрещено. Прошедшие учения завершились стрельбами, по результатам которых многие однополчане отца были поощрены командованием, а особо отличившиеся даже награждены боевыми орденами и медалями – неслыханное дело! Отец же, хотя и встретил войну с грудью, увешанной многочисленными знаками отличия, среди которых был и «За отличную стрельбу РККА», боевых наград пока не имел.

Сейчас он стоял, облокотившись о бруствер у входа в блиндаж, вслушиваясь и всматриваясь в ночное небо на горизонте. С вечера на первой линии обороны шел бой. Отдаленная канонада не смолкала, то усиливаясь, то затихая, хотя уже перевалило за полночь. Отец вдруг почувствовал, как вздрогнула и поехала земля под ногами. Сзади лопнул и туго ударил по ушам воздух, разом наполнившийся адским ревом, по стенкам траншеи заструилась земля. Небо над головой прочертила одна, вторая, третья ярко-желтая полоса, и вот уже весь небосвод озарился ослепительным мерцающим светом. На горизонте, далеко впереди, вспыхнули разрозненные огни, уже через мгновение слившиеся в пылающую полосу. Донеслись далекие раскаты. Отец взглянул на светящийся циферблат трофейных часов, которые он носил по-особому, на внутренней стороне запястья: два часа ночи. Рядом с ним в траншее, молча запрокинув голову, стояли люди в военной форме, напуганные, взволнованные и завороженные происходящим. Многие из них видели такую массированную артподготовку впервые, а некоторым вскоре предстоял их первый бой. Сердце сжалось и заныло от тяжелого предчувствия. Как и все, отец страшился смерти, но гораздо больше он боялся, что его молодое, сильное тело, так нравящееся женщинам, несмотря на испещренное оспинами лицо, будет обезображено, покалечено. Нет, уж пусть лучше сразу…

Тянулись минута за минутой, дьявольский оркестр смерти продолжал завывать и грохотать, потрясая землю и души. Строго в соответствии с партитурой вступали и умолкали новые инструменты, повинуясь воле невидимого дирижера. Вдруг рев и грохот разом ослабли, стихли, медленно погасло небо над головой, и только горизонт впереди продолжал подсвечиваться всполохами далеких пожаров. Отец снова посмотрел на часы: два тридцать. Бойцы стали расходиться, снова устраиваясь для сна в траншеях и щелях. Подбежал посыльный и передал приказ командира полка: «Всем командирам подразделений проверить боеготовность». Отец привычным усилием собрался, вернул себя в служивое тело командира взвода и не спеша пошел по траншее, проверяя дежурные расчеты и часовых, переступая через спящих, похлопывая бойцов по спине и грубовато пошучивая.

Уже совсем растаяла короткая июльская ночь, небо прояснилось, и все вокруг окрасилось яркими красками летнего дня, когда над безоблачным горизонтом снова поднялись столбы пыли и дыма, донеслись далекие раскаты канонады. Начался новый день войны – 5 июля 1943 года.

Отец увидел высоко в небе приближающиеся черные точки и услышал низкий гул самолетов. «Воздух!» – затопали сапоги, люди прыгали в траншеи, забивались в укрытия, вырытые под брустверами.

Как вспоминает очевидец: «Через несколько минут все небо было в безраздельной власти немецких пикирующих бомбардировщиков. Они то летали друг за другом по замкнутому кольцу, то вытягивались вереницей. Потом снова вертелись в хороводе, поочередно сбрасывая бомбы. Десятки таких хороводов кружились в небе. И снизу к ним вздымались столбы земли и пламени, летели куски орудийных лафетов, бревна...»

Оглушенные и ошеломленные, люди с трудом приходили в себя в промежутках между бомбардировками. Окутанные клубами пыли и дыма, откапывались сами и выкапывали товарищей, живых и мертвых, откашливались, отряхивались, прислушивались к звукам яростного боя на первом рубеже обороны. Они, эти звуки, приближались с каждым часом, становясь все отчетливее. Уже к полудню теплый ветер донес запах гари, горизонт впереди затянуло дымом. Часам к четырем, когда удушливая жара и ожидание стали уже совсем невыносимыми, из ржаного поля перед позициями стали появляться, по одному и небольшими группами, бойцы ‒ смертельно уставшие, грязные, многие перевязанные окровавленными бинтами.

В одном из них, с «дегтярем» на плече, отец узнал пулеметчика Богатырева из третьего батальона, приданного на усиление войскам первого рубежа обороны у села Берёзов. Андрей Богатырев был чуть постарше отца, родом из Архангельской области и, как все северные люди, обычно сдержан и немногословен. Командиры всегда выделяли бойцов, имевших боевой и житейский опыт, старались опираться на них в бою и при обучении зеленых новобранцев. Жадными глотками опустошив протянутую фляжку с водой, присев на ящик из-под снарядов и закурив, Андрей как бы нехотя, глядя куда-то в сторону, рассказал, что батальон вступил в бой ранним утром, немец прет танками и пехотой на бронетранспортерах, лупит пушками и утюжит позиции «лаптежниками». Он со своим вторым номером, пока были патроны, отсекал пехоту, пропуская танки, сколько положил фрицев, не знает, должно быть, много. Держались, пока немцы не уничтожили всю артиллерию, в общем, батальон полег почти полностью, немцы прорвали первую линию обороны и скоро должны быть здесь…

К вечеру авианалеты прекратились, жара начала спадать. Стоявшее еще высоко июльское солнце с трудом пробивалось сквозь пелену пыли и дыма, окутавшую все вокруг. В бинокль отец увидел, что километрах в двух справа, перед позициями учебного батальона и 154-го гвардейского стрелкового полка, обороняющего Яковлево, в просветах между клочьями дыма, стелющегося по земле, вдруг появился черный силуэт танка, медленно ползущего вперед. Потом еще один, и еще, и еще. Передний танк остановился, из его длинного ствола блеснула вспышка, и тут же послышался звук выстрела танкового орудия. «Немцы!» – гимнастерка на спине мгновенно взмокла. Несколько ближних танков почти одновременно повернули вправо и, отделившись от основной группы, двинулись прямо на позиции полка. «К бою!» – послышалась команда, на разные голоса передаваемая по траншее, бойцы прильнули к брустверам, напряженно вглядываясь, сжимая оружие, готовые в любую секунду открыть огонь.

Когда головной танк приблизился метров на триста, сзади забухали сорокапятки. Танк прошел еще метров пятьдесят, потом как-то тяжело подпрыгнул, скособочился, снизу повалили густые клубы черного дыма. «Противотанковая мина, – подумал отец и увидел, как второй танк, пытаясь обойти подбитый, подставил борт и тут же резко повернулся, разматывая гусеницу, – грамотно бьет артиллерия». Оставшиеся попятились, оглушительно стреляя на ходу из орудий. Танки, наступавшие на Яковлево, тоже вскоре отошли, оставив на поле несколько горящих машин.

Нервное напряжение, охватившее людей в окопах, немного спало, бойцы заулыбались, возбужденно обмениваясь репликами. В блиндаже командира батальона запищал зуммер полевого телефона – штабы требовали докладов.

В эту короткую ночь на позициях 156-го гвардейского полка никто не спал. Бойцы орудовали саперными лопатками, восстанавливая разрушенные ячейки и окопы; санинструктор, сержант Тарасов, перевязывал и отправлял раненых в медсанбат. Старшина принес кашу в термосах, и бойцы, гремя котелками, толпились вокруг него, возбужденно обмениваясь впечатлениями прошедшего дня.

Немецкие танки отошли совсем недалеко, метров на пятьсот-шестьсот: на таком расстоянии советская противотанковая артиллерия была бессильна против «тигров». Всю ночь был слышен гул двигателей и лязг гусениц подходившей немецкой бронетехники. Наблюдатели докладывали о подозрительном шевелении во ржи, прямо перед окопами. Наша и немецкая артиллерия обменивались одиночными выстрелами, ведя беспокоящий огонь. Над позициями расчерчивали трассерами ночную мглу дежурные пулеметчики. Было ясно, что новой атаки можно ожидать в любую минуту.

С рассветом немцы опять начали бомбить. Снова ходуном ходила земля под ногами, сбивал с ног и рвал барабанные перепонки злой воздух, летели вверх комья, клочья, бревна, орудийные колеса. Особенно доставалось артиллеристам, чьи закопанные в землю 45-миллиметровые противотанковые орудия располагались позади позиций пехоты. Не успев прийти в себя от последнего разрыва бомбы, отец услышал чей-то крик: «Танки!» Он выглянул из окопа и похолодел: всего в двухстах-трехстах метрах впереди прямо на него неумолимо надвигалось много, очень много лязгающих гусеницами танков и бронетранспортеров. Такую танковую атаку отец еще не видел за все два года на фронте. А ведь ему предстоял, по сути, первый серьезный бой в новой должности командира взвода бронебойщиков! Справится ли?

После окончания курсов младших лейтенантов отец получил назначение в роту противотанковых ружей 156-го гвардейского полка, которой командовал старший лейтенант Василий Гуглин, ровесник отца. Василий был кадровым офицером, служил в армии с 1938 года и отмечался начальством как храбрый, инициативный и грамотный командир. Отец внимательно присматривался к старшему лейтенанту, стараясь учиться приемам и методам организации противотанкового боя.

Пригнувшись, отец побежал вдоль траншеи: «Так, хлопцы, не дрейфь, танки подпускать на сто-сто пятьдесят метров, бить по ходовой и смотровым щелям, в лоб ты его не возьмешь! После двух-трех выстрелов менять позицию!» Но его уже никто не слышал: первые номера расчетов прильнули к прицелам, до боли сжав побелевшими пальцами пистолетные рукоятки ПТР. Вдруг где-то совсем рядом громыхнуло противотанковое ружье, подняв клубы пыли, – у кого-то из молодых бронебойщиков не выдержали нервы. Отец выругался и бросился по траншее к бестолковому расчету – надо хотя бы подсказать, чтобы сменили позицию. Да и ввалить не помешает за паникерство. А кругом уже все стреляло, извергая пламя и грохот. Бой начался. Остальные расчеты ПТР действовали более хладнокровно и, выждав, сосредоточенным огнем остановили вырвавшийся вперед танк, чуть позже подожгли несколько бронетранспортеров с пехотой.

Совсем немного не добежав до позиции расчета-торопыги, отец был сбит наземь ударной волной от близкого разрыва, а когда вскочил на ноги, то увидел дымящуюся воронку, вертикально торчащий из земли ствол бронебойного ружья и совсем новый сапог с даже не стоптанным еще каблуком. А также приближающийся бронетранспортер, то появляющийся, то исчезающий в клочьях дыма. Тяжело дыша, встав на колени, отец руками выкопал ПТР из земли, продул затвор, установил ружье на сошки. Поискав глазами, подобрал с земли 14,5-миллиметровый патрон с бронебойно-зажигательной пулей, вложил в приемное окно, передернул затвор и прильнул к прицелу.

Немецкий бронетранспортер был уже недалеко, двигался довольно быстро и немного наискосок. Отец вынес точку прицеливания примерно на полкорпуса вперед, затаил дыхание и плавно нажал на спуск. Ружье громыхнуло, ослепив вспышкой и больно ударив прикладом в плечо. Отец проводил взглядом линию трассера, которая протянулась к двигавшемуся навстречу ей темному силуэту, пока они не встретились. Бронетранспортер клюнул носом и встал, из моторного отделения показались языки пламени, а сверху, через борта, на землю посыпались черные фигурки людей. Ползущий чуть левее горящего броневика танк остановился и начал поворачивать башню.

«Так, надо уходить, пока не накрыли», – отец спрыгнул в траншею и лоб в лоб столкнулся с сержантом Василием Маслаковым. Сзади него согнулся под тяжестью ПТР его второй номер. Маслаков был уже в годах (в июле 1943 года ему было 36 лет), воевал с отцом еще со Сталинграда. Как и все «сталинградцы», они держались вместе, несколько обособленно и с чувством собственного превосходства: как-никак они победители – явление в Красной Армии в ту пору новое и непривычное. Лицо Маслакова под каской было черным от грязи и копоти, как у шахтера, мокрая от пота гимнастерка облепила тело.

– Ну как?

– Нормально… Командира второго взвода лейтенанта Сакульева убило, я за него…

– Понятно… Ну давай!

– Давай!

И, развернувшись, они побежали по траншее в разные стороны. Не успел отец сделать несколько шагов, как его опять сбило с ног и засыпало комьями земли от близкого разрыва.

Первое, что он увидел, когда открыл глаза и сознание стало медленно возвращаться, – это танк с белым крестом на башне, совсем близко, прямо по ходу траншеи. «Закусив» левую гусеницу и лязгая правой, танк медленно поворачивался на одном месте, срывая дерн, ломая, как спички, и перемалывая в щепки толстые бревна, оставляя справа от себя словно циркулем расчерченную, плотно утрамбованную, аккуратную площадку – там, где только что был наблюдательный пункт командира батальона.

Отец увидел, как откуда-то прямо из-под гусениц вынырнул невысокого роста боец с автоматом за спиной и какими-то тряпками в руках – похоже, ватники. Боец, изловчившись и ухватившись за кронштейны крепления запасных топливных баков на корме танка, забрался сзади на трансмиссию и запрыгнул на башню. Бросил один ватник на щель прицела орудия, второй, свесившись с башни, бросил на люк механика-водителя и тут же кубарем скатился на землю. Танк дернулся, замер на месте, окутался синими клубами выхлопных газов и начал вращать башней, бешено поливая свинцом все вокруг из спаренного пулемета. Через некоторое время люк командирской башенки немного приоткрылся и в нем показалась рука в черном комбинезоне, шарившая по поверхности башни и безуспешно пытавшаяся дотянуться до ватника. Затем люк открылся еще немного, и в нем показалась голова танкиста в черной пилотке и наушниках. В тот же момент сразу несколько очередей с разных сторон разнесли в клочья голову танкиста, и его тело медленно сползло обратно в люк. Снова на башню вскочил все тот же невысокий боец и, вставив во все еще открытый люк ствол автомата, дал туда длинную очередь, после чего одну за другой бросил в люк две противопехотные гранаты. Он не успел еще спрыгнуть на землю, когда раздался страшный взрыв – это сдетонировал боекомплект танка.

Глава четвертая

Трудно подобрать слова, даже представить то, что творилось на позициях 156-го гвардейского полка в то утро. К счастью, сохранились свидетельства очевидцев.

Из журнала боевых действий 156 гв сп за 6.7.43 г.: «Противник подошел танками и пехотой к обороне полка. С 7-00 начала действовать авиация противника, более 100 самолетов. Бомбежка продолжалась беспрерывно до 18-19 часов. Не давая возможности поднять голову, подошли вплотную к линии обороны полка танки и пехота противника (до 60 танков). С 15-00 6.7 начался отход (беспорядочный)».

Из журнала боевых действий 51 гв сд за 6.7.43 г.: «Противник... танками ворвался на передний край с танковыми десантами и автоматчиками, наступающими за танками, завязался траншейный бой... Бомбардировочная авиация противника в течение всего светлого времени неперывно на низкой высоте бомбила и штурмовала позиции пехоты, огневые позиции артиллерии и пути подвоза... потери в материальной части артиллерии до 80%, а в живой силе до 60% нанесены авиацией противника».

Рядовой Ги Сайер из 8-го взвода 5-й роты гренадерского полка Grossdeutschland дивизии Leibstandarte Adolf Hitler вспоминает: «Впереди, за позициями русских, немецкая авиация бомбила довольно крупное село. От огромных пожарищ по земле на расстоянии пятидесяти метров стелился дым. Я заправил в магазин пулемета вторую ленту. Ветеран (первый номер пулеметного расчета. – В.Е.) безостановочно палил по живым и мертвым людям, укрывшимся в передовых окопах советских войск... Что было дальше, я почти ничего не помню. Лишь отдельные моменты всплывают в моей памяти. Трудно вспомнить, что происходит, когда ты ни о чем не думаешь, не пытаешься что-либо предвидеть или понять, когда под стальной каской одна пустая голова и пара глаз, остекленевших, как глаза животного, столкнувшегося со смертельной опасностью. В голове звучат взрывы: одни ближе, другие дальше, одни сильнее, другие слабее, слышатся крики обезумевших людей… Слышатся и стоны раненых, тех, кто умирает в муках, взирая на свое изувеченное тело, панические крики солдат, которые бегут, не разбирая дороги. Мелькают в сознании наводящие ужас зрелища: внутренности, которые тянутся от одного мертвеца к другому, дымящиеся орудия, напоминающие разделанных животных... Офицеры и фельдфебели среди всего этого ужаса проводят перегруппировку взводов и рот…

...Развороченная земля сотрясалась от взрыва мин, останавливавших танки или осыпавших осколками пехотинцев. Танк, а за ним еще два подошли близко к нам, направляясь к позициям врага, которые мы уже обстреливали в течение нескольких минут. И вот танк уже переходит траншею, в которой полно трупов русских солдат. Через кровавое месиво проходит второй, а затем и третий танк. К их гусеницам пристали остатки человеческих тел, от вида которых наш фельдфебель непроизвольно вскрикнул. Молодые солдаты, которые до сих пор знали только удовольствия казарменной жизни, поняли наконец, какова действительность… Позади появлялись новые танки. Они подминали под себя молодые деревца и кусты и шли прямо на отряды пехоты. Пехотинцы разбегались, освобождая им путь. Если где-то на земле лежали раненые, значит, им крупно не повезло…»

Ветеран 51-й гвардейской стрелковой дивизии автоматчик A.C. Редькин (это был его первый бой): «Примерно часов до одиннадцати, может, чуть больше, мы держали свои рубежи. А потом начался ад. Налетело несколько десятков бомбардировщиков. Минут 30–40 они непрерывно утюжили наши позиции. Тот, кто хотя бы раз побывал под бомбежкой, меня поймет. Чтобы выдержать ее, надо иметь железные нервы. Сначала слышишь нарастающий гул десятков самолетов, потом пронзительный свист падающих бомб. Кажется, все они летят прямо на тебя, инстинктивно вжимаешься в дно своего окопа. Земля под тобой начинает ходить ходуном, все сливается в сплошной гул и уханье. Чувство реальности и времени теряешь. Нас учили, что спасение от бомб – земля-матушка. До начала немецкого наступления мы, когда копали окопы, рыли в них «лисьи норы» — боковые углубления. В этих убежищах мы и должны были спасаться. Действительно они нас часто выручали, но когда рядом разрывается бомба килограмм 50 или 100, человека в этой норе полностью засыпает. Если в тот момент рядом нет никого, убежище становится его могилой. Бомбили нас здорово, даже после падения последней бомбы какое-то время слышался шелест падающей земли и кусков бревен, из которых делали накаты блиндажей и дзотов…

…Потом пошли танки. Пехота без поддержки артиллерии танковые атаки выдерживала редко. От бронированных громадин одно спасение — мины и пушки. Наши минные поля немецкая авиация к тому времени подняла на воздух, я сам видел, как механики-водители танков, шедших впереди, старались вести машины по воронкам или близко к ним. Знали, что рядом с воронкой мин быть не может. Танки шли, а наша артиллерия все молчала. Казалось, прошла вечность. Непонятная тишина длилось, наверное, пять-десять минут, я потом понял, что «пушкари» ждали подходящую дистанцию.

Несколько танков с ходу все-таки проскочили через окопы, начался бой в траншеях и в глубине обороны батальона. Один танк шел к моему окопу, смотрю, какой-то сержант подполз с боку и бутылкой поджег его. Сразу вспыхнуло моторное отделение за башней. Танк прошел еще метров семьдесят и встал, но экипаж верхний люк не открывал. Сержант бросил еще одну бутылку, она разбилась на крыше башни, и тут фашисты полезли, как тараканы из банки. Один танкист в черной форме спрыгнул на землю прямо с башни, но я его сразу уложил из своего ППШ. По другому фашисту кто-то дал очередь, он и повис на люке. Я продолжал стрелять по приближавшейся пехоте. Когда смотришь в прицел, они все как игрушечные фигурки кажутся, запомнил, что двое вскинули руки вверх и упали, наверное, это я в них попал. Когда патроны закончились, начал искать диск. Несколько раз чуть взрывом не накрыло, в ушах зазвенело. Рядом со мной стоял расчет ПТР. На моих глазах наводчику в голову осколок попал, убило. Второй номер бросил ружье и начал отползать, что-то с ногой случилось, он ее рукой поддерживал. Я диск не нашел, но автомат взял и пополз за ним, потом стал двигаться перебежками. Тут меня опять догнал тот сержант. Мы с ним пошли в сторону позиций артиллерии.

Смотрю, кругом дым, гарь, на левом фланге солдаты тоже начали отступать. Там маячили несколько танков и бронетранспортеров, они уже были далеко за линией окопов. Рядом никого не было, только несколько десятков убитых. Все поле усеяно отходящей пехотой, в гуще которой кое-где видны немецкие танки. Небо заволокло дымкой, где находишься — непонятно, ориентироваться трудно, кругом стреляют, все взрывается, визжит и ухает. А под ногами люди лежат: кто убитый, кто еще шевелится и стонет, а кое-где просто половина человека окровавленная. Не знаю как другие, но я, честно скажу, испытал, глядя на все это, особенно на толпу людей, бегущую в дыму и гари, жуткое чувство растерянности и страха.

Через какое-то время опять начали бомбить, но дальше нас, в глубине. Пройдя около километра, я оглянулся, и в этот момент произошло событие, которое потом мне иногда снилось. Из дымовой завесы вынырнул немецкий бронетранспортер. И тут он на моих глазах подпрыгнул, внутри его вспыхнуло яркое пламя, и разлетелся на кусочки. Наверное, бомба в него попала или тяжелый снаряд. Самая большая часть, передок с мотором, полетела в мою сторону. Я стою и не могу двинуться, вижу, как этот кусок железа летит меня убивать. И что странно, понимаю это, а двинуться не могу. Прошли какие-то мгновения, и тут меня сбил с ног бежавший за мной боец, он споткнулся и упал на меня. Часть броневика до нас не долетела метров десять. Солдат быстро поднялся, ругнулся, что я разинув рот на его пути стою, и мы пошли дальше. А параллельно недалеко от нас шли немецкие танки. Через какое-то время увидели двух командиров, стоящих перед окопом. Один, помню, старший лейтенант с перевязанной рукой, автоматом размахивает и хриплым голосом матом кроет всех, кричит: «В окопы, мать вашу!.. В окопы!.. Расстреляю!..»

Позиции 156 гв сп (фактически имеющего в своём составе только два стрелковых батальона) были атакованы двумя танковыми дивизиями Waffen SS – Leibstandarte Adolf Hitler и Das Reich. Они были укомплектованы добровольцами – убежденными нацистами, с детства готовившимися к войне. В Интернете можно найти видеозаписи бесед престарелых ветеранов Leibstandarte с немецкой молодежью, с гордостью рассказывающих о своих победах, о том, насколько лучше части Waffen SS были вооружены и обучены по сравнению с частями Красной Армии. «После войны нас смешали грязью, ‒ сокрушенно вздыхают они, – а ведь мы были лучшими!» Примечательны комментарии немецкозычной аудитории: «Да, это были настоящие воины!», «Нам бы сейчас такого канцлера, Германия была бы спасена!» и так далее в том же духе. И никто уже не хочет вспоминать об убийствах мирного населения, массовых расстрелах военнопленных, о семистах раненых советских военнослужащих, заживо сожженных солдатами Leibstandarte в харьковском госпитале и прочих военных преступлениях, за которые на Нюрнбергском трибунале войска Waffen SS будут признаны преступной организацией.

Глава пятая

Стальная лавина буквально раздавила позиции 156-го гвардейского стрелкового полка, который к вечеру был практически истреблен: из 1685 человек, состоявших на довольствии перед началом боев, к 7 июля под командой майора Крутова собралось всего около двухсот бойцов.

Немецкие летчики оказались удивительно хорошо осведомлены о системе управления и связи наших войск и первыми же бомбовыми ударами уничтожили радиостанции, оборвали телефонные линии, разрушили командные и наблюдательные пункты. Генерал-майор, командир корпуса, в который входила 51-я гвардейская стрелковая дивизия, осознав, что он потерял контроль над ситуацией, не нашел ничего лучшего, как напиться, и с налитыми кровью глазами метался по своему штабу, размахивая пистолетом, отдавая бессмысленные приказы и угрожая расстрелом за их невыполнение. Командир 51 гв сд полковник Таверткиладзе, энергичный и требовательный офицер, под Сталинградом водивший свои полки в атаку с развернутыми знаменами под музыку духового оркестра, посылал одного за другим офицеров связи, которые гибли под ураганным огнем, не в силах преодолеть несколько километров, отделявших штаб дивизии от передовых позиций. Командир 156 гв сп тридцатидевятилетний майор Петр Крутов, кадровый офицер, грамотный и отчаянно-храбрый, все утро находился на передовых позициях полка, управляя боем, но уже в два часа дня отстреливался из автомата от немецкого танкового десанта, прорвавшегося в Лучки, где находился его штаб.

В данной обстановке боем руководили лейтенанты – командиры взводов и рот, которые находились в окопах рядом со своими солдатами. Учитывая, что отцу посчастливилось оказаться в числе немногих выживших в том бою и единиц из оставшихся в строю офицеров полка, это именно он мог быть одним из тех лейтенантов, кто, угрожая оружием, остановил автоматчика Редькина и заставил его и других бойцов занять окопы. Боюсь, что не только угрожая. Приказ № 227 «Ни шагу назад!» в 1943 году никто не отменял: военнослужащие, самовольно оставившие свои позиции, подлежали суду военного трибунала, вплоть до расстрела на месте.

…Помню, отец очень любил проводить вечера в крохотной мастерской, которую он умудрился выгородить в двухкомнатной хрущевке. Мастер на все руки, он постоянно что-то строгал, пилил или лудил там, мурлыча себе под нос или насвистывая «По диким степям Забайкалья». Когда у него что-то не ладилось, он обычно добродушно бормотал себе под нос забавную, как мне тогда казалось, присказку: «Ах ты, ш-шкура барабанная, я т-тебя заставлю Родину любить!..» Теперь мне кажется, что были дни, когда он произносил эти слова совсем не столь добродушно и в совсем других обстоятельствах…

Было бы чудовищной несправедливостью представлять дело так, что бойцы 156 гв сп были трусливой толпой, покорно позволявшей себя убивать. Вот выдержка из наградного листа на майора Крутова, получившего за тот бой орден:

«Противник силою до двух полков мотопехоты при поддержке 90 танков и большого количества самолетов ринулся в яростную атаку на позиции, занимаемые полком тов. Крутова. Полк принял бой с превосходящими силами противника и нанес ему тяжелые потери: подбито 21 тяжелых и средних танков, сбито ружейным и пулеметным огнем 3 вражеских самолета, уничтожено 8 автомашин с грузами, уничтожено 2 минометных батареи и два наблюдательных пункта, истреблено до тысячи солдат и офицеров противника. Все атаки противника были отбиты, и полк отошел на новые рубежи обороны только по приказу командира дивизии».

Фактически, два стрелковых батальона 156 гв сп противостояли двум полкам немецкой мотопехоты, поддержанным большим количеством танков и самолетов. Оглушенные, контуженые люди поднимались из засыпанных бомбами окопов, в буквальном смысле слова восставая из земли, и с такой яростью давали отпор врагу, что даже многие годы спустя немцы вспоминали об этом с ужасом и содроганием. Да, так воевать надо было уметь, и, судя по всему, совсем не зря награждали однополчан отца за успешные действия во время учений!

Обращает на себя внимание разница в восприятии боя рядовым новобранцем Редькиным: «толпа людей, бегущая в дыму и гари», и кадровым офицером: «организованный отход по приказу командира». Управление 156 гв сп сумело в этой критической ситуации сохранить Знамя, печать и документацию полка. Помню, как очень эмоционально отец объяснял мне, каким позором считалась утрата воинской частью своего Боевого Знамени и какими тяжелыми последствиями для бойцов и командиров это сопровождалось. Для меня было очевидно, что отец лично пережил и прочувствовал это.

Бронебойщиками роты ПТР 156 гв сп, которой командовал старший лейтенант Гуглин, в том бою было уничтожено не менее шести немецких танков, что свидетельствует об очень высоком уровне обученности и чрезвычайном хладнокровии расчетов. В боях на Курской дуге немцы применяли следующую тактику танковых атак. В первом эшелоне наступали тяжелые танки, броня которых была не по зубам не только противотанковым ружьям, но и орудиям малых калибров. Тем не менее бронебойщики осыпали смотровые щели вражеских танков градом пуль, мешая экипажам вести наблюдение и прицеливание. Достигнув окопов советской пехоты, тяжелые танки давили их, расстреливали из пулеметов и двигались дальше, нацеливаясь на позиции артиллерии. Бронебойщики оставались в своих укрытиях, ожидая второго эшелона немецких танков, который следовал за первым на дистанции в несколько сот метров. Во втором эшелоне наступали средние танки и штурмовые орудия, а за ними бронетранспортеры. Вот с этими-то «друзьями», как выражался отец, уже «можно было разговаривать». И «разговаривали», и не только при помощи ПТР, а и гранатами, бутылками с зажигательной смесью, а иногда и пуская в дело тряпки и ватники, чтобы ослепить вражеские танки (чему советскую пехоту, по словам отца, тоже обучали во время многочисленных и изнурительных занятий перед началом Курской битвы). Все бронебойщики знали, что их главная цель – танки.

В детстве я спрашивал отца: «Пап, а тяжело ли подбить танк из бронебойного ружья?» «Тяжело», ‒ со вздохом мотал головой отец.

Кроме майора Крутова за этот бой были награждены только несколько военнослужащих 156 гв сп. Чудовищная несправедливость состоит в том, что те полторы тысячи живых и убитых, разорванных и раздавленных, тех самых, кто уничтожал танки и самолеты, за которые был награжден их геройский майор, так и не были отмечены командованием, а их недалекие и неблагодарные потомки будут судить их дела именно по количеству «железок», как небрежно называл отец свои ордена и медали.

Глава шестая

Они говорили вполголоса, стоя за кормой тридцатьчетверки, чья башня темнела на фоне звездного неба. Раскаленная за день трансмиссия обдавала жаром и смесью запахов перегретого масла и солярки, так хорошо знакомых каждому танкисту. Впереди, километрах в двух, догорали избы Лучек. Душная ночь озарялась вспышками разрывов и расчерчивалась светящимися линиями трассеров – справа и слева, везде, куда ни брось взгляд. Это остатки разбитых советских частей пробивались к своим; соседи предпринимали ночные атаки, пытаясь выбить немцев с занятых рубежей. Иногда над головами проносились темные тени – это «ночные ведьмы» на «кукурузниках» летели бомбить немецкие войска, накапливающиеся в районе Яковлево для завтрашнего наступления.

«Слушай меня, майор, внимательно, – говорил человек с погонами полковника на танковом комбинезоне. – Я получил радиограмму, которая предписывает направлять все выходящие на мою бригаду части пятьдесят первой гвардейской в Сухо-Солотино. Вам приказано прибыть туда завтра до конца дня и занять оборону на южной окраине… Чтобы ты понимал… До Сухо-Солотино никаких наших войск нет, по прямой туда километров пятнадцать, из них, как минимум, километров десять уже занято немцами, – полковник кивнул в сторону Лучек. – Сплошной линии фронта пока нет, но войск немец уже нагнал много и еще прибывают – слышишь гул моторов? Где они будут к утру, неясно… Даже если ты прорвешься… Сколько людей ты сможешь вывести? – Полковник коротко затянулся, спрятав огонек в кулаке. – Вечером мои ребята фрица шуганули, но завтра он за нас возьмется – фланги открытыми оставлять нельзя». «Это я понимаю, – кивнул Крутов. ‒ Мои мотострелки, мать их, где-то шлепают пехом и будут здесь завтра к вечеру… Если авиация не накроет… Без пехоты танки оборону не удержат. Я не могу приказывать, но…»

Майор Крутов усталым движением поправил фуражку, покрытую белой пылью, окинул взглядом позиции танковой бригады с боевыми машинами, закопанными вдоль железнодорожной насыпи, на которой тускло мерцали под лунным светом рельсы. После того как немцы окружили Лучки с трех сторон, он приказал отходить в сторону железной дороги в направлении станций Беленихино и Тетеревино, отделенных от села глубокой балкой, по дну которой протекала речушка Липовый Донец. Это был единственный шанс оторваться от преследования и сохранить полк от полного уничтожения.

Пожалуй, впервые в жизни майор Крутов был растерян и подавлен. Сознание никак не могло принять тот факт, что его полк уничтожен. Месяцы упорной подготовки. Километры вырытых траншей. Люди, как на подбор, опытные бойцы, прошедшие Сталинград, отлично отстрелявшиеся во время недавних учений. А офицеры! Талантливая молодежь, почти сплошь кадровые. Не так-то просто было укомплектовать полк кадровыми офицерами летом 1943 года! И вот их уже нет! Спустя всего лишь сутки, как его полк вступил в бой, все было кончено. Как это могло случиться? Конечно, ответственность за это несет лично он, всю свою жизнь посвятивший армии, свой первый орден получивший еще в 1938 году, герой финской кампании. Где он ошибся? Что сделал не так?

После долгого молчания майор тяжело вздохнул: «Люди измотаны после боя, очень много раненых… Я остаюсь. Командуйте, товарищ полковник». Полковник внимательно посмотрел на Крутова: «Позиции займешь перед моими танками, от здания станции и два километра по фронту вдоль железной дороги в направлении Беленихино. Свой командный пункт оборудуешь за обратным склоном насыпи, связиста я пришлю… Сколько человек у тебя в полку?» – «Около двухсот… Еще подходят люди из других частей, учбат, артиллеристы, минометчики…» – «Твою ж мать! – крякнул полковник. – Давай принимай всех выходящих из окружения под свою команду. В 3:30 ко мне с докладом».

Всю ночь отец по приказу майора Крутова встречал выходящих поодиночке и группами в расположение танковой бригады бойцов. «Стой, кто идет? Старший ко мне, остальные на месте! Кто такие? Документы!» И присев, накинув на себя полог плащ палатки, при свете офицерского квадратного фонарика дотошно проверял бумаги. Проверив документы, собирал людей в команды, указывал позиции, где им надлежало окопаться. Шли уже третьи сутки без сна. И хотя отец по опыту знал, что на передовой редко бывает возможность поспать больше двух часов в сутки, привыкнуть к этому было невозможно…

На рассвете опять бомбили. Кто не успел зарыться в землю затемно, окапывался уже под разрывами бомб. Снова и снова жилистая солдатская рука с остервенением терзала саперной лопаткой каменистую почву меловых откосов балки, разделяющей Тетеревино и Лучки: матушка-заступница, спаси и сохрани! Тяжело проплыл над головами бронепоезд, состоящий из бронеплощадок с установленными на них танковыми башнями и зенитными орудиями, – вот уже третий день доблестный экипаж капитана Есина курсировал между станциями Тетеревино и Сажное, громя немецкие танки и артиллерию, расстреливая пехоту, сбивая самолеты. Это будет его последний день. Вскоре немецкая авиация все-таки «пустит на дно» сухопутный крейсер.

Это кажется невероятным, но немногочисленные остатки разбитых советских частей, собравшихся к утру в районе станции Тетеревино, за день отбили множество атак. Сегодня немцы наступали без поддержки танков, которые устремились дальше, на север. Но немецкие артиллерия и авиация работали как хорошо отлаженный механизм. К вечеру физическая и моральная усталость людей достигли предела. Помимо всего прочего мучили жара – в этот день температура достигала двадцати девяти градусов, и жажда.

Речушка Липовый Донец была завалена вздувшимися и почерневшими трупами людей и лошадей, разбитыми машинами и танками, из которых вытекало топливо. Отец, к вечеру сам едва держась на ногах, срывал голос, организуя охранение, наблюдение, но люди спали. Спали стоя, спали на ходу. И снова приходилось требовать и угрожать: «Под трибунал захотел?!»

Ночью подошли отставшие мотострелковые подразделения танковой бригады. Из-за недостатка автотранспорта они вынуждены были передвигаться своим ходом, как обычная пехота. Весь следующий день, 8 июля, танкисты с мотострелками на броне безуспешно атаковали, пытаясь выбить немцев с захваченных позиций. Бойцы майора Крутова оставались на месте, в своих окопах вдоль железнодорожной насыпи. Как отмечалось в штабных документах, к 8 июля 156 гв сп был «условно боеспособен», говоря проще, был не в состоянии осуществлять активные действия. Мало того что в полку практически не осталось людей, они уже три дня не получали никакого пищевого довольствия, все сухари (у кого они оставались) и даже крошки были давно доедены. Ощущалась нехватка вооружения и боеприпасов. Кто-то потерял оружие, поддавшись панике и поспешно отступая еще 6 июля; часть вооружения была выведена из строя во время непрерывных бомбардировок и артиллерийских обстрелов. Все склады с припасами находились на территории, теперь занятой немцами. Подвезти продовольствие и оружие было не на чем – весь наличный гужевой и автомобильный транспорт занят переброской противотанковой артиллерии и боеприпасов на Обояньское и Прохоровское направления – туда, куда неудержимо рвались танковые колонны немцев.

Как только стемнело, отец собрал вокруг себя наиболее толковых и опытных бойцов: «Ну что, братцы-уральцы, есть любители повеселиться, особенно пожрать? Надо бы пошукать в балке, глядишь, чего и найдете…» Добровольцы нашлись. И это была далеко не единственная группа, промышлявшая той ночью на нейтральной полосе, обшаривая трупы советских и немецких солдат в поисках еды и боеприпасов. Кому-то повезло больше, кому-то меньше. Кто-то не вернулся назад…

К 9 июля люди, воюющие на передовой, с нашей ли, с немецкой стороны, пришли в состояние полного изнеможения. Из воспоминаний гренадера 8-го взвода 5-й роты гренадерского полка Grossdeutschland Ги Сайера: «К вечеру третьего дня непрерывного боя, во время которого нам удалось сомкнуть глаза лишь на полчаса, не более, мы совершенно обезумели: нам казалось, что мы способны на все… Возможность уснуть в тихом углу занимала нас больше, чем шальная пуля русских… Мы настолько устали, что поднимались лишь тогда, когда полностью подавляли очередной очаг сопротивления — оставшихся без подкрепления солдат, засевших в каком-нибудь окопе… Помню еще «хлебный дом». Мы его так назвали, потому что, перебив всех, кто в нем засел, нашли несколько буханок хлеба и расправились с ними в качестве вознаграждения за ужасы, которые свалились на нашу голову. От страха и усталости мы обезумели. Нервы наши были напряжены до предела. Мы с трудом повиновались приказам и крикам, предупреждающим об опасности, которые сыпались непрерывной чередой. Брать пленных нам было запрещено. Мы знали, что и русские не берут в плен, поэтому, как ни хотелось нам спать, приходилось поддерживать себя в полусонном состоянии, зная, что где-то поблизости бродят большевики… Когда наше бесконечное наступление подошло к концу, мы растянулись на дне воронки и долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Мы все словно онемели. Кители наши были расстегнуты, изорваны в клочья, а от приставшей к ним грязи сливались с цветом земли. В воздухе по-прежнему грохотали взрывы и ощущался запах гари… Мы пытались привести в порядок мысли, но невидящий взор блуждал по выгоревшей окрестности, а в головах было пусто».

Глава седьмая

Крупные пузыри плясали на поверхностях луж под редеющими каплями дождя, медленно надуваясь и вдруг лопаясь. Только что отшумел ливень, и мутные потоки воды бежали по разбитой дороге, заполняя колеи и рытвины, стекая в придорожную канаву. Над окутанными дымкой бескрайними ржаными полями, над прибитой дождем травой поднимался пар.

Не сбавляя шага, отец на мгновение прикрыл глаза. Капли дождя приятно холодили воспаленные веки. Каждое движение измученного тела отдавалось болью. Гудели, словно налившись свинцом, ноги, ломило спину. Хотелось сжаться, свернуться в клубок и забыться. Отец снова открыл глаза, поправил ремень автомата, успевший натереть плечо, и окинул взглядом ощетинившиеся штыками нестройные ряды промокшего до нитки войска, колонной по четыре устало шлепавшего по лужам, волоча на ботинках и сапогах комья налипшей грязи. Сдвинув на затылок блестящую от стекавшей по ней воды каску, отец набрал воздуха в легкие и нарочито бодрым голосом гаркнул: «Веселее ребята, больше жизни! Манька дома – Ваньки нет, Ванька дома – Маньки нет! Вот и вся любовь! Шир-р-ре шаг, не отставать!»

Отец невысоко ценил боевые качества штатного личного оружия, полагавшегося советским офицерам. «Пукалки», «крючки», «только застрелиться» – так презрительно отзывался он о пистолетах ТТ и револьверах системы Наган. Другое дело – ППШ, с которым он не расставался на передовой, даже во сне подкладывая его под голову. Автомат хотя и тяжелый, но с хорошей кучностью и прицельной дальностью стрельбы. Подкованный сталью торец массивного приклада – тоже вещь полезная, особенно в рукопашном бою. Немецкий «шмайссер» не любил – ненадежен, задирает ствол при стрельбе. Вот к старушке трехлинейке отец относился с особой нежностью («винтовка любит ласку, чистку и смазку») за точность и дальность боя и всегда, когда позволяла обстановка, практиковался в стрельбе из нее. Отец рассказывал, что из винтовки Мосина ему удавалось поражать цели на дистанции до километра. Под целью он подразумевал немцев, разумеется.

«Принять вправо!» – раздались голоса сзади. Отец оглянулся: их догоняла колонна танков. «Принять вправо!» – продублировал отец команду, и бойцы, скользя и оступаясь в грязи, прижались к обочине. Лязгая гусеницами, танки прошли мимо, то ныряя в рытвинах, то задирая вверх стволы орудий, окатывая пехоту потоками воды и выбрасывая назад комья земли. Вслед за танками проползли юзом грузовики с прицепленными к ним пушками. Большие армейские начальники старались использовать нелетную погоду для переброски войск, которые в обычные дни могли безопасно передвигаться только в темное время суток.

Прошлой ночью майор Крутов получил категорический приказ: собрать под свою команду остатки полка и всех военнослужащих из разрозненных частей 51 гв сд, находящихся в районе станции Тетеревино, и срочно прибыть в Кочетовку, где находился теперь дивизионный штаб. Набралось 420 человек, из них только 170 были вооружены. Трудно сейчас сказать, сколько среди них было собственно бойцов 156 гв сп, но начиная с 8 июля полк уже не отмечался на картах и не упоминался в штабных документах как отдельная боевая единица. Фактически к концу дня 6 июля 156 гв сп был рассечен на несколько частей и рассеян: какая-то часть военнослужащих все-таки сумела пробиться в район Сухо-Солотино, другая, большая, отошла в район Беленихино и Тетеревино. В штабных документах эти разрозненные остатки достаточно условно именовались как 1-й, 2-й и 3-й стрелковые батальоны 156 гв сп, причем журналы боевых действий 156 гв сп и 51 гв сд указывают совершенно разные места их дислокации. На самом деле примерно до 13 июля, когда в основном закончился сбор военнослужащих 156 гв сп в районе штаба дивизии (собралось около ста человек), никто не знал их точного местоположения. Что же касается 3-го стрелкового батальона, который был передан на усиление в первую полосу обороны, то еще 5 июля погибли две его роты из трех, в том числе командир батальона и почти все офицеры.

Чтобы добраться до Кочетовки, необходимо было, пройдя пешком около шестидесяти километров, обогнуть вдоль линии фронта клин, который немцы вбили уже почти до самой Прохоровки. И в этот раз майор не стал спешить и решил дождаться ночи, чтобы избежать риска попадания под бомбежку. С утра опять стояла жара, парило, но после обеда небо потемнело, разразилась гроза. Крутов дал команду выступать.

Шестьдесят километров – это нормальный суточный переход для пехоты, двигающейся форсированным маршем, думал майор Крутов. Но для пехоты свежей, передвигающейся по хорошим дорогам и имеющей возможность отдохнуть после такого перехода. В данной ситуации требовать от уставших людей, идущих по дорогам, раскисшим от грязи, выдерживать форсированный темп было бы бесчеловечно, да и невозможно. Хотя, конечно, строгий командир дивизии за опоздание спросит. Ну да будь что будет! Заночевали в небольшой деревушке под Прохоровкой, прямо на улице, так и не найдя свободных изб – все ближние тылы были забиты войсками, причем бросалось в глаза большое количество танков. Это вселило уверенность и надежду в людей, большинство из которых за последние трое суток пережили ужас разгрома, а некоторые – окружения и даже кратковременного плена. Бойцы повеселели, послышались разговоры, что раз нагнали столько свежих частей, то их потрепанный полк теперь уж точно должны бы направить в тыл на отдых и переформировку.

С утра 10 июля опять сверкали молнии и грохотал гром. Под проливным дождем отряд продолжил свой путь к месту назначения. Иногда на перекрестках полевых дорог и окраинах деревень попадались посты заградотрядов, бойцы которых группами по семь–десять человек, укутанные в промокшие, стоящие колом брезентовые плащ-палатки, проверяли документы у старших и выясняли цель передвижения. В эти дни в ближних тылах находилось немало разрозненных групп из разбитых частей, выходивших из окружения, лишившихся своих командиров (а иногда и вместе с офицерами), приходящих в себя после пережитого, отлеживающихся и отсыпающихся по избам и сараям. Бойцы заградотрядов выявляли таких военнослужащих, собирали их в команды и направляли в свои подразделения. Только небольшая часть из них после выяснения обстоятельств оставления поля боя задерживалась и предавалась суду военного трибунала. И дело тут не в какой-то особой гуманности – просто людей очень не хватало на передовой, особенно сержантов и офицеров.

Выйдя от станции Тетеревино, отряд майора Крутова не удалялся от передовой далее чем на пять километров, и звуки канонады, перемежающиеся с раскатами грома, привычным фоном сопровождали его на всем пути. Но сегодня, уже после обеда, когда отряд находился примерно на полпути от Прохоровки до Кочетовки, стали явно различаться звуки близкого боя – сначала буханье крупнокалиберных минометов, а затем, по мере приближения к хутору Веселый, ожесточенная автоматная и пулеметная перестрелка, доносящаяся из-за холма, километрах в двух слева от дороги. Майор Крутов передал команду взять оружие наизготовку и прибавить шаг.

Отец снял автомат с плеча и передвинул ползунок предохранителя. «Откуда здесь фрицы?» Судя по карте, которую вчера утром показывал командир полка, когда ставил офицерам задачу на марш, немцы должны были быть на другом берегу реки Псёл, в добром десятке километров отсюда. Прорыв? «Улыбнулась переформировка», – с досадой отец сплюнул себе под ноги.

Уже смеркалось, когда среди бескрайних полей показались избы Кочетовки, едва различимые за пеленой дождя. Майор Крутов построил свой отряд вдоль улицы на окраине села и, потопав ногами, чтобы сбить грязь с сапог, поднялся по скрипучим ступенькам крыльца хаты, где располагался штаб дивизии. К вечеру заметно похолодало, температура упала до плюс тринадцати градусов. Стоящие в строю люди, многие из которых лишились шинелей во время поспешного отступления, поеживались под холодным моросящим дождем. Майора довольно долго не было. Наконец дверь избы распахнулась и в освещенном проеме показался Крутов в сопровождении незнакомых капитана и старшего лейтенанта. Подойдя к строю, майор Крутов приказал всем, не имеющим оружия, построиться в отдельную колонну и следовать за старшим лейтенантом. Отец проводил взглядом растерянно оглядывающихся бойцов. Ничего хорошего им не светило. В самом лучшем случае – очень неприятный разговор с особистами. Утрата оружия в любой армии мира считается позором и воинским преступлением.

У отца был уже свой опыт общения с уполномоченным особого отдела. Теперь не узнать, что было тому причиной: неосторожно сказанное слово, пребывание в окружении («Только два дня», – каждый раз как-то слишком поспешно прибавлял отец, словно оправдываясь)? Можно лишь с уверенностью утверждать, что ему припоминали отца-кулака, ударно «строящего социализм» где-то в Удмуртии. Даже десятилетия спустя отец произносил слово «особист» с какой-то особой интонацией обиды, делая ударение на каждом слоге.

К оставшимся в строю подошел капитан и представился: «Помощник начальника оперотделения штаба дивизии капитан Второв. Приказом командира дивизии я назначен командиром сводного батальона, и с данной минуты вы все поступаете под мою команду. Нам надлежит прибыть в хутор Веселый. Выступаем через три часа, в 23:00. Офицерам выйти из строя и подойти ко мне для получения дальнейших указаний». «Хреновато тут у вас, – подумал отец, – если сводным батальоном поставили командовать штабного капитана. Видать, не только в 156-м полку всех комбатов повыбивало…»

Майор Крутов попрощался с подошедшими офицерами, пожав им руки и пожелав поскорее возвращаться в полк. Всего лишь месяц назад вступив в командование полком, майор уже успел завоевать уважение подчиненных за свои хладнокровные и грамотные действия. Уже на следующий день майор Крутов засядет подписывать похоронки и наградные, уточнять потери, выяснять судьбы отдельных людей. Больше отец его никогда не видел. Вскоре майор Крутов будет отстранен от командования полком и с понижением назначен в негвардейскую часть. Трудно сказать за что. Возможно, за то, что опять не спешил исполнять приказы больших начальников, думая прежде всего о людях, а не о своей карьере. Кстати, на полях наградного листа майора Крутова явно различима карандашная пометка «Без ору…». Рискну предположить, что вплоть до 21 июля высокое армейское начальство не могло решить, следует ли наградить майора Крутова за умелое руководство боем, либо наказать за то, что привел людей без оружия.

Тем не менее к концу войны он уже опять командир гвардейского полка (и все еще майор). Вот что написано в наградном листе, датированном 21 мая 1945 года: «За время командования полком майор Крутов проявил личную храбрость, мужество и отвагу… 6.5.1945 года полк, перейдя в наступление, прорвал глубоко эшелонированную оборону… Противник оказывал яростное сопротивление, но тов. Крутов предпринял обходной маневр, полк прорвал передний край, окружил населенный пункт, который противник превратил в укрепленный пункт… За умелое командование полком в бою, проявленную при этом личную храбрость с явным риском для жизни… тов. Крутов достоин награждения…» Эти слова дорогого стоят, учитывая, что в последние дни войны некоторыми советскими командирами овладел соревновательный раж, стоивший жизни тысячам простых солдат, уже строивших планы на мирную жизнь. Низкий поклон тебе, Петр Владимирович, от имени тех, кто выжил и кто появился на свет благодаря тебе! Светлая тебе память!

…Беспросветная мгла опустилась на землю, когда отец наконец закончил свои хлопоты. Его назначили командиром взвода ПТР сводного батальона. Надо было организовать получение боеприпасов, сухарей и консервов, разместить людей на отдых. Приказав ординарцу разбудить его без пятнадцати одиннадцать и небрежно отпихнув в сторону часового («Не гунди!»), отец ввалился в хату, указанную для постоя офицеров. Не обращая внимания на ударивший в нос крепкий смрад и сонные матюки, не разуваясь, в темноте бесцеремонно растолкав спящих, он рухнул на пол. Через мгновение отец уже провалился в тяжелый беспробудный сон.

Глава восьмая

«Вопросы есть?» – незнакомый подполковник, чье лицо было не разобрать в темноте, оглядел малочисленную группу офицеров, выстроившихся перед ним на лесной поляне, и закашлялся. Они находились в той самой роще у хутора Весёлый, через которую отряд майора Крутова уже проходил сегодня днем. С листьев деревьев редко падали крупные капли. Дождь к полуночи утих, и от реки, пробирая до самых костей, клочьями наползал сырой туман.

Вопросов не было. 52-я гвардейская стрелковая дивизия, которую после ранения ее командира возглавил подполковник Пантюхов, разбитая и истребленная на две трети еще 5-6 июля, пару дней назад была отведена в тыл и заняла позиции на северном берегу реки Псёл, подковой изгибавшейся на юг чуть западнее Прохоровки. Вчера днем после многочасовой артподготовки и массированной бомбардировки, закапывавших советских бойцов в землю целыми ротами, эсэсовцы из дивизии Totenkopf переправились на этот берег в районе хутора Ключи и вышибли жалкие остатки дивизии с холма между рекой и хутором Веселый. Дивизия пыталась контратаковать, но сил было слишком мало. Эсэсовцы между тем на руках перетащили через неширокую, с заболоченными берегами речушку минометы и легкие противотанковые орудия. Как только рассветет, с холма (высота 226.6 на военном языке) они смогут обстреливать дорогу, ведущую к Прохоровке, до которой отсюда рукой подать – всего километров десять. Но что еще хуже, немецкие саперы начали строить гать. О том, что произойдет, если немцам удастся переправить на этот берег танки, не хотелось даже и думать. Это значит, что все усилия, все жертвы предыдущих дней были напрасны. Немцы обойдут Прохоровку, в которую уперлись два дня назад, – и вперед, на Обоянь, на Курск! Большие фронтовые начальники уже начали срочную переброску свежих частей на помощь, но дорога была каждая минута – надо было выгнать немцев с этого берега и не дать им строить гать.

В этот критический момент командующий 6-й гвардейской армией Чистяков лично занимался собиранием по сусекам всех возможных... затрудняюсь подобрать правильное определение, но точно не резервов – все резервы уже давно были брошены в бой. Так, по его приказу были выдернуты из Тетеревино и выброшены в район хутора Весёлый «недобитки» из 156-го гвардейского полка с задачей приостановить противника и, перейдя в контратаку, выбить его из Ключей, где и закрепиться. При этом совершенно не принималось уже во внимание, что подразделение не имело достаточного количества вооружения и боеприпасов, а люди были утомлены после двухдневного марша.

Кроме того, спешили на помощь 52-й гвардейской дивизии семьдесят восемь человек офицеров-штрафников под командованием командира роты старшего лейтенанта Мамонтова из отдельного штрафного батальона Воронежского фронта. В конце июня девяносто офицеров-штрафников были переданы в распоряжение 6-й гвардейской армии. Судя по всему, до сих пор командование Воронежского фронта довольно бережно относилось к проштрафившимся командирам, используя их в основном для проведения разведывательно-диверсионных операций, чему свидетельством многочисленные наградные документы. Кроме того, командир отдельного штрафного батальона майор Кудрявцев практиковал массовую (как он сам писал в наградных документах, десятками) досрочную реабилитацию штрафников по результатам удачно проведенных операций. Увы, нам известны и совсем другие случаи – например, десятки погибших штрафников в ходе всего лишь одного боя местного значения. И как мне кажется, отсылки к суровостям режима (так же, как и послевоенные попытки немцев оправдаться за счет маньяка Гитлера) несостоятельны. Всегда и везде за каждым решением и поступком стоят конкретные люди с именами и фамилиями.

Итак, это было все, чем командование 6-й гвардейской армии могло помочь подполковнику Пантюхову на данную минуту. Ну и еще восемь допотопных американских танков М3Л – рота отдельного танкового полка. Как говорится, лучше, чем ничего. Так как высота 226.6, круто поднимаясь от берега, имела длинный и пологий, без единого деревца, скат, обращенный к хутору Веселый, подполковник Пантюхов решил перебрасывать пехоту на вершину холма танками. Он надеялся, что таким образом хоть как-то сбережет свое немногочисленное войско.

Атака была назначена на час тридцать ночи. Отец, уже два года воюющий в пехоте, втянулся и привык к своей тяжелой работе. Разумеется, он свято чтил первое солдатское правило: «Поближе к кухне, подальше от начальства». Но раз приказано – ночная атака, значит – ночная атака. Покемарив пару часов в Кочетовке и умяв полкотелка надоевшей перловки, он пришел в свое обычное, спокойное и уравновешенное состояние духа. Еще было время выкурить самокрутку. Отец направился к танкам, укрывшимся под деревьями на краю рощи. На ходу похлопал по спине молоденького солдатика, с группой других бойцов ожидавшего, когда старшина нальет положенные перед атакой наркомовские сто грамм: «Хочешь жить – перед боем не пей. А то попрешь буром – урряя!» Отец усмехнулся. Бойцы взвода ПТР собрались возле танков, неясно черневших во влажной темноте: «А что, правда говорят, ваша дура называется БМ-7? Братская могила на семерых?». Танкисты, притулившиеся на броне, беззлобно отшучивались, посылая пехоту по матушке.

Отец наметанным глазом окинул высокий силуэт американского танка: да, мишень отличная, вот еще и двигатель бензиновый – гореть будет, как свечка... «Гвардии младший лейтенант Ершов», – козырнул он подошедшему танкисту. «Старший лейтенант Морозов, командир 4-й роты 245-го отдельного танкового полка», – улыбнулся тот. «Закурим?»

Так как огневую поддержку атакующим должны были оказывать танки, бронебойщики шли в ночной бой без противотанковых ружей. Помню, в детстве я спрашивал отца: «Вы, бронебойщики, наверное, были на особом положении, пользовались почетом и уважением?» Отец только смущенно отмахивался: «Да ну что ты... Воевали как обычная пехота». Разумеется, у меня нет оснований не верить отцу. И все же... Я помню, как он однажды обронил, что очень был горд носить на рукаве черный ромб с перекрещенными пушками – отличительный знак противотанковой артиллерии, к которой тогда относили и подразделения бронебойщиков. Думаю, что не без оснований.

Отец выстроил свой взвод перед фронтом стоящих в линию танков. Лиц солдат в темноте он не видел, но чувствовал их тревожное настроение. Большинство бойцов взвода было ему незнакомо, даже списка личного состава написать некогда.

«Кто уже участвовал в танковом десанте, выйти из строя! Ты, ты и ты – назначаетесь командирами десанта на своих танках. По команде старших все быстро спешиваются – и бегом вперред! Предупреждаю: если кто замешкается, раскорячится – у меня разговор короткий, а рука тяжелая!» Отец сделал паузу, прошелся вдоль строя и так же энергично, с напором продолжил: «Если дойдет до рукопашной, бить по-мужски, от души, так, чтобы валить с первого раза!»

«Ершов, ты? – отец узнал голос старшего лейтенанта Анохина, комсорга, последнего из оставшихся в строю политработников 156-го гвардейского полка. – Чёрт, в этой темноте ногу сломишь… У тебя во взводе комсомольцы есть? Мне бы нужно провести политбеседу с бойцами перед боем». «А? Ну давай проводи,– отец взглянул на часы: – Только побыстрее, времени уже совсем нет».

Хотя три недели назад по рекомендации Анохина отец и был принят кандидатом в члены ВКП(б), он недолюбливал армейских политработников, считая их бездельниками («только и делают, что газетки бойцам читают») и стукачами. Но никогда, даже в мыслях, не позволял себе усомниться в правильности существующей государственной и политической системы. Помню дебаты на кухне за плотно закрытыми дверями отца и его младшего брата Василия. Василий, очень неглупый мужик, закончивший два техникума, никак не мог встроиться в реалии жизни развитого социализма и крепко пил. Кроме того, будучи рожденным и проведя детство в лагере‒поселении для спецпереселенцев, а в юности оказавшись свидетелем расстрела демонстрации голодных рабочих в Новочеркасске, Василий позволял себе диссидентские настроения. Его приглушенные беседы с отцом всегда заканчивались одинаково. «Замолчи! –рычал отец. – Замолчи, я тебе говорю! Ты идиот! Пошел вон!» – и с грохотом опускал кулачище на столешницу. Открывалась кухонная дверь, и появлялся дядя Вася с низко опущенной головой. Он молча одевался и уходил, не прощаясь. «Анатолий, ну нельзя же так», – расстраивалась мама…

Глава девятая

Отец говорил мне, что «фрицы были слабоваты в рукопашной, да и ночью воевать не любили». Мне теперь уже не узнать, что стояло за этими его словами. Можно лишь догадываться, с каким остервенением дрались испытавшие унижение офицеры-штрафники и бойцы, пережившие ужас разгрома. Наконец-то смертельный враг был с ними на равных, один на один, до его горла можно было дотянуться руками, а до черепа – саперной лопаткой.

Они были достойны друг друга, эти несколько сот мужчин, сошедшихся в схватке той июльской ночью под холодным моросящим дождем на высоте 226.6. Элита немецкой пехоты, гренадеры полка СС Thule дивизии Totenkopf с одной стороны, и те, кто ухитрился выжить после разгрома двух гвардейских дивизий, – с другой. Молодые мужчины двадцати пяти–тридцати лет, сильные и смелые, цвет нации, гордость матерей, они убивали друг друга с максимально возможной эффективностью.

Выбрасывая клубы едкого сизого дыма, в темноте ревели двигателями танки старшего лейтенанта Морозова, перебрасывая десант, расстреливая немецкие пушки и минометы. Рухнул наземь, едва успев крикнуть «Вперед, за Родину!», комсорг. Стоя во весь рост, хрипло и страшно матерясь, магазин за магазином расстреливал из своего плюющегося в ночь злым огнем ручного пулемета Андрей Богатырев. На дне траншеи хрипели, барахтаясь в грязи, вцепившись друг другу в глотки, сержант Маслаков и безвестный немецкий офицер. «Н-на!» – выдохнул отец и ударом приклада своего автомата превратил в кровавое месиво лицо немецкого ефрейтора…

На рассвете туман рассеялся, дождь прекратился, из-за низких туч выглянуло солнце, посмотрело вниз и ужаснулось. Небольшой холм в излучине заболоченной речушки, весь изрытый траншеями и перепаханный воронками, был завален трупами, вымазанными в земле и крови. Недалеко от первой линии траншей густо дымил, догорая вместе со своим веселым экипажем, танк старшего лейтенанта Морозова. Остальные танки его роты, тоже дымя, стояли разбросанные по всему холму. Ниже, у реки, там, где еще вчера зеленел изумрудной травой заливной луг, в черной холодной жиже неподвижно лежали люди. Эсэсовцы категорически отказывались покидать этот берег и зарылись в землю у самой кромки воды. Напротив них, на расстоянии броска гранаты, лежали гвардейцы, прижатые к земле бешеным пулеметным огнем с противоположного берега. Рассерженное увиденным, солнце нахмурилось и снова спряталось за тучами.

Немецкие и советские штабные документы за 11 июля 1943 года отмечают многочисленные атаки и контратаки в излучине реки Псёл в течение всего дня. Измученные и обессилевшие люди, подгоняемые своими командирами, раз за разом поднимались в атаку и снова падали лицом в грязь. Поддержать ни тех ни других было некому. Советское командование, понимая, что остатки 52-й гвардейской дивизии долго не продержатся, лихорадочно собирало в районе хутора Веселый свежие части. Немецкие саперы, стоя по пояс, а то и по горло в воде, неся огромные потери, упорно строили гать, вновь и вновь разносимую в щепки ураганным огнем советской артиллерии. Уже к обеду немцы начали перебрасывать по гати пехоту, затем автомобили и орудия. Получившие подкрепление эсэсовцы отогнали примерно на километр от берега гвардейцев, которым оставалось лишь наблюдать, как немцы переправляют войска, да ждать подкрепления. После обеда немцы попробовали пустить по гати первый танк. Советские бойцы с напряженным вниманием следили, как тот, переваливаясь, дополз примерно до середины переправы, затем бревна под ним разъехались, и танк, завалившись набок, сполз в воду. Среди бойцов послышались злорадные смешки. Советские артиллеристы, получив сообщение от корректировщика о попытке переправы танков, усилили обстрел, дали залп «катюши», подняв вверх стену воды и грязи. На какое-то время немецкие саперы притихли, но вскоре с противоположной стороны к реке подвезли понтоны с металлическими фермами наплавного моста, и через какой-то час по нему поползли танки. Уже в шесть часов вечера двенадцать немецких танков пошли в атаку. Остановить их было нечем – ни танков, ни противотанковых орудий здесь не было. Даже свои противотанковые ружья бронебойщики оставили у хутора Веселый перед ночной атакой. Вскоре немцы уже опять занимали позиции на вершине холма, который был с таким трудом отбит прошлой ночью. Сводный батальон 51-й гвардейской дивизии вместе со штрафниками отступил вдоль реки к хутору Веселый и начал окапываться.

Появился злой как черт капитан Второв: «Лейтенант Ершов, ко мне!» Отец подошел, молча козырнул. «Почему не стрелял по танкам?!» Отец угрюмо молчал. После всего пережитого за последние дни он был в таком состоянии, что с трудом сдерживался, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Этот штабной службист и сам прекрасно знал, что бронебойщикам стрелять было нечем. «Еще раз подобное повторится, отдам под трибунал!» «Виноват, исправлюсь», – буркнул отец. «Немедленно организуйте противотанковую оборону!» «Товарищ капитан, разрешите обратиться? – рядом стоял старший лейтенант Мамонтов, командовавший штрафниками. – Боеприпасы на исходе, патронов осталось по тридцать штук на брата, воевать совсем нечем». «Я понял. Командир дивизии собирает командиров полков и приданных частей, я доложу».

Подполковник Пантюхов сообщил собравшимся у него офицерам, что, хотя к хутору Весёлый уже подошла свежая дивизия, 52-ю гвардейскую в тыл отводить никто не собирается, несмотря на то что в ней осталось не более трети численного состава. Более того, получен приказ: двум полкам продолжать обороняться на холме, а 151-му гвардейскому полку вместе с приданными подразделениями готовиться атаковать на рассвете переправу. На вопрос Второва о боеприпасах комдив ответил, что помочь пока ничем не может. Он и сам знал, что обеспечение беприпасами дивизии составляет в среднем 0,5 боекомплекта, о чем его штаб уже доносил в штаб армии. Собравшиеся молча переглянулись. Из всех, кто оставались в строю от 151-го полка и отряда капитана Второва вместе со штрафниками, едва набиралось на батальон – около шестисот человек. Такими силами без боеприпасов наступать против танков…

Получив приказ на новую атаку, отец только выругался про себя. Тут как бы дальше не драпануть. Взвод бронебойщиков занял позиции между высотой 226.6 и рекой Псёл, южнее хутора Веселый. Всю ночь бойцы усиленно окапывались, приводили в порядок оружие, отдыхали по возможности. Конечно, отдыхать в той обстановке могли только они – тертые и битые. Вокруг все грохотало, стреляло и взрывалось, освещая ночное небо яркими вспышками. Позади, за хутором, немцы бомбили и обстреливали из орудий подходящие советские части. Советская артиллерия и ночные бомбардировщики обрабатывали переправу. Всего в нескольких сотнях метров левее, на холме, шел бой – это немцы пытались закрепиться на высоте, чтобы обеспечить исходные позиции для утреннего рывка на Прохоровку. Лично генерал-фельдмаршал Манштейн, командующий группой армий «Юг», держал под контролем ситуацию на плацдарме в излучине реки Псёл, на южном берегу которой в нетерпении рычала двигателями, ожидая переправы, сотня танков дивизии Totenkopf. Оставался один последний бросок – и исход сражения на южном фасе Курского выступа будет предрешен. Манштейн торопил с переброской танков, требуя начать операцию по обходу Прохоровки уже сегодня ночью. Но, к великому разочарованию немцев, уже в который раз на стороне русских выступил могущественный союзник. Так же, как зимой 1941 года под Москвой, когда генерал Мороз выводил из строя пулеметы (почему-то только немецкие), в июле 1943 года под Курском генерал Грязь остановил немецкие танки. Командиры частей докладывали, что не могут выполнить приказ о немедленном наступлении, так как тяжелые «тигры» буксуют на разбитых дорогах и вязнут в заболоченной пойме реки.

Тем не менее немцы упорно продолжали переправлять танки. Лежа на сырой земле в своей наскоро выкопанной одиночной ячейке (наблюдательный пункт командира взвода ПТР), отец всю ночь слушал натужный рев танковых двигателей, доносившийся от хутора Ключи, рядом с которым был наведен понтонный мост. На душе у отца было муторно. Всегда, возвращаясь после окончания краткосрочных лейтенантских курсов или после излечения в госпитале, отец старался попасть в свой родной полк. Сейчас же он воевал бок о бок со штрафниками, в каком-то сводном батальоне. Батальоном этим затыкали дыры и беспрестанно бросали в атаку. Отца окружали незнакомые лица. Все его друзья, многих из которых он знал еще со срочной службы, были кто убит, кто ранен, кто пропал без вести. Таких потерь полк не имел даже под Сталинградом. Сколько все это продлится? Чем это все закончится? Что будет с ним завтра?

Глава десятая

На рассвете молча поднялись в атаку. После того как прошлой ночью был ранен комсорг полка, агитировать за советскую власть было уже некому. Перед атакой советская артиллерия в течение пятнадцати минут обстреливала район переправы. Дали два залпа «катюши», наполнив небо скрежетом и воем, подняв впереди стену огня. Первые несколько сот метров шли в клубах дыма, не видя, что там впереди. А когда дым немного рассеялся, в просветах показались строения небольшого хутора, те самые Ключи, откуда предстояло выбить немцев, а за ним, левее, за южными скатами холма, несколько десятков немецких танков, сгрудившихся на берегу. Вокруг них дымилась развороченная земля. На переправе копошились саперы, устраняя повреждения, нанесенные советской артиллерией. Немецкие танкисты с удивлением докладывали, что наблюдают атаку советской пехоты до батальона со стороны хутора Весёлый. Русские танки? Нет, танков не видно.

Так начинался этот пасмурный и душный день 12 июля – день знаменитого танкового сражения под Прохоровкой. Специалисты, изучающие историю Курской битвы, знают, что в это же самое время рядом с местом танкового побоища, на другой стороне реки, произошел бой, известный как «мясорубка на реке Псёл».

Немецкие танки с места открыли шквальный огонь из своих орудий и пулеметов. Наступающая советская пехота разом залегла, вжавшись в землю, не смея поднять головы. К немецким танкистам подключились минометчики, накрывая сверху советских бойцов, тщетно пытающихся укрыться от губительного огня. Осыпаемый комьями сырой земли, отец метнулся к свежей воронке, уповая на старую солдатскую примету «снаряд два раза в одну воронку не падает», и вжался в землю. Обстрел продолжался мучительно долго. Сводный батальон не получал приказа на отмену атаки. Немецкие танкисты ждали, пока гренадеры придут в себя после потерь, нанесенных советской артиллерией. Наконец отец увидел, как около двадцати немецких танков, среди которых были и тяжелые «тигры», двинулись прямо на них, сопровождаемые автоматчиками. Другая группа танков, примерно в таком же количестве, поползла на холм, взбираясь по крутому южному склону. Снова повторился кошмар, уже пережитый отцом 6 июля под Лучками.

Советские пехотинцы начали беспорядочно отступать, а между ними ползли немецкие танки, давя и расстреливая бегущих людей из пулеметов.

Отец вместе с группой бойцов бросился в заросший кустарником овраг, глубоко изрезавший берег реки: «Отходим, хлопцы, отходим!»

Вскоре отец увидел, как вниз по склону, по направлению к реке, бегут советские бойцы, выбитые немецкими танками с холма. Теперь пришел их черед цепляться за клочок земли у воды, отбиваясь от наседавших эсэсовцев, старавшихся сбросить русских в реку. Тех из них, кто растерялся и потерял самообладание, немецкие танкисты гнали до самого хутора Весёлый, устилая их телами сочную траву пойменного луга. Но те, кто смог удержаться, укрывшись по ямкам и оврагам, разрозненными группами, без связи с командирами, продолжали делать свое дело – уничтожать немецкую пехоту. Бойцы старались стрелять прицельно, экономя патроны. Из ПТР, который он подобрал у убитого бронебойщика, отец раз за разом всаживал в борта «тигров» бронебойно-зажигательные пули, но те отскакивали, не причиняя никакого вреда. У хутора Весёлый немецкие танки были остановлены советской артиллерией. Выйдя на прямую наводку, дал залп дивизион гвардейских минометов («катюш»), сметая все перед собой огненным смерчем. Потеряв два танка и не решаясь двигаться дальше без поддержки гренадеров, немецкие танкисты снова отошли к хутору Ключи и вызвали авиацию. В течение первой половины дня немцы несколько раз предпринимали атаки на хутор Весёлый, заканчивавшиеся одинаково: гвардейцы и штрафники, окопавшиеся вдоль берега реки, отсекали немецкую пехоту, а артиллеристы, занявшие позиции на южной окраине хутора, отбрасывали танки назад. Между атаками, поливаемые косыми струями вновь зарядившего надоедливого дождя, советские пехотинцы ползали в мокрой траве, собирая оружие и боеприпасы у убитых, наших и немцев, после смерти ставших так похожими друг на друга в своем потемневшем от воды и крови обмундировании. Если на рассвете многие из советских бойцов пошли в бой, имея по 0,2-0,3 боекомплекта на брата, то уже к полудню стрелять было просто нечем.

А в это время совсем рядом разворачивалась кровавая трагедия. Выполняя приказ старших армейских начальников, командиры дивизии, прибывшей на помощь подполковнику Пантюхову, гнали свои батальоны, состоявшие в основном из необстрелянных новобранцев, на штурм высоты 226.6. Ни танков, ни артиллерии для поддержки пехоты командование Воронежского фронта выделить не сочло целесообразным – местность для наступления неперспективная: впереди река с заболоченными берегами.

Журнал боевых действий 52 гв сд за 12 июля сообщает, что около сорока двух немецких танков, «ведя огонь из пушек и пулеметов, курсировали по гребню высоты 226,6 и боевым порядкам». Немецкие танки, как в тире, расстреливали советскую пехоту. Офицеры дивизии Totenkopf докладывали своему вышестоящему командованию, что «русские безоглядно посылали на позиции дивизии огромные массы пехоты без сопровождения танков с целью раздавить плацдарм… Это выглядело и ужасно, и странно. Когда твои позиции атакуют волнами сразу несколько сотен вооруженных людей, надо иметь крепкие нервы, чтобы не дрогнуть и не побежать назад. В то же время атака пехоты без должной огневой поддержки на подготовленный к обороне рубеж моторизованной дивизии выглядит не выполнением боевой задачи, а самоубийством».

Примерно часам к трем дня немцы прекратили попытки овладеть хутором Весёлый, и лавина танков и самоходных артиллерийских установок, всего около сотни машин, покатилась с холма на северо-восток, в направлении на Прохоровку, давя и расстреливая советскую пехоту. Командование Воронежского фронта будет вынуждено перебросить сюда значительные силы танков и артиллерии, чтобы ликвидировать прорыв. Жестокие бои будут продолжаться здесь вплоть до 18 июля.

Ну а сегодня немцы не пожалели шести танков и роты автоматчиков, чтобы разделаться с русскими, сорвавшими им утреннюю атаку на хутор Весёлый. Немецкие танкисты, от усталости засыпавшие уже прямо во время боя, зверели, вновь и вновь встречая фанатичное сопротивление Иванов. Взяв берег реки в полукольцо, отрезав оборонявшихся от хутора, немецкие танки начали методично давить окопы и ячейки, в которых укрывались советские солдаты, для надежности прокручиваясь на одном месте по нескольку раз. Отбиваться от танков было уже нечем. За танками шла немецкая пехота, добивая уцелевших.

Советские штабные документы свидетельствуют, что к 17 часам 12 июля 52-я гвардейская дивизия как боевое формирование перестала существовать. Подвергнувшийся неоднократным бомбардировкам, в том числе и советскими штурмовиками, в ходе которых были уничтожены документы и погибли многие офицеры, штаб подполковника Пантюхова не смог доложить, где находятся его полки и сколько солдат и офицеров осталось в строю. О бойцах приданного Пантюхову сводного батальона 51-й гвардейской стрелковой дивизии и говорить не приходится – наверняка на них списков даже не составлялось. Командующий 5-й гвардейской армией генерал-лейтенант Жадов доложил командующему Воронежским фронтом, что «дивизия без приказа отошла на север к реке Ольшанке, местоположение ее частей пока не установлено». Узнав об этом, командующий Воронежским фронтом Н.Ф. Ватутин издает гневное распоряжение:

«Тов. Жадов, в действиях… я усматриваю элементы паникерства, преувеличения сил противника и совершенно недостаточной устойчивости ваших войск. Сомневаюсь, чтобы на северный берег р. Псёл прорвалось 100 танков… Обязываю Вас пресечь впредь подобные случаи, с другой стороны, действия ваших частей отличаются недопустимой пассивностью. Этот недочет также обязываю вас устранить немедленно. Приказываю как можно скорее выполнить задачу по очистке северного берега Псёла… Безусловно, тщательно закрепить за собой северный берег р. Псёл. 52 гв. сд привести в порядок в соответствии с приказом НКО № 227...»

Отсылка к приказу № 227 недвусмысленно свидетельствует о том, что, по мнению командующего Воронежским фронтом, за самовольное оставление своих позиций бойцы и командиры 52 гв сд должны были быть подвергнуты наказанию, вплоть до суда военного трибунала. Но товарищ командующий был неправ. Его подчиненные находились, а многие и по сей день находятся там, где им было приказано. Из книги В. Замулина: «В декабре 2003 г. члены белгородско-старооскольского поискового отряда обнаружили участок обороны 151 и 155 гв.сп и вскрыли несколько десятков метров второй траншеи на юго-западных скатах выс. 226.6 и севернее хутора Ключи. Были найдены останки более ста человек в обмундировании, с амуницией и вооружением, у некоторых сохранились солдатские медальоны. При детальном осмотре обнаружили значительное число черепов с характерными отверстиями от пуль. Все свидетельствовало, что в траншею были сброшены тела раненых бойцов и командиров гвардейской дивизии, а потом добитых эсэсовцами выстрелами в голову».

Оперативная сводка 51 гв сд за 12 июля сообщает, что после боя южнее хутора Веселый сводный батальон 156 гв сп выведен из боя и приводит себя в порядок. На самом деле некоторые военнослужащие 156 гв сп, отставшие от своих и прибившиеся к другим частям, продолжали воевать и погибать в излучине реки Псёл вплоть до 18 июля.

В июне 2014 года на берегу реки Псёл, южнее хутора Веселый, я встретил людей с металлоискателем. Среди «черных копателей» этот район считается очень перспективным с точки зрения поиска оружия и боеприпасов. До сих пор часто попадаются останки советских солдат. «Черные копатели», как правило, не утруждают себя процедурой перезахоронения и просто закапывают их обратно...

Глава одиннадцатая

Где-то в ночи гулко грохнул выстрел, и за ним сразу последовала короткая очередь. Отец замер, стараясь не дышать, и половчее перехватил «шмайссер» взмокшими ладонями. Еще днем, увидев, как немецкие танки начали один за другим давить окопы, он решил не дожидаться, пока доберутся и до него, и выскользнул из тесной ячейки, без должного усердия вырытой бронебойщиком, чье тело теперь так мешало поудобнее пристроить ноги. Извиваясь ужом, сопровождаемый свистом пуль, каждое мгновение ожидая «свою», пополз к реке. Остаток дня он отлеживался в зарослях ивняка, а как стемнело, стал пробираться к своим. Эсэсовцы прочесывали кустарник вдоль реки, и в темноте можно было запросто столкнуться с ними нос к носу. Все снова стихло, и отец осторожно сделал шаг вперед. Трясина под сапогом предательски чвакнула, и он опять застыл неподвижно, обливаясь холодным потом. Казалось, что вся кровь разом прихлынула к лицу, а сердце вот-вот разорвет грудную клетку. Отца мутило. То ли контузило близким разрывом танкового снаряда, то ли из-за этого затхлого болотного воздуха, насквозь пропитанного трупной вонью…

Он проснулся от холода и сумасшедшего пения птиц. Сразу же напомнили о себе нестерпимая головная боль и жажда. Отмахнувшись от наседавших комаров, приподнялся на локте и настороженно огляделся. Отец обнаружил, что лежит на поросшем высокой травой лугу, окаймленном зарослями ольшаника, у самой кромки воды. Клочья тумана низко стелились над неширокой рекой. Темно-зеленая вода медленно струилась, лениво шевеля придонные водоросли. Низко стоящее над горизонтом солнце едва пробивалось из-за серых облаков. Он проспал целый день! И он все еще жив! Присев на корточки, отец наклонился к воде, чтобы напиться, и не узнал себя в отражении. Клочья грязных волос слиплись на голове, небритое лицо выпачкано в крови и грязи, левый рукав гимнастерки разорван, один погон свисает, держась на честном слове. И это он, всегда подтянутый и аккуратный, даже склонный к щегольству офицер! Помнится, в таком уже далеком августе 1941 года, в Иране, когда от страшной жары эбонитовые козырьки на фуражках командиров размякли и как-то неприлично и безвольно обвисли, только старшина Ершов щеголял в фуражке с торчащим по-уставному козырьком. А всё потому, что не поленился и позаботился с вечера пристроить козырек между двумя кирпичами, лежащими рядом с его армейской палаткой. Форму носить нужно еще уметь, и не каждому гражданскому шпаку это дано! Сейчас же в колеблющемся отражении на отца смотрел какой-то шаромыга.

Отец скривился и хотел было сплюнуть с досады, но в пересохшем от жажды рту не нашлось слюны. Отец опустил голову в воду и долго большими глотками пил ее, холодную, чуть пахнущую тиной. Сразу стало легче. Напившись, он отфыркался и, усевшись поудобнее, с трудом начал стягивать грязные сапоги с отекших ног. Повертев сапоги в руках, пришел к выводу, что правый нуждается в срочной починке. Хорошо, что у него всегда в полевой сумке лежали шило и моток дратвы. Спасибо Ивану Ивановичу, кое-чему он все-таки успел научить своего непутевого Тольку… Эх, как же это все-таки так получилось, что деревенский трудяга, мастер на все руки (ремесло шею не тянет, как он говаривал), мельник, стеснявшийся надевать чистую, не испачканную в муке одежду, кузнец, подбиравший каждый гвоздь, брошенный на дороге, вдруг оказался врагом народа?

Его невеселые раздумья прервал звук чьего-то приглушённого разговора. Отец рухнул ничком на влажную от росы траву и медленно подтянул за ремень «шмайссер», лихорадочно соображая, что делать. Разговаривали несколько человек. Напрягая слух, отец пытался разобрать слова. Через какое-то время он убедился, что говорят по-русски, и облегченно выдохнул, но, чуть было привстав, снова прижался к земле. Их предупреждали, что в ближних тылах шерудят власовцы. Взяв автомат наизготовку, отец медленно приподнялся, осторожно переступая босыми ногами по холодной росе. На другом конце поляны, поросшей осокой, сидели несколько человек в советской форме. Присмотревшись, в одном из них отец узнал старшего лейтенанта Мамонтова, командира штрафников. Утерев тыльной стороной ладони вспотевший лоб, отец выпрямился во весь рост.

Заметив его, штрафники схватились было за оружие, но, узнав, заулыбались и приветственно замахали руками: «Эй, лейтенант, иди сюда, не обидим!».

Пошарив по карманам, насобирали махорки на самокрутку и, пустив ее по кругу, стали кумекать, как быть дальше. Старший лейтенант сообщил, что сидящие рядом с ним бойцы – это все, что осталось от отряда в восемьдесят штыков, который он привел сюда три дня назад на усиление подполковнику Пантюхову. Так как штаб дивизии в хуторе Весёлом он сегодня днем не обнаружил, то принял решение возвращаться назад в село, где располагался штаб отдельного штрафного батальона. Кстати, предлагал отцу идти вместе с ними и брался представить его командиру. Офицеры в штрафбате выбывали из строя почти так же часто, как и штрафники, так что надежный, проверенный в деле командир взвода будет как нельзя кстати.

Отец задумался. За те двое суток, что он провел в одних окопах со штрафниками, он коренным образом изменил свое отношение к этим людям. Оказалось, что это такие же, как и он, офицеры, многие из которых даже не были осуждены судом военного трибунала, а были направлены в штрафбат, выйдя из окружения, после неудачного весеннего наступления на Харьков (а таковых летом 1943 года в отдельном штрафном батальоне Воронежского фронта было около восьмидесяти процентов!). И все же, из гвардейской части – и в штрафбат! С другой стороны, поиски своей дивизии могли для него закончиться тем же самым штрафбатом, только на положении «рядового переменного состава». На всех перекрестках торчат заградотряды, и встреча с одним из них закончилась бы для отца примерно следующим разговором: «Так… гвардии младший лейтенант Ершов, командир взвода… А где твой взвод, лейтенант? 51-я гвардейская… А почему это ты, лейтенант, ошиваешься чёрт-те где, когда твоя дивизия геройски громит врага? Какой-такой сводный батальон? Кто может подтвердить?» Потянут в особый отдел, припомнят отца-кулака, и пошло-поехало… Да и что ему теперь 51-я гвардейская дивизия, если всех его друзей-однополчан кого побило у него на глазах, кто сгинул без вести…

Приказ № 298 наркома обороны предписывал: «Командиры и военные комиссары батальона и рот, командиры и политические руководители взводов, а также остальной постоянный начальствующий состав штрафных батальонов назначаются на должность приказом по войскам фронта из числа волевых и наиболее отличившихся в боях командиров и политработников». В 1943 году командирами в штрафные подразделения старались назначать офицеров, прошедших Сталинград. Некоторые из них вспоминали позже, что складывалось впечатление, что их назначение в штрафное подразделение было как-то связано с их «запятнанной» биографией.

Словом, вот примерно так (а может быть, и совсем иначе) случилось, что фамилия отца пополнила длинный список военнослужащих 156 гв сп, пропавших без вести, а сам он в последующие недели командовал штрафниками, как отец позже расскажет маме. Мне отец ничего не говорил об этом периоде своей жизни. Только раз, как-то неохотно и сквозь зубы, обронил: «Случалось, штрафники стреляли в спину своим командирам. Мне, как видишь, нет». И все, больше ни слова. Был ли отец волевым командиром? Безусловно. Мог ли он заставлять людей идти на верную смерть? Несомненно. Отец говорил мне, что согласно уставам того времени командир обязан был добиваться исполнения своих приказов любыми средствами, вплоть до применения оружия.

Вот цитата из представления отца к награждению орденом: «Требователен к себе и подчиненным, но проявляет невыдержанность, вспыльчив. Пользуется авторитетом среди офицерского состава».

Да, это он, я узнаю отца. К двадцатичетырехлетнему возрасту жизнь превратила веселого паренька, плясуна и балалаечника, любимца деревенских девчонок, в замкнутого и неразговорчивого, подверженного вспышкам неконтролируемого гнева мужчину. Таким я его и запомнил…

30 июля 1943 года отец получил приказ провести разведку боем южнее села Яковлево – в тех самых местах, где три недели назад погиб его полк. Осколок разорвавшегося немецкого снаряда вырвал кусок плоти ниже левой лопатки, оставив кусочек металла под сердцем и рану, на которую страшно было смотреть даже тридцать лет спустя. Так закончилась для отца Курская битва – одно из величайших сражений Второй мировой войны.

Глава двенадцатая

А впереди у отца было еще очень много дней войны, в которых хватало не только крови, грязи и пота, но и простых, незатейливых радостей. После госпиталя отец решит все-таки вернуться в 156 гв сп, где, к великой своей радости, встретит Василия Маслакова. Тот после тяжелого ранения, будучи признан негодным к строевой службе, командовал к тому времени ездовыми в полковой артиллерии (кобылам хвосты крутил, по-дружески подтрунивал над ним отец). Помню, в детстве отец рассказывал мне о каком-то самом своем лучшем фронтовом друге Ваське, который после войны даже приезжал к нему в гости. Не знаю, о Маслакове ли шла речь. Думаю лишь, не так много у отца было однополчан, с которыми он прошел бы и Сталинград, и Курскую дугу.

Была зима в белорусских лесах и был немецкий часовой, которого отец на спор снял из противотанкового ружья, применив его в качестве снайперской винтовки. И последующий нагоняй от командира – убитый со страшной дырой в груди упокоился точнехонько на трубе буржуйки, торчащей из немецкой землянки. И каждый раз, когда его еще живые сослуживцы затеивались попить кофе, люди в советских окопах сходили с ума от запаха горелой человеческой плоти. Стащить «камрада» с трубы дураков не находилось…

Где-то там же, в Белоруссии, состоялась курьезная встреча отца с Ильей Эренбургом. Известный писатель прибыл на фронт, чтобы собрать материал для репортажа о наиболее отличившихся бойцах и командирах. Так Эренбург оказался в одноэтажном здании деревенской школы, где разместилась рота бронебойщиков, которой командовал отец.

Будучи человеком сугубо штатским, Эренбург не представился и не доложил о своем прибытии, как положено в армии, а просто бродил по школьным коридорам, открывая двери и заглядывая в классы, где отдыхали бойцы: «Здрасьте! Здрасьте!»

Открыв дверь в кабинет директора, Эренбург неожиданно для себя увидел морду отцовской верховой лошади, сонно жевавшей сено. Отец, как старый кавалерист, позаботился, чтобы его кобыла разместилась с максимальным комфортом – на улице стоял крепкий мороз. Кобыла шарахнулась в сторону и заржала. Эренбург тоже отскочил от двери и стал громко возмущаться. На шум прибежал отец и без долгих разбирательств выставил из расположения подозрительного типа в мешком сидящем обмундировании без знаков различия. Никаких последствий для отца этот случай не имел. Но и в репортаж о героях-фронтовиках он тоже не попал.

Были и бесконечно длинный апрельский день и воронка, полная талой воды, в которой отец, после того как захлебнулась утренняя атака, сидя по горло в воде и стуча зубами от холода, под носом у немцев ждал наступления темноты. Когда он, еле живой, покрытый ледяной коркой, приполз обратно в свои окопы, сослуживцы встретили его с изумлением и полночи отпаивали спиртом. Этим все и ограничилось. Простудой на фронте люди, как правило, не болели. Не до того было...

После всего пережитого на Курской дуге отец уже не отказывался от полагающихся ста грамм, правда, придерживаясь правила – не пить перед боем. Выпив же, иногда терял контроль над собой и тогда уже не разбирал ни чинов, ни имен – сказывались многочисленные контузии. Так, однажды в госпитале, лежа на операционном столе, отец ударил по лицу хирурга, который пожалел дать второй стакан спирта и, по мнению отца, слишком бесцеремонно, «как мясник», ковырялся в его ране.

Был и август 1944 года и его первый орден – за три сожженных из бронебойного ружья автомобиля и 12 убитых немцев. Сколько их уже было за годы войны? Через месяц отца догнала награда за подбитый еще два года назад под Сталинградом танк. Какой-то тыловой чиновник (точнее, начальник 9-го отдела управления кадров Красной Армии полковник А.С.) видимо, докопался, что гвардии лейтенант Ершов является сыном врага народа, и синими чернилами жирно зачеркнул в наградном листе орден, исправив на медаль. Это задевало самолюбие отца, воевавшего аж с 1941 года, но он старался не подавать вида.

Были улыбающиеся литовские девушки в нарядных национальных костюмах, льнущие к отцу на памятной фотографии («А что ты хочешь? За них воевать и их не любить?») И был бой у литовского хутора, где осколком размозжило палец на ноге. От шока не чувствуя боли, немецким штык-ножом, который всегда был у отца в правом сапоге (в левом была ложка), он располосовал голенище и отмахнул две фаланги…

И была Победа! Отец стоял, прижавшись лбом к пыльному стеклу окна зала ожидания для офицерского состава на втором этаже Казанского вокзала. Зал ожидания, заполненный сидящими на скамьях и лежащими на полу офицерами, ярко освещался массивными бронзовыми люстрами, а посреди зала располагался огромный аквариум, который отец видел впервые в жизни. По Комсомольской площади фланировали шикарные офицеры в парадных мундирах и белых перчатках (Москва готовилась к Параду Победы), а под руку с ними прохаживались, заливисто хохоча, кудрявые московские барышни в шифоновых платьях и белых носочках. Отец же в своей «фронтовой шкуре» уже которые сутки ожидал отправки эшелона на Дальний Восток. Покидать здание вокзала, даже офицерам, было строго запрещено. Теперь отцу предстояло повоевать еще и с японцами. Как говорится, умный на войне насмеется, хитрый ‒ наворуется, а дурак ‒ навоюется».

Здесь считаю необходимым засвидетельствовать, что, хотя отцу и пришлось хлебнуть тягот и лишений войны в полной мере, он с величайшим уважением относился и к Верховному Главнокомандующему И.В. Сталину, и к маршалу Г.К. Жукову.

Когда отцу с огромными трудами удалось таки купить чрезвычайно дефицитный в семидесятых годах двадцатого века серый том «Воспоминания и размышления» Жукова, он часами просиживал, навалившись локтями на стол, водрузив очки на нос, и буквально штудировал текст книги, прилагающиеся карты и схемы. Когда мама уж слишком начинала донимать его, зазывая то обедать, то ужинать, он только отмахивался: «Не мешай!» После чего на мгновение отрывался от чтения и смущенно прибавлял: «Я Витебск беру!»

После победы над Японией была служба в комендатуре китайского Гирина. Отец и его товарищи, молодые офицеры, пребывали в состоянии необыкновенного душевного подъёма. Постепенно они начинали осознавать, что всё то, к чему они уже привыкли за многие годы: постоянное физическое и психическое перенапряжение, голод, холод, недосып, ежесекундная смертельная опасность – всё это ушло и уже не вернётся никогда. А впереди их ждет прекрасная и счастливая жизнь. В детстве, рассматривая папины фронтовые фотографии, я находил художественные открытки, изготовленные в китайских ателье. Молодые парни в парадных офицерских мундирах, богато увешанных орденами и медалями, в начищенных до блеска сапогах, закинув ногу на ногу, держа в руках сигареты в длинных мундштуках, картинно позировали, облокотившись на изящные журнальные столики, оруженные цветами и старинными вазами: «Привет из Харбина! Привет из Гирина!» Да, это они только что совершили самое главное дело в своей жизни! Это они - герои и победители! И они честно заслужили свою славу и всеобщий почет. Ну и разумеется, они имеют право позволить себе немного лишнего. Отец признавался, что носил тогда в кобуре огурец и граненый стакан вместо пистолета и тогда же полюбил присказку: «Офицер должен быть чисто выбрит и слегка поддат».

Отца выставили из армии после очередного пьяного дебоша. Он остановил на улице худенького рикшу, тянувшего в двухколесной тележке толстого китайского купца в длинной одежде и с косичкой на голове. Купец что-то сердито кричал и нещадно хлестал рикшу плеткой. Отец поинтересовался, почему это купец так странно выглядит и не баба ли он. Ответ купца «моя ‒ купеза, моя – не баба, моя… петуха!», по-видимому, не удовлетворил отца, он вырвал у купца плетку, приказал ему поменяться с рикшей местами и возить того, насмерть перепуганного, по всему городу. Отец насильно впихнул рикше плетку в руку: «Бей! Бей, говорю! Мы эксплуатацию еще в 1917 году отменили!» Дело запахло уже не просто аморалкой, но политикой. Военный комендант Гиринского гарнизона вызвал отца к себе и со словами: «Товарищ Ершов, спасибо за службу, но свои порядки в Китае мы устанавливать не будем», – подписал приказ об увольнении в запас командира комендантской роты гвардии лейтенанта Ершова Анатолия Ивановича.

Вскоре отец уже сидел в поезде, извилистой змеей медленно ползущего между сопками, поросшими дикими зарослями бескрайней Уссурийской тайги. Поезд вез отца на запад, а отец, глядя в окно, думал, как жить дальше. За душой у него было не очень-то много чего. Пять классов сельской школы (первый из которых ‒ в башкирской школе, где отец преподавал своим одноклассникам русский язык). Пять месяцев курсов младших лейтенантов. Шесть лет службы в армии, три ранения, многочисленные контузии и невысокий чин. Самодельный фанерный чемодан, наиболее ценное содержимое которого составляли трофейные немецкий пистолет и губная гармошка, а также несколько записных книжек с фронтовым фольклором.

Возвращаться тоже, в общем, было некуда. Женой отец пока не обзавелся, хотя женским вниманием не был обделен (что даже многие годы спустя с неудовольствием отмечала мама). Дом, в котором он родился, отобрали еще до войны. Брат Федор (единственный из старших братьев вернувшийся с войны живым), прошоферивший четыре года на фронте, устроился водителем в «пожарку» и получил угол в рабочем бараке. Федор писал, что мать с отцом и двумя сестрами-подростками и маленьким братом, родившимся уже в ссылке, после войны вернулись в родные края. Иван Иванович, судя по всему, и в ссылке оставался самим собой – рукастым и работящим мужиком (и на Колыме умудрился стахановцем стать, грустно усмехался отец).

Они поселились вместе с Федором в рабочем бараке, на окраине небольшого городка Ишимбай, на левом берегу великой башкирской реки Ак Идель (Белая река). Федор женился еще до войны и, вернувшись с фронта, нашел супругу «не в надлежащем порядке». Напившись пьян, поносил ее грязными словами. Жена, тихая, безвредная женщина, только молча плакала. От брата же отец узнал о смерти Ивана Ивановича. Большая и трудолюбивая русская семья, просторная изба, крепкое крестьянское хозяйство ‒ все, чему были отданы годы жизни и тяжелого труда, сгинуло, растаяло как утренний туман, словно и не было никогда…

Так в возрасте тридцати лет отец, в недавнем прошлом боевой офицер, почувствовавший уже вкус власти и привыкший к уважению окружающих, столкнулся с жестокой необходимостью строить жизнь заново. Для начала он сделал остановку в Иркутской области, где нанялся лесорубом. Поработав какое-то время на лесоповале, решил вернуться домой. Как знать, возможно, именно с тех пор запала в душу отцу песня, будто списанная с его собственной судьбы:

Бродяга к Байкалу подходит,

Рыбацкую лодку берет

И грустную песню заводит,

Про Родину что-то поёт.

Бродяга Байкал переехал,

Навстречу родимая мать.

«Ах здравствуй, ах здравствуй, родная,

Здоров ли отец мой и брат?»

«Отец твой давно уж в могиле,

Землею засыпан лежит,

А брат твой давно уж в Сибири,

Давно кандалами гремит».

Процесс врастания отца в мирную и семейную жизнь был небыстрым и непростым, что стоило маме многих нервов и бессонных ночей. Так, выпив, отец мог часами сидеть за столом, погрузившись в свои мысли, иногда с силой ударяя кулаком по столешнице. А мог устроить скандал, забравшись в зоопарке в вольер к молодому медведю и затеяв с ним борьбу. Медведь обиженно ревел, возмущенные посетители звали милицию, а мама плакала: «Ах какой стыд!»

Но, как пел Леонид Утесов, «ты же бывший фронтовик, ты же к трудностям привык». Постепенно война отпустила отца и, помыкавшись на различных должностях в военизированной охране (там давали комнату в казарме), он принимает решение продолжить образование. К 1955 году он уже сдал экстерном экзамены за семилетку в школе рабочей молодежи, поступил и окончил техникум. До конца своей жизни отец будет скромно трудиться автомехаником. На могилу Ивана Ивановича отец так никогда меня и не свозил. Не захотел…

Дом у реки

(вместо послесловия)

Маслянисто-черная колея грунтовой дороги круто спускается вниз между дикими, уже много лет некошеными, забытыми и заброшеными лугами, где густо переплелись цветами и запахами полынь, чебрец, мать-и-мачеха и бог его знает какие еще высокие и терпкие травы.

Там внизу ‒ каменистый бурлящий брод через неглубокую, укрывшуюся в зелени прибрежного кустарника речку. Я сижу на коленях у мамы в коляске мотоцикла, прикрытый дерматиновым чехлом. Я одет в серенькое демисезонное пальтишко, а на голове у меня вязаная лыжная шапочка с завязками на подбородке. Я боюсь и крепко держусь за поручень коляски. Недавно прошел дождь, и наш мотоцикл разворачивает в скользкой колее то одним, то другим боком и быстро тащит вниз. Жидкая грязь летит на раскаленный радиатор двигателя, и он дымится, издавая вкусный запах чего-то печеного. За рулем мотоцикла мой папа. На нем новая синяя фуфайка и серая шерстяная фуражка, повернутая козырьком назад, на глазах мотоциклетные очки, обут папа в высокие резиновые сапоги. Мне кажется, что наш мотоцикл ‒ это раненый зверь, он взвывает металлическим горлом выхлопных труб, плюется синим едким дымом и хочет, хочет сбросить с себя папу, но папа схватил его за рога своими большими, сильными руками и борется, выворачивая их то вправо, то влево, стараясь подчинить мотоцикл своей воле. Мама тоже боится и сильнее прижимает меня к себе.

Мы едем на рыбалку. Всю неделю ночами мама стирала, гладила, штопала и готовила впрок, потому что знала ‒ подойдет к концу очередная шестидневная рабочая неделя и субботним вечером мы поедем на рыбалку. Почему-то меня совсем не удивляет, что мама хлопочет на кухне и в ванной в то время, когда мы с папой уже спим. Это на работе мама носит белый халат и у нее отдельный кабинет с табличкой «Старшая медсестра». Дома же всю тяжелую хозяйственную работу мама выполняет привычно и безропотно. Совсем другое дело ‒ мой папа. Он ‒ мужественный и сильный человек. Он работает механиком в каком-то большом автохозяйстве. Его друзья ‒ «шоферюги» и «слесаря», матерщинники и охальники, крепко тертые жизнью мужики. Я никогда не слышал, чтобы они говорили о войне. Они не поют жалостливых песен под гитару о не вернувшихся с войны мальчиках. Они не угрожают: «Можем повторить», ‒ в этом нет никакой необходимости, всякие сомнения исчезают, стоит только посмотреть на их суровые, грубые лица.

На открытой стоянке в гараже у отца стоят огромные автомобили, и иногда он берет меня с собой на работу и разрешает посидеть в кабине какого-нибудь восхитительного своей дремлющей мощью КрАЗа или ЗиСа. Зимой, когда сонные жители нашего городка, проснувшись, вдруг обнаруживают, что за ночь снега навалило чуть не по окна, именно мой папа отдает распоряжение, и тяжелый гусеничный артеллерийский тягач, с лязгом и скрежетом разворачиваясь на перекрестках, пролетает по главной улице, тупорылой своей мордой уминая снег, разбрасывая его по обочинам, и единственный в городе дом, к которому уже с самого раннего утра пробита проезжая дорога, ‒ это наш дом! Ни у кого из моих друзей нет такого папы! Правда, денег на работе ему платят совсем немного, и он до сих пор ходит в габардиновых галифе, хотя свои офицерские погоны снял уже давным-давно. Зато он многое умеет делать руками, и нам не нужно тратиться, чтобы отдать в починку обувь, утюг или, например, залудить кастрюли. Да что там кастрюли! Вся немногочисленная мебель в нашей новой двухкомнатной квартире сделана папиными руками! Но самая главная ценность в нашей семье - это, конечно, тяжелый «Урал» с коляской, который папе выделили на работе для поездок по служебным делам, а в воскресенье разрешают использовать для личных нужд.

Вот и сегодняшним субботним вечером, придя с работы, мама приготовила ужин, собрала в плетеную корзинку продукты в дорогу (вареные яйца, лук, огурцы, помидоры, картошка и хлеб) и остаток дня простояла у окна, выглядывая папу. Вот наконец на перекрестке в конце улицы показался знакомый зеленый «Урал», вырулил на асфальтовую площадку под нашим балконом и остановился.

Папа, сидящий в водительском седле, повернув ключ зажигания на фаре сверху, заглушил двигатель, поднял голову и помахал маме рукой. Через несколько минут он уже сидел на табурете за кухонным столом и смачно хлебал густо приправленную мелко покрошенным красным перцем (нанизанные на нитку стручки которого украшают оконные рамы во всех комнатах нашей квартиры) домашнюю лапшу. Покончив с ужином, он ненадолго зашел в кладовку собрать «причиндалы». Собирать, собственно, ничего и не требуется ‒ «удилишки» стоят в чехле в углу, а все снасти заранее собраны и аккуратно уложены по карманам брезентового рюкзака.

Вскоре наш мотоцикл уже тарахтел по пустынным улочкам провинциального города, часто засаженным тополями, уже начавшими желтеть. На окраине миновали кирпичное здание автовокзала с остатками побелки на фасаде. Я представил, как в здании вокзала на обшарпанных деревянных лавках, между тюками и мешками, сидят пассажиры. У окошек касс, просительно согнувшись, толкаются люди, и все они хотят куда-то уехать. У застекленной будки буфета в углу зала ожидания, на заплеванном семечками полу, неудобно изогнувшись и подложив кулак под голову, спит на боку Коля-моряк с привязанной к обрубкам ног тележечкой, к которой прилажены четыре больших подшипника в качестве колес. На замызганном матросском бушлате Коли одиноко болтается какая-то «медалешка», а на полу рядом лежит бескозырка с мелочью и несколькими мятыми купюрами. Суетящиеся в сутолоке пассажиры аккуратно перешагивают через Колю, стараясь не потревожить спящего. Вот под потолком что-то неразборчиво прохрипел громкоговоритель, и несколько десятков людей, хватая поклажу, бросились на выход. Выскочив на улицу, не дожидаясь, пока скособоченный, дребезжащий помятой крышкой капота желтый автобус подъедет и остановится, возбужденные люди пытаются открыть его двери, отчаянно ругаясь и отталкивая друг друга руками. И кажется, что это вовсе не вокзал, где осуществляется регулярное пригородное автобусное сообщение, а какой-то сборный пункт, откуда отправляется в эвакуацию последний эшелон, и каждый пассажир уверен, что если он не сможет уехать прямо сейчас, впереди его ожидает нечто ужасное...

Вот мы наконец и за городом. Слева и справа от шоссе потянулись пустоши, кое-где утыканные уныло кивающими нефтяными вышками ‒ «качалками». Миновали утопающие в зелени сады с домиками-сарайчиками, застенчиво выглядывающими из-за невысоких дощатых заборчиков. Где-то здесь и наш сад с картофельными грядками, яблоньками-«шалопаевками» и зарослями малины в дальнем углу. Когда я был совсем маленьким, мне казалось, что малина растет на деревьях, ведь для того, чтобы сорвать ягоду, приходилось не нагибаться, а наоборот, тянуться вверх.

Мы свернули с шоссе и едем теперь в совершеннейшей глуши по грейдеру, посыпанному красноватым гравием. Рельеф окружающей местности изменился, и дорога то ныряет вниз, то карабкается вверх между убранными ржаными полями, желтеющими колкой стерней. Вдалеке слева и справа, за темнеющими дубовыми рощами, виднеются живописные травяные склоны холмов самых причудливых форм, разбросанные то группами, то поодиночке. Вокруг очень тихо и загадочно. Иногда прямо перед нашим мотоциклом с дороги взлетает какая-то крупная птица и, тяжело взмахивая крыльями, медленно поднимается вверх и в сторону. Еще светло, но день клонится к закату. Ровно гудит мотор, хрустит гравий под колесами, посвистывая, ветер теребит дерматиновый фартук коляски. Папа, молчаливо и массивно восседающий в седле мотоцикла, начинает казаться мне русским богатырем с репродукции, что висит у меня дома над кроватью. Начинает накрапывать мелкий дождик. Пригревшись, я задремываю.

...Вот наконец мы благополучно спустились вниз к броду. Отец заглушил двигатель, шум в моих ушах стих, и мир постепенно наполнился вкрадчивыми, осторожными звуками: шелестом, жужжанием, стрекотом, пощелкиванием. Мы всегда останавливаемся здесь. Отец достает из кармана фуфайки металлический портсигар, вытягивает сигарету без фильтра и, размяв, вставляет в самодельный плексигласовый мундштук. Не спеша закуривает и, размеренно шагая, поднимается на небольшую ровную поляну справа от брода. Прямо у берега, склонившись к воде, растут огромные, в два обхвата, древние ветлы. Они много чего видели на своем веку и много о чем могли бы рассказать. В этом месте удобно отдохнуть, размять ноги, посидеть и перекусить.

Когда я стану постарше, отец будет поручать мне наловить «кузнецов» для наживки, пока он в задумчивости прохаживается по поляне и курит. Мимо нас с грохотом, подпрыгивая на булыжниках всеми четырьмя колесами, спускается к реке телега с сидящим в ней веселым, напевающим что-то по-башкирски мужичком, погоняющим коротконогую темно-коричневую лошадку, отчаянно отмахивающуюся от слепней иссиня-черным хвостом. Переезжая через брод, телега поднимает кучу искрящихся брызг, мужичок в телеге подтягивает ноги к подбородку и хохочет.

Именно в этом месте я, однажды увидев радугу, долго бежал, спотыкаясь и задыхаясь, вверх по склону в надежде успеть дотронуться до нее, пока она не исчезла, не растаяла, и смеющаяся мама, молодая и легконогая, догнала меня, обняла и крепко прижала к себе. И здесь же мы с мамой как-то ждали папу, после того как вдруг, прямо посреди реки, заглох мотоцикл. Немного покопавшись с мотором, отец сообщил, что сломалась какая-то небольшая деталь, и отправился пешком в соседний колхоз, где, как он сказал, есть мехмастерская. И его долго не было, и к реке спустилось коровье стадо, от которого отделился огромный бурый бык, не спеша подошел к нашему мотоциклу и, шумно сопя, долго стоял, в задумчивости глядя на нас.

Мы сидели в коляске, прижавшись друг к другу, и отчаянно трусили. Наконец, что-то, видимо, решив для себя, бык нагнул лобастую кучерявую голову и начал рогами раскачивать наш мотоцикл. Мы кричали от ужаса и, схватившись за борта, изо всех сил старались не выпасть из коляски. На наше счастье, подошел отец, устало и широко шагая, гаркнул на быка, коротко кивнул на встревоженный мамин вопрос, и вскоре мы уже ехали дальше.

Чуть позже, уже в сумерках, мы с мамой будем сидеть на высоком берегу широкой реки, поджидая отца. Дым от нашего костра низко стелится по-над водой, сизой рваной пеленой протянувшись вдоль русла, мы вдыхаем холодный, пахнущий рыбой и водорослями воздух, слушаем тишину, изредка нарушаемую плеском рыб и криком ночных птиц, боязливо прислушиваемся к шорохам и вздохам в прибрежных кустах.

Папа вернется с вечерней зорьки уже в полной темноте, о его приближении мы узнаем по звуку тяжелых, хлюпающих шагов. Он молча бросит к маминым ногам мокрую противогазную сумку с пескаришками, и, сев на землю, покряхтывая, стянет с ног сапоги, выльет из них воду и протянет к огню босые белые ступни, шевеля озябшими пальцами.

На костре, постреливающем в ночь яркими искрами, в закопченном мятом котелке, висящем на свежесрубленной палке между двумя воткнутыми в землю рогатинами, мама быстро сварганит уху, отец достанет из кармана фуфайки четвертушку, плеснет себе в зеленую эмалированную кружку с отбитым краем, хряпнет, крякнет и будет шумно хлебать, тщательно выбирая самодельной деревянной ложкой содержимое котелка. Поев, отец не спеша, с расстановкой, закурит и приляжет у костра, опершись на локоть. Отблески пламени будут выхватывать лицо отца из темноты, и мне покажется, что он шевелит губами, словно разговаривая сам с собой. Сидя на расстеленной на траве фуфайке и поджав под себя ноги, я буду долго смотреть, как дышит чрево догорающего костра, переливаясь всеми оттенками красного, и думать о том, что мир вокруг прекрасен и удивителен, о том, что я, наверное, буду жить вечно и всегда рядом со мной будет моя самая лучшая в мире мама...

И вот теперь я вновь стою на исходе дня у брода через неширокую, но резвую речку. Очень тихо вокруг. Ветлы справа и слева от брода стали еще древнее, одни уже лежат в высоком бурьяне, но другие, хотя и подгнившие, издупленные внутри, еще стоят и даже зеленеют поверху мелкими листочками.

Мой запыленный, поблескивающий черным лаком автомобиль удивленно цокает остывающим двигателем. Это чудо японской техники никогда, наверное, и не думало оказаться в этих краях. Я немного обескуражен. Дорога сюда от города заняла совсем немного времени, и я чуть было не проскочил нужный съезд, комфортно устроившись в водительском кресле хорошо кондиционированного салона и выстукивая пальцами на руле ритм популярной песенки, звучащей в динамиках дорогой аудиосистемы.

Разувшись и закатав брюки, я по колено вхожу в воду и долго молча смотрю на небольшие бурунчики, сердито бормочущие вокруг моих босых ног, на водоросли, зелеными змейками шевелящиеся меж камней. Студеная вода нестерпимо ломит ноги, и я выхожу на берег. Я поднимаюсь на поляну у реки, ту, что чуть правее брода, и оглядываюсь по сторонам. За прошедшие десятки лет здесь так ничего и не выросло: ни кустов, ни деревьев. Так бывает, когда земля прячет от людских глаз в своих недрах что-то сокровенное.

Теперь я уже знаю, что очень много лет назад здесь стоял дом моего деда. Я знаю также, что огромный валун чуть выше брода по течению реки - это все, что осталось от мельницы, выстроенной его руками. И я знаю, что колхоз, в который мой отец когда-то ходил чинить мотоциклетную деталь – это тот самый, в который мой дед наотрез отказывался вступать, на свою беду, слишком буквально поняв лозунг момента: колхоз ‒ дело добровольное.

В который уже раз я ловлю себя на мысли, что мне очень не хватает этих людей ‒ отца, матери, друзей отца, деда, которого я никогда не знал. Я бы хотел видеть этих простых, привыкших много и тяжело работать людей моими соседями, на улицах моего города, за праздничным столом. Но времена изменились, и люди изменились тоже. А вот я, похоже, накрепко застрял в прошлом.

Сирийская жара. Роман

Wed, 14 Apr 2021 06:00:00 +0300

РОМАН

Ирина ДЕГТЯРЕВА

Ирина Владимировна ДЕГТЯРЕВА родилась в Бразилии. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького. Член Союза писателей России с 1998 г. Член Союза журналистов Москвы с 2002 г. Лауреат премий «Щит и перо»; третьей (2010 г.) и первой (2014 г.) премий Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков; Всероссийской премии им. А. Грина (2020 г.). Лауреат премии ФСБ России.

Работала специальным корреспондентом, обозревателем в журналах МВД. На данный момент литературный редактор журнала Министерства обороны «Воин России».

Автор книг «Мы из СОБРа», «ОМОН: на земле, на воде, в воздухе», «Повседневная жизнь российского спецназа» переведена на китайский язык – изд. «Молодая гвардия»; «Крест войны» – Воениздат; «Звезда Дениса Плетнева» – изд. «Красная звезда»); «Цветущий репейник» (изд. «Детская литература»); «Ловцы тумана», «Прапорщик Лёлькин по вашему приказанию прибыл», «Цветущий репейник», «Степной ветер» (книга переведена на персидский язык) – изд. «Детская литература»; «Капкан для MI6» – изд. «Эксмо».

Октябрь 2019 года. Сирия

Солнце всходило над сирийским Рас-эль-Айном, как и сотни лет назад. Октябрьское, все еще горячее, но и оно не способно было пробиться сквозь пыль, поднявшуюся к небу после артиллерийского налета. Словно город оказался слепленным из песка и к тому же попал в зону невесомости. Ни стен, ни улиц, ни крыш, только бежевая беспросветная мгла, повисшая в воздухе...

Но пыль все-таки осела на землю. Вместо нее к небу потянулся черный дым от занявшихся пожаров в нескольких районах города. Дома несчастного городка и так посечены осколками и пулями, а теперь выбоин добавилось. Кто-то истошно кричал около мечети.

Жители, затаившиеся во время налета в подвалах своих домов, теперь привычно и торопливо собирали пожитки, понимая, что вскоре последует наземное наступление. Это было паническое и очень поспешное бегство тысяч и тысяч людей. Турки едва ли будут действовать гуманнее, чем игиловцы.

Их ненависть к курдам, выросшая и созревшая, бросила черные горькие семена готовности к геноциду. Так они не единожды резали греков и евреев, так уничтожали армян. Кстати, именно в Рас-эль-Айне, тогда еще входившем в Османскую империю, в начале двадцатого века находился концентрационный лагерь для армян, где были уничтожены тысячи людей.

Совсем рядом с сирийским Рас-эль-Айном находится турецкий Джейланпынар, и там мир, хоть и танки М60, и БТРы М113, и грузовики с солдатами заполонили улицы такого похожего на сирийский городка. По одну и по другую стороны границы живут родственники, разделенные разорвавшейся на многие части Османской империи.

Курды и арабы из Рас-эль-Айна не в силах противостоять авиаударам, однако ответили они незамедлительно, обстреляв приграничные районы Турции.

Рас-эль-Айн почти не менялся за годы. Так бы и шла там тихая жизнь от намаза к намазу, с вечерними посиделками арабов и курдов – соседей, отдыхающих за нардами и приторным чаем после жаркого, сорокаградусного дня, за тягучими мужскими провинциальными беседами обо всем и ни о чем.

Но начались восемь лет назад беспорядки в Дамаске, инициированные извне и переросшие в гражданскую войну, затем возникла новая напасть – черный халифат, накативший на Сирию и начавший рушить жизнь, перемалывая в своих жерновах людей, города, веру и надежду. И в самой Сирии, и в соседнем, уже исковерканном войной и американской коалицией Ираке.

Южные ночи стали еще темнее из-за взорванных обесточенных электростанций. Города, погрузившиеся во мрак из-за бесноватых игиловцев, обесточились и в духовном смысле, утратив радость и желание жить. Те, кому удалось бежать, очутились в лагерях на территории Турции, без крова, без перспектив. Люди погрязли в депрессиях и отчаянии.

Площади сирийских городов, захваченных игиловцами, превратились в место кровавых казней неверных, неугодных, не соответствующих законам черного псевдохалифата. Однако в Рас-эль-Айне уже в 2013 году курды YPG[1] все же выбили боевиков «Ан-Нусры» и контролировали город до начала нынешней турецкой военной операции «Источник мира».

Именно так и выглядит в турецком понимании «источник мира» – бомбежка сирийских городов, а затем танками утюжить тех, кто уцелел, объявив их поголовно террористами. И выбрали они именно эти два объекта – Рас-эль-Айн и Эт-Тель-эль-Абьяд – для первых ударов, поскольку именно там легче было добиться военных успехов с наименьшими потерями.

Арабы, живущие в этих городах и их окрестностях, присоединившиеся к курдским силам, согласились не только воевать с ними плечом к плечу против правительства Сирии, против игиловцев и иже с ними, но и смирились с существованием Сирийского курдского независимого государства внутри Сирии, созданного наподобие Иракского Курдистана. Арабы оказались не так добротно вооружены и не так хорошо приспособлены к войне, чем более опытные курды, обкатанные многолетними стычками с турками и позже с игиловцами. Турция решила нанести удар в первую очередь по этому слабому звену.

...И снова поднялась пыль, когда в город устремилась тяжелая техника. Курды вместе с арабами встретили их ответным огнем. Завязался бой. В одном из БТРов вместе с группой десантников ехал молодой лейтенант Савас Йылдырым в новеньком камуфляже, выданном личному составу.

Еще совсем недавно офицер окончил Кара харп окулу[2] в Анкаре, стал командиром взвода и вот – сразу в бой. На рукаве камуфляжа кроваво-красный турецкий флаг, над БТРом на древке развевается такой же, огромное полотнище которого видно даже через пыль и выхлопы отработанных газов.

Савас храбрый парень. Он осознает, что сообразительнее других, понимает и одобряет имперские намерения руководства страны. Ему хочется гордиться великой Турцией, а не тем, что от нее осталось. И он стремится поквитаться наконец с надоедливыми курдами...

Формально их надо только оттеснить от границы. Формально. Ведь не станут же пересчитывать, скольких оттеснили, а сколько из них остались в каменистой земле, сброшенные в общие ямы. В конце концов, курды же будут оказывать отчаянное сопротивление.

Мысли о сопротивлении Савас гнал от себя с содроганием. То, что курды – воины, не вызывало никаких сомнений, хотя в душе и поднималось негодование и нежелание признавать это.

Гораздо проще воспринимать курдов как капризного ребенка посреди магазина, который бьется в истерике на полу между стеллажами с игрушками. Каждый от души хочет дать ему шлепков. И Иран, и Турция, и Сирия. И тем не менее истерит он мастерски.

Сначала ребенок получил монеты от сердобольной тетушки в лице России, затем оседлал прижимистого дядюшку из Штатов. А в итоге ребенок уже вымозжил для себя часть территории Ирака и узаконился там. Туда же, в горы Кандиль, туркам удалось спихнуть и свою «дитятю» – злосчастную РПК[3].

Йылдырым помнил с детства теракты, устроенные боевиками РПК в Турции, бесконечные упоминания их лидера по телевизору. Его имя, как назойливая пчела, все уши прожужжало: Оджалан, Оджалан, Оджалан. Он уже давно сидит в Имралы, получив пожизненный срок, однако все еще эхом звучит его имя и нисколько не утихла деятельность его боевиков.

Лейтенант предпочитает не думать о том, что турки травили курдов газом, лишали собственного языка и национальности, упорно называя их «горными турками» и самих курдов пытаясь убедить в этом.

Теперь «капризный ребенок» выбил себе не мытьем, так катаньем часть сирийской территории вдоль границы с Турцией. А ведь они привыкли воевать, работать не хотят, значит, будут совершать налеты на приграничные турецкие города, проникая через границу, торговать контрабандой и наркотиками, организовывать теракты, что они и делают. Ведь это курды. YPG, РПК – все они одним миром мазаны.

Савас увлекается стратегией и видит себя в будущем генералом, а то и министром обороны. Он выбрался из нищеты стамбульских кварталов, где жил бок о бок с греками и евреями. Но сейчас их там почти не осталось. Савас ловил рыбу с Галатского моста, мальчишкой торговал газетами, чтобы заработать хоть несколько лир для родителей, и жил мечтами когда-нибудь купить отцу и матери хотя бы хороший ковер вместо старого, истертого до дыр, что лежал на каменном полу их дома. А отцу еще шелковый ковер для намаза.

Йылдырым-старший до сих пор считает, что Савас чересчур горяч и слишком юн. Это обижает лейтенанта. Отец даже не торопит с женитьбой, потому что сын полностью поглощен службой. После выпуска из училища парень только однажды съездил искупаться на острова с двумя младшими братьями и прогулялся с ними по набережной Босфора в новенькой офицерской форме. Деньги отец тратить не позволил, припрятал в шкатулку в черном старинном, еще дедовом комоде под засиженным мухами портретом Ататюрка в каракулевой папахе и с золотой медалью Имтияз, с саблями на груди.

Савас еще в школе глядел на этот портрет и знал, что на медали написано «Патриотизм, усердие, мужество, верность». Об этом говорил учитель в классе, рассказывая о великом Ататюрке. И Савас уверовал, что слова на медали адресованы ему лично, мальчишке, который мог рассчитывать разве что на работу в порту или на рыбацкой шхуне матросом. Однако он так упорно и старательно учился, что его ждала другая судьба...

Еще немного, и придется выбираться из-под надежной брони БТРа, «источая мир» в виде шквала свинца. Йылдырым отер пот, стекавший по щекам из-под обтянутого камуфляжем натовского шлема.

Сейчас они возьмут эти приграничные города. Идлиб и так частично под их контролем, там турецкие полицейские патрули, а также Африн и прилегающие к нему территории. Ведь только формально их держит Свободная сирийская армия. Без турецких вооруженных сил, стоящих за спиной ССА, ей грош цена. Игиловцы прикормлены, хотя и трудно держать их под контролем. Весь Ближний Восток, и не только он, раскачан террором и цветными революциями, а значит, можно идти и брать. Собирать осколки империи воедино. С их-то крепкой армией, одной из сильнейших в мире.

Сирия, Ирак, Афганистан, Йемен, Иран – это уже сейчас вполне по зубам Турции. С поддержкой Штатов, их ядерными боезапасами, находящимися на базе Инджерлик.

Одно время пустили слух, что бомбы В-61 перевезли в Румынию. Да кто же доверит такое хранение жуликоватым румынам? Просто американцы заметали следы после мятежа летом 2016 года, когда под руководством Гюлена из Америки пытались свергнуть власть в Турции. Савас тогда еще учился в училище. Его не коснулись массовые увольнения военных и госчиновников.

Власть устояла, порядок навели, и ядерные бомбы остались в Турции.

Поможет и Израиль, ненавидящий Иран. И Катар, вероятно, и саудиты. Было бы только желание и условия пойти и взять. И заодно покончить раз и навсегда с курдским вопросом. Затем можно поквитаться и с Израилем...

Савас выпрыгнул из БТРа на пыльную дорогу, пригнулся и скомандовал своим бойцам укрыться за броней. Он только смутно видел вспышки выстрелов по ту сторону улицы сквозь мглу из густой пыли. Ураганный огонь оглушил и вызвал страх. Руки ходили ходуном. Одно дело мишени и бравурные речи командиров, а другое – пули, летящие в тебя со всех сторон.

Лейтенант Йылдырым упал в полный рост, вытянувшись в струнку, как по стойке «смирно». Пуля из снайперской винтовки пробила ему переносицу и принесла мгновенную смерть.

Мертвого лейтенанта оттащили с дороги, его кровь свертывалась в черные комки, смешиваясь с пылью. Солдаты погрузили командира в БТР и пошли в наступление.

С минимальными затратами турки взяли эти города и теперь контролировали не только Рас-эль-Айн и Эт-Тель-эль-Абьяд, но и стратегически важную трассу М4, проходящую вдоль сирийско-турецкой границы.

Турки намеревались продвигаться и дальше, захватывая города Рожавы – Сирийского самопровозглашенного Курдистана, уничтожая «террористов» из YPG, считая их бойцами филиала ненавистной Рабочей партии Курдистана.

Канал «Rojava Network» сообщал, что идут бои на подступах к Камышлы, где около двухсот тысяч населения. Турки наступали, попутно освобождая боевиков ИГИЛ, «Джебхат ан-Нусры» и других бандитских формирований, содержащихся в лагерях на территории Рожавы.

Многих из них турки снабжали оружием в ходе гражданской войны, многих завербовали их спецслужбы, некоторые полевые командиры переправляли в Турцию исторические ценности Сирии, награбленные в Пальмире, в церквях и музеях, и перегоняли колонны с контрабандной нефтью, лечились в турецких госпиталях. Освободив их из лагерей, выпустив сотни джиннов из бутылок, турки смогут придать новый толчок войне, раздуть угли, все еще тлеющие и способные обжечь всерьез.

Турок осуждали в Европе и в Америке. Громко и требовательно призывали прекратить наступление. Еще до начала операции «Источник мира» американцы оперативно покинули свои базы в пригороде Манбиджа (самая большая база авианаводчиков располагалась в Дадате), около города Кобани и в провинциях Эр-Ракка и Эль-Хасака. А после заявили, что на Турции лежат обязательства по защите гражданского населения сирийских городов, которые турки захватят, и США «удостоверятся, что эти обязательства будут выполнены».

Это напоминало циничное обращение к волку, схватившему добычу, которую перед этим американцы откармливали финансированием, оружием и моральной поддержкой. Волку разрешили съесть упитанного курдского тельца, но как-нибудь поделикатнее, не так громко урча и чавкая, не привлекая внимания, и хотя бы оставить кусочек, гуманизма ради.

И все же что-то у турок пошло не так...

Весна 2019 года. Москва

Пламя свечи то и дело вздрагивало, изгибалось, словно ослабевала невидимая нить, по которой пламя устремлялось кверху, а затем нить снова натягивалась, и пламя выпрямлялось, удлиняясь одновременно и начиная коптить. Огромный рыжий кот сидел на стопке рукописей и завороженно смотрел на пламя.

В комнате стояло несколько свечей, отвоевывая у темноты круги света, рассеивающегося по кромке этих кругов. В один из них попал письменный стол с черным квадратом монитора, отражающим кота и огоньки. На столе вороха бумаг, пухлые блокноты, маркеры и карандаши, смутный силуэт фикуса на окне, на ветке которого поблескивает красная шишка – елочная игрушка, забытая с Нового года. В другом круге часть дивана с комком красного мохерового пледа и чашка с чаем на широком деревянном подлокотнике, изодранный котом валик, обтянутый тканью с таджикским черно-белым узором.

Третий круг – содранные со стены обои, а под ними банка с водоэмульсионной краской и поверх нее валик. Сама хозяйка комнаты, журналистка Олеся Меркулова, стоя в темноте у окна, выглядывает во двор, вытянув длинную тощую шею. Кто-то бы сказал «утонченную», но Олеся обладает редким для женщин, а уж тем более для журналистов качеством – самокритичностью. Она считает себя обычной, приземленной даже. Никаких изысков, все по рабоче-крестьянски. Все подчинено работе. Отсюда небрежность в прическе и внешности. Балахонистая одежда и собранные на затылке в лохматый пук волосы.

В особенно горячую пору сдачи материала в печать или в эфир Олеся напоминает безумного профессора и так же выглядит, когда начинает собирать информацию. «Акула пера» – это не про нее, она скорее рыбка-клоун, готовая соприкасаться с ядовитыми щупальцами актинии, чтобы ее не сожрал более крупный хищник. Впрочем, от акулы она тоже переняла кое-какие качества: не спать сутками и постоянно шнырять по океану информации, вылавливать из массы мусора нечто съедобное. Хотя и несъедобное сойдет. Меркулова обладает акульей способностью выплевывать собственный желудок и промывать его в океанской воде.

На подоконнике валялся кусок исковерканного металла – осколок из аэропорта в сирийском Эш-Шайрате. Она была там год назад вместе с сотрудниками ФСБ. И едва не погибла вместе с ними. Как Олеся шутила, вернувшись: «Чуть не оставила кота сиротой».

По итогам командировки вышел сюжет про махинации «Белых касок» и немного про курдов YPG. Меркуловой удалось взять интервью у одного из них, она частично дала комментарии курда закадровым текстом, но теперь снова вернулась к той диктофонной записи.

Год назад она готовила материал, что называется, с колес, вернее, с шасси самолета, прилетевшего в «Чкаловский» и взметнувшего искристый снег на взлетно-посадочной полосе. Основной упор репортажа пришелся на «Белые каски», а интервью с курдом осталось втуне. Хоть и делала она интервью впопыхах, но все же...

Вчера Олеся отыскала тот диктофон и прослушала снова, рассчитывая выжать из этой записи еще на один полноценный репортажик. Она привычно стала записывать в блокнот каждое слово интервью. Так она врастала в материал, вспоминала свои ощущения, мимику говорившего курда, явно подражавшего Оджалану. Чуть полноватый командир YPG отпустил такие же усы, как у руководителя РПК, говорил вальяжно, развалясь на подиуме, покрытом ковром, и неторопливо перебирал четки крепкими не слишком чистыми пальцами.

Говорил он на курманджи. Переводил полковник Петр Горюнов, который выдавал себя там за багдадца Кабира Салима. Он даже продемонстрировал бдительным курдам свой старый иракский паспорт. На самом деле он работает в УБТ[4] ФСБ.

Меркулова весь год после возвращения в Москву собиралась с ним встретиться и взяться за него всерьез, чтобы вытрясти эксклюзив. Но Горюнов без конца мотался по командировкам. Как ни позвонит ему Олеся, он то в Узбекистане, то в Туркмении, то снова в Сирии. И все отшучивался, вспоминая, как они в модуле в Латакии резались с ней в картишки. Она деликатно напоминала, что Горюнов выдавал себя за ее мужа в той рисковой поездке по Сирии и пора бы вспомнить о супружеском долге. Дальше шуток дело не шло, но оптимистичная Меркулова не теряла надежды.

Кое-что в интервью было по-английски, но больше все-таки на курманджи. Педантичная Меркулова заметила странную особенность перевода, на которую не обратила внимания ни во время встречи в Сирии, ни позже, уже в Москве, когда готовила репортаж и закадровый текст.

Курд Салар Махуб говорил цветисто, горячо, конечно, совершенно непонятно и... очень много. Заметно больше того, что скромно переводил Горюнов чуть хрипловатым от постоянного курения голосом.

Можно было подумать, что полковник не слишком хорошо владеет курманджи. Однако Олеся успела за короткий срок той командировки понять, какая лиса этот голубоглазый, угрюмый, но в то же время чрезвычайно обаятельный полковник. Его негласный девиз: «Один пишем – два в уме». К тому же полковник Ермилов однажды «проговорился», что своего старшего сына Горюнов прижил от курдянки, а стало быть, курманджи худо-бедно должен знать.

Полковник Ермилов из ДВКР[5] ФСБ, старый приятель Меркуловой, она знакома с ним больше пятнадцати лет. И в той поездке в Рожаву, на север Сирии, Ермилов ездил вместе с Горюновым и Олесей. Его выдали за журналиста. Он хорошо говорит по-английски, и это облегчило работу Меркуловой с курдами, поскольку она так бегло по-английски общаться не умеет.

Так что заподозрить Горюнова в незнании языка Меркулова не могла. Просить сейчас разъяснений у самого Петра – дело бесперспективное. Отшутится. А чувство, что ее провели вокруг пальца с переводом, выводило журналистку из равновесия.

Ее собственное интервью, полученное с риском для жизни, вынули у нее из клювика – ненавязчиво, просто ловкость двух смуглых рук с длинными крепкими пальцами. Такие пальцы должны держать скрипку и смычок, но гораздо ловчее они обращались с автоматом, который Петр не выпускал из рук все время поездки и стрелял одиночными, пока ждали группу, отбиваясь от напавших на них боевиков «Ан-Нусры».

Какие детали Горюнов утаил? Намеренно? Или потому что они с Ермиловым преследовали совсем другие цели в той вылазке к курдам – это теперь уже неважно. Петру, вероятно, просто не интересна была болтовня курда, и он переводил через пень-колоду.

Меркулова тут же достала пухлую записную книжицу в бирюзовой обложке и начала сосредоточенно искать. Кто только не попал в этот заветный список – от настройщика пианино до генералов МВД, от артистов цирка до следователей СК и ФСБ. Среди них затесался студенческий приятель – курд Араз Мирзоев, которого называли в шутку Араз-Адвас. Он не обижался.

Араз не стал журналистом и теперь владел рестораном на набережной Москвы-реки. Там он и принял Олесю, обрадовавшись ее звонку. После взаимных реверансов: «Видел тебя по телеку» и «Какой у тебя уютный ресторанчик», они удалились в его кабинет на втором этаже, взобравшись по гулкой винтовой черной лестнице.

Из приоткрытого окна кабинета пахло весенней рекой и слегка соляркой. Меркулова с неохотой отказалась от предложенного обеда. Обычно она старалась есть везде, где предлагают, и в любое время. Работа журналиста подразумевает чувство постоянного голода, и не только информационного. Сейчас она торопилась и не хотела отвлекаться от главного.

– Ты не будешь трепаться, а, Аразик? – Олеся взглянула на него, гипнотизируя черными глазищами.

– Здрасьте, приехали! Когда я трепался? Я молчаливый, одинокий, – он кокетливо поморгал длинными ресницами, почесал короткую бородку, красуясь. На пальце у него блеснул серебряный перстень явно с недешевым зеленым камешком.

– Ладно тебе! – ничуть не смутилась Меркулова.

Она еще в институте обратила внимание, как он на нее заглядывается, потому и пригласил тогда на свадьбу своего брата. Имел виды. Но Олеся легкомысленно игнорировала. На свадьбе она и узнала, что он не армянин, а курд и знает курманджи.

– Мне надо, чтобы ты прослушал одну запись. Это интервью. И дословно перевел с курдского. А потом забыл обо всем, что услышал. Запись – мой эксклюзив. Усек?

– Кому я могу растрепать? Своему шеф-повару, что ли? Я, к счастью, отошел от журналистских дел. Садись, что же ты стоишь! – он указал на массивный кожаный диван в углу кабинета. Около него на столике стояли бутылки коньяка, виски и ликера. – Журналистика, знаешь ли, напоминала мне всегда погоню. Неизвестно куда и неизвестно зачем, но бежишь. Впереди несутся такие же охотники за информацией, взмыленные, голодные, борзые. Как стая летучих мышей с открытыми ртами. Авось по дороге что-нибудь само в пасть влетит.

– Тут скорее дело политическое, – усмехнулась Олеся удачному сравнению приятеля. – Все же ты зря переквалифицировался. У тебя явный дар фельетониста.

– Ну уж! А что касается политики, тем более. Упаси меня бог лезть в эту трясину. Особенно что касается курдского вопроса. Там непролазные дебри. Группировки. Борьба за власть и территории. Все это скучно и бесперспективно. Лучше делом каким-то заниматься. Вот я и... – он обвел рукой свой кабинет. – А между прочим, мой брат уехал в Северный Ирак, в русский батальон, в горы Кандиль. И еще некоторые наши знакомые там. – Араз погрустнел. Ему эта тема была неприятна.

– Постой, а его жена?

– С ним уехала, – Араз поерзал в кресле, явно не желая развивать больную для семьи тему. – Не сиделось им дома. Поехали искать приключения и бороться за свой независимый Курдистан. Мираж, миф...

– Думаешь, они не объединятся? Я имею в виду, не будет единого Курдистана?

– Сама посуди, – Араз налил ей вишневого ликера в рюмочку, себе коньяку. – Иранские курды – это одно, иракские – другое, сирийские – третье, я уж не говорю про турецких. У всех у них есть свои организации, связанные весьма опосредованно. Молодежь, в большинстве своем, не знает курдского. Они фактически ассимилировались в тех странах, где живут. Чего еще надо? Да и как ты себе представляешь отдельное государство? На чьей территории? За чей счет? – Он выпил и предостерегающе покачал пальцем: – Только не вздумай использовать мои слова как комментарий некоего обрусевшего курда к своим репортажам. Знаю я эти журналистские штучки! Небось обвешалась диктофонами?

– С тобой я бы не стала такое проворачивать, – обиделась Олеся довольно натурально. Мыслишка-то у нее мелькнула... – Так переведешь?

– Да без проблем! Что у тебя? Запись, видео или стенограмма? Диктофон – это хуже. Лучше бы глазами пробежаться по тексту.

Меркулова достала из своей сумки маленький цифровой диктофон и блокнот. И стала наблюдать за выражением лица курда, попивая ароматный и густой ликер.

Араз закурил и сперва слушал молча, снисходительно улыбаясь и попыхивая сигареткой. Потом он засмеялся, подался вперед, смял сигарету в пепельнице и тут же нахмурился, вслушиваясь. Знаком показал, чтобы Олеся остановила запись.

– Любопытно. Как ты туда попала? Это же в Сирии? – он поднял руки вверх. – Ладно, ладно, понял, никаких вопросов. Забавная у тебя там компания собралась. Они оба курды?

– Почему ты так решил?

– Разве этот хриплый тип не курд? Он прекрасно знает язык, но переводит весьма своеобразно. То есть как заблагорассудится. А вообще, – Араз потер кончик массивного носа с горбинкой, – он, наверное, араб. Что ты улыбаешься? Знаешь, что ли, кто он на самом деле?

– Неважно, – отмахнулась Олеся. – Давай ближе к делу. Мне нужно слово в слово. А что ты засмеялся, когда слушал?

– Да этот курд распинался, цитаты приводил. Вспомнил Орбели, кстати, армянина, нашего советского академика. «Растеряли своих сынов под обличием иранцев, турок, арабов, армян, растеряли сынов, имена которых в качестве имен славных поэтов, музыкантов, полководцев украшают историю народов». Это как раз к нашему с тобой разговору о невозможности объединения. Растворились курды в мировом пространстве. А те, что кучкуются в Ираке и Сирии под эгидой различных партий, я не имею в виду обычных мирных мужчин, женщин, детей, а тех, кто с оружием в руках, кто ходит на грани закона и борьбы за свободу, – у них сбились ориентиры. И грань эта, по которой они ходят, тонка, как рыболовная леска. Деньги нужны на борьбу, а легкий способ их добыть какой?

– Понятно, – Олеся покивала. – Я всегда считала, что все подобные организации имеют черную сторону медали. Теневую. Порой сплетенную с мафией. И баскская ЭТА, и колумбийские FARC, ирландская ИРА, турецкая РПК. Цели почти святые, а методы их достижения – драконовские. Наркотики, шантаж, похищения, террор. Благими намерениями...

– Ну что касается курдов, я бы не был столь категоричен, – Араз поворошил свои густые волосы. Его заверения в полной аполитичности разбивались о его же курдское самосознание, которое жило в нем помимо воли. Как будто некто однажды тронул струну, и она звучит до сих пор, отражаясь в каждом курде эхом, где бы они ни были – во Франции, Германии, Турции, Армении, России, по всему миру. – Их приперли в Турции. На должности приличные не брали. Изгои, одним словом. А что еще остается? Вот многие и ушли в бандиты.

– Так из-за чего ты смеялся? Ведь не из-за цитаты?

– Из-за перевода. Твой переводчик опускал все лирические отступления, рассчитанные на чувствительную публику, словно он неплохо знает курдов с их лозунгами и неким позерством, что ли. Циничный он тип, твой толмач.

– Никакой он не мой! Давай ближе к делу. О чем он еще умолчал в своем переводе?

С довольно оскорбительной понимающей ухмылочкой (по поводу ее слов «он не мой») Араз забрал у Олеси блокнот и стал быстро записывать перевод, включая и выключая диктофон.

...Уже дома она начала анализировать его записи. Кроме «лирических отступлений» в самом деле не так уж много добавилось нового. Горюнов отфильтровал информацию словно умелый журналист, только, как выразилась про себя Олеся, жестко ангажированный. Он явно вознамерился представить курдов теми, кто они есть, без романтической вуали.

Однако некоторые отступления от интервью показались Меркуловой очень любопытными.

...– Вынуждены были пойти на сделку с американцами. А что нам оставалось? – говорил Салар Махуб.

– Но вы же от русских получали помощь и поддержку, – напомнил Горюнов.

– Да, они помогали! Но они же сговорились с Саддамом и поддерживали его, бросив нас? Это как? А его братец травил нас химией.

– Иракских курдов, – уточнил Горюнов.

– Наших братьев, – возразил курд. – Ты просто араб, тем более из Ирака, поэтому к нам так относишься. Я даю интервью русской журналистке, а не тебе.

– Молчу, молчу.

– Если бы не Карайылан[6]... Нам звонили надежные люди от его имени о твоем приезде. Переводи. Девушка ждет...

Олесю удивило, что Горюнов не побоялся препираться с Саларом в тот момент, когда их жизнь зависела от этого самого Салара. Ермилов в стане курдов стремился повидаться с англичанином из «Белых касок». Только там, на севере Сирии, он мог это осуществить.

Интервью стало своего рода прикрытием встречи, деталей которой Меркулова не знала. Но в данном случае и не стремилась выпытать ни у Ермилова, ни у Горюнова. Чувствовала, что они не расскажут и не следует влезать еще и в эту тему. Олеся и так теперь никуда не совалась за границу благодаря знакомству с этими двумя типами и репортажам, которые сделала с их подачи. Никто ей не запрещал выезжать, но она сама справедливо опасалась провокаций.

Перечитывая раз за разом записи Араза, запинаясь за его острый, угловатый почерк, она выпила уже две чашки кофе и все не могла уловить, что же ее беспокоит в этих словах Салара, переведенных только сейчас.

На первом словесном столкновении Горюнов все же не успокоился и продолжил задирать Салара. Зачем он это делал? С какой целью? Олеся голову сломала, пытаясь ответить на эти вопросы.

Несколько минут она тешила себя надеждой, что он хотел раскачать курда на откровения для нее, Меркуловой, чтобы интервью получилось нестандартным. Однако, в конечном счете, пришла к выводу, что задиристость просто в его характере и к тому же есть у Горюнова внутренний дискомфорт, связанный с курдским вопросом, вызывавшим у него болезненную реакцию, как у человека, который хорошо знает недостатки курдского движения, но при этом болеет за них душой. И потому не приемлет демагогов, затесавшихся в среду РПК или YPG, как в данном случае. У Горюнова, очевидно, существовала своя теория, свое решение этой проблемы, которое он держал при себе.

Салар и Горюнов снова сцепились, когда курд упомянул о самопровозглашении Курдской федерации Рожава, созданной на севере Сирии в 2016 году. Салар утверждал, что Россия одобрила это решение. Курды в самом деле в тот период приезжали в Россию, проводили переговоры.

– Никто это не одобрял, – возразил Горюнов. – В том числе и Россия. Вне рамок переговорного процесса с арабами ваше самопровозглашение просто не имеет смысла. Разве что «евреи», как всегда, не сказали ни да, ни нет. Дескать, на их делишки в Сирии это не повлияет.

– Я тоже не люблю янки, – внезапно согласился Салар. – Даже больше, чем ты можешь себе вообразить. Но за Россию ты бы помолчал, араб.

– Вы вобрали арабов, ассирийцев и даже чеченцев с армянами в Алеппо и в Аль-Шаибе в свои «территории», – Араз поставил слово в кавычки, явно подразумевая скепсис, с каким это было сказано. – Пока они согласились. Им это лучше, чем жить под даишевцами или получить пинков от президента Сирии за предательство. Но до тех пор, пока не придется воевать за вашу Рожаву. Арабы не слишком усердствуют в боевых действиях, не так ли, хотя и вступили в ряды YPG.

– Вот ведь назойливый ты, Кабир! Я думаю, здесь скоро ничего не будет. Ни Курдистана, ни Сирии, ни американцев... Придет доктор и всех тут вылечит...

В этот момент диалога Горюнова позвал Ермилов. Они отвлеклись ненадолго, и беседа возобновилась минут через пять. Но разговор пошел уже о другом.

Меркулова не сразу поняла, почему слово «евреи» Араз выделил кавычками. Из контекста никак не следовало, что это сказано в переносном смысле. Да и кого в переносном смысле могут называть евреями? Какой «доктор»? Это что, мифологическое нечто? Может, у курдов есть какое поверье?

Она пошла на кухню за очередной чашкой кофе, запинаясь о рулоны обоев, лежащих в коридоре. Утром должен прийти электрик, чтобы переставить розетку, и можно будет доделать ремонт. Но ей уже было не до ремонта. Олеся торопливо набрала номер телефона и, зажав трубку между плечом и ухом, спросила:

– Аразик, не отвлекаю? Я за разъяснениями. Ты что-нибудь про вашу мифологию знаешь? Ну что ты ржешь? Ай! – она плеснула кофе коту на хвост, и тот царапнул ее руку.

– Чего там у тебя? Смеюсь оттого, что ты неутомимая совершенно. Я бы так не смог. Поэтому я держусь поближе к кухне. Вот теперь и ты смеешься над бедным курдом. Лучше бы сходила со мной куда-нибудь. Давай в Большой?

– Большой подождет, – Меркулова оценила жест, зная сколько стоят билеты в Большой театр. – Ты написал «евреи» в кавычках. Что ты имел в виду?

– Не знаю, что хотел сказать твой приятель-араб... – Араз сделал многозначительную паузу, но Олеся молча ждала продолжения. – Его курд все время называл иракцем. А эти ребята, особенно после вторжения американской коалиции, прозвали американцев евреями. Для них это одинаковое вселенское зло. Твой друг явно жил в Ираке, раз его обработала исламская суннитская пропаганда. Это на подсознании.

Олеся еще раз подивилась, насколько осведомлен Араз, демонстративно отрекавшийся от своей бывшей профессии и от всего, что с ней связано. Она не удивилась бы, узнав, что он под псевдонимом строчит материалы в ведущие СМИ, а скорее всего, в интернет-издания. И эта догадка не пришлась ей по душе.

Она не стала выяснять подробности про «доктора», решив, что эти вопросы лучше разъяснить у других людей, которым больше доверяет. Скажем, у того же самого «араба» или у Ермилова, даже если тот будет ворчать, как обычно, что Меркулова лезет куда не следует.

Телефон Горюнова пробормотал невразумительно по-арабски, наверное, о недоступности абонента, из чего Олеся заключила, что Петр не в России. Небось оставил мобильный в шкафчике в модуле в Хмеймиме и с ксивой Кабира Салима лазит по просторам Сирии, мимикрируя то под араба, то под курда, а то и под турка. Журналистка слышала, как Горюнов говорил по телефону с каким-то турком.

Едва Меркулова дала отбой, подумала, что напрасно ему позвонила. В конце концов, он ведь отлично слышал слова курда и, если и обратил на них особое внимание, вряд ли посвятит ее в свои размышления по этому поводу.

«Да и что такого сказал Салар? – пристыдила сама себя Олеся. – Ермилов меня высмеет».

Она так думала, но сама уже набирала его номер, запоздало встревоженно взглянув на часы. Шел десятый час.

Ермилов в той их совместной командировке годичной давности в Сирию получил легкое ранение, и вежливая Меркулова первым делом спросила, как его драгоценное здоровье, не дожидаясь, когда ей намекнут на поздневечернее время.

Олеся в принципе не страдала деликатностью, вспоминала про этот атавизм интеллигентного человека только по необходимости, а Ермилов привык, что почти из любого разговора, даже кажущегося на первый взгляд бессмысленным, можно выудить пользу для дела.

Меркулова услышала в трубке на заднем фоне детский девчоночий визг, чье-то шиканье, а затем капризное: «Ну па!» Представив полковника заботливым папашей, Олеся улыбнулась. А Ермилов, зажав трубку ладонью, прикрикнул на дщерь неразумную: «Наталья, дождешься у меня». Журналистка все же услышала, но никак не отреагировала.

– Ты ведь не о моем здоровье справиться решила? – утихомирив дочь, спросил Ермилов насмешливо. – Раны я зализал. Но ты ведь, лиса, чего-то хочешь?

– Как бы так по телефону сказать? Это как раз связано с той поездкой и моим интервью. Ты помнишь, с кем я говорила?

– Разумеется.

– И кто переводил, ты тоже помнишь? Так вот, он не дословно перевел. Я вернулась к тем материалам, нашла переводчика.

Ермилов вздохнул:

– И что ты там узнала?

– На первый взгляд, ничего, – огорошила его Олеся. – Но... Была пара фраз, которые меня зацепили. Хорошо бы снова туда съездить и переговорить с тем парнем подробнее.

– Ага, – снова вздохнул полковник. – Тебе не хватило одного раза? Может, тебя все-таки контузило тогда? Я бы сделал скидку на контузию, но придется просто-напросто послать далеко и надолго.

– Пошли меня, – обрадовалась Меркулова. – У меня никаких обязательств нет, и я пойду куда глаза глядят. А глаза у меня глядят... – начала было она мечтать вслух о том, как феерично она развернет свою журналистскую деятельность на полную катушку, если ее никто не будет контролировать.

– Но-но, – строго предостерег полковник. – Я же не послал. Однако ты мне руки выкручиваешь. Посажу тебя под замок когда-нибудь.

– Основания? – напомнила она о юридической стороне вопроса, но с улыбкой, понимая, что и Ермилов шутит, ворчит привычно. Они всегда так пикировались.

– Сделаем так, – он зашуршал страницами, по-видимому, ежедневника. – Я сейчас в цейтноте, впрочем, как всегда. Пришлю к тебе завтра своего сотрудника к вечеру. Где тебе удобно?

– Адрес ты мой помнишь? – Олеся улыбалась, памятуя, как однажды Ермилов явился к ней домой по делу, но немного выпивши перед этим на поминках друга.

– Удивительно, как ты притягиваешь неприятности.

– Почему неприятности? Обычно это приводит к созданию первоклассного материала, – похвалилась журналистка.

– Скромность – это не твоя сильная сторона, – урезонил Ермилов.

Оставшуюся часть вечера Меркулова переписывала интервью на другой диктофон, а рукописный перевод Араза просто отксерила.

Майор Вася Егоров нажал на дверной звонок, но за обитой черным дерматином дверью царила тишина. Из-под двери пахло то ли дымом, то ли благовониями и... кошкой. Вася чихнул и увидел соскользнувшую с двери на пол записку: «Стучите! Звонок не работает».

Шеф отправил его к журналистке Меркуловой с таким скорбным видом и такими строгими напутствиями, словно на фронт товарища посылал, на верную погибель. А ведь поговаривают в их отделе ДВКР, что Ермилов с журналисткой старые друзья. Мог и сам с ней разобраться.

«Не поддавайся на льстивые речи, забери диктофон, никаких расписок не оставляй, – увещевал Ермилов. – Поменьше с ней бла-бла. Она может твой треп записать».

Егоров знал за собой грешок – несдержанность. Вот и тогда после слов шефа он выпалил:

– А отпечатки пальцев тоже там не оставлять, шеф?

Полковник поглядел на Егорова свирепо. Зануда Ермилов известный. Дотошный до дрожи подчиненных. Перестраховщик. Удивительно, что его держат в военной контрразведке, да еще начальником отдела назначили, при том, что пришел он сюда из Генпрокуратуры. Сидит в нем эта изуверская прокурорская начинка.

Вася лукавил, придираясь к шефу. Ермилов ему, в общем, импонировал, хотя и доставал изрядно молодого сотрудника, кадрового фээсбэшника, да еще и потомственного. Отец до полковника дослужился и возглавлял сейчас службу безопасности одного из крупных московских банков, а дед так вовсе генерал-майор. Но тот в нелегалах был, пока не погорел в Австрии еще в молодости. Работал и в Польше. Потому и отец Василия получил имя Стефан. Отец в свое время тоже стремился в нелегалы, да и сам Вася. Но младшему Егорову, кроме английского, языки не давались.

Глядя на черный дерматин двери квартиры Меркуловой, он призадумался, как можно постучать по мягкой обивке. В итоге пошлепал по ней ладонью. Одернул черную курточку и пригладил короткий русый чубчик.

Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и высунулись две головы – женская и кошачья, рыжая и... лающая. За спиной Меркуловой царила темнота. Егоров слегка оробел.

– Я от Ермилова, – кивнул он неуверенно и вытянул шею, чтобы еще раз взглянуть на номер квартиры. Не ошибся ли? Было ощущение, что у него сейчас спросят пароль.

– Не пугайтесь, у меня кот юные годы провел с собаками, отсюда такие дурные привычки. С кем поведешься, того и наберешься. У вас собаки нет?

Напряженный Василий едва не засмеялся. Вот и пароль!

– С собой? – он оглянулся, словно собирался спасаться бегством. Похоже, журналистка с приветом.

– Да нет же! Котовский не выносит собачий запах. Может укусить.

– Ах, в этом смысле! Нет-нет, я чист, – пошутил он.

Дверь приоткрылась шире. Внутри тьму с трудом разгонял свет нескольких свечей. Вот откуда пахло дымком.

– Не пугайтесь, – повторила она, – я делаю ремонт, и мне попался электрик-шарлатан. Этот паразит сотворил короткое замыкание. Зато таким образом хорошо маскировать беспорядок в квартире. Давайте куртку и проходите в комнату. Там свечей больше. Не наступите на кота и на обои.

– Как же вы теперь без света? – Василий подсветил себе дорогу фонариком мобильного телефона.

– Завтра четвертую электрика, – то ли в шутку, то ли всерьез сказала Меркулова. – Меня зовут Олеся.

– Василий, – представился Егоров, выискивая место, куда можно сесть без ущерба коту, обоям, краске и рукописям. – Да я, собственно, ненадолго. Мне сказали, что у вас имеется некая аудиозапись. Я бы ее забрал, если вы не возражаете.

– Дело даже не в той записи, а в особенностях перевода, – Олеся крепко схватила его за локоть, подвела к дивану и усадила. Передвинула плошки со свечами на журнальный столик, поближе к гостю. – Вот, читайте. Поясню, это интервью дал мне курдский командир одного из подразделений YPG довольно высокого ранга. Ваш шеф знает, он присутствовал при беседе. Выделенное маркером мне перевели только вчера.

Егоров внимательно прочел все интервью, хотя слезились глаза от свечного света и дыма, и трижды перечитал выделенное маркером, казавшимся в темноте серым. Пожал плечами и прочел еще раз, пытаясь абстрагироваться от странноватой обстановки в квартире незнакомой женщины, дышавшей рядом в интимной близости, и поблескивающих недобро с письменного стола глаз воспитанного собаками Котовского.

– Кто вам переводил? – вдруг строгим, пожалуй, даже ледяным тоном спросил он, встряхнув копии записи Араза.

Олеся опешила от разительной перемены. Паренек, показавшийся добродушным малым, увальнем, выкормышем мягкотелого Ермилова, на поверку не так уж прост.

Меркулова успела разглядеть его на лестничной клетке. Этакий верзила с русыми коротко стриженными волосами, только челка чуть подлиннее, как в советские годы, на правый бок зачесана, крепкие шея, плечи и руки, обтянутые тесноватой курткой, облегающей избытки мышц, и возмутительной молодости. Немного скандинавское рубленое лицо с острыми скулами, почти квадратным подбородком, ярко-голубыми глазами в обрамлении пушистых ресниц и проступающая светлая щетина в сочетании с именем Вася создавали образ древнерусского богатыря, лежавшего на печи и явившегося по щучьему велению, по меркуловскому хотенью.

И вдруг на тебе! Как некультурно: «Кто переводил?»

– Кто надо переводил, – не менее холодно и мгновенно отреагировала Олеся.

– Вы мне на всякий случай имя-фамилию, адресок этого товарища запишите, – продолжал гнуть свою линию «богатырь», еще, по-видимому, не осознавший, что перед ним «владычица морская», то есть владычица пера, видеокамер и мастерица русской словесности во всех проявлениях этой самой словесности.

– Дорогой вы мой, Василий, как вас по батюшке?..

– Стефанович, – буркнул Егоров, чувствуя копчиком, что сейчас ему выцарапают глаза в две руки и в две рыжих мохнатых лапы.

– Так вот, дорогой Василий Стефанович, я вас позвала не переводчика обсуждать, а содержание интервью. Вернее, нескольких странных фраз. Ну если вы не уловили сути, то нет смысла тратить ваше драгоценное время.

При этом Меркулова продолжала сидеть, хотя тон и смысл сказанного подразумевал, что она вознамерилась проводить гостя до порога. Но Вася словно прирос к дивану.

– Хорошо, дорогая Олеся...

– Николаевна, – с улыбкой подсказала Меркулова, уловив изменения в тоне гостя.

– Дорогая Олеся Николаевна, начнем сначала. У вас ведь есть диктофонная запись?

– Угу.

– Хорошо бы мне стать ее счастливым обладателем.

– Могу включить.

– Нет, мне бы ее с собой забрать.

– А там ничего интересного, – беспечно махнула рукой Олеся. – Перевод ведь у вас в руках.

Василий вздохнул и снова принялся читать, пытаясь понять, что от него вообще хотят? И Ермилов, и эта журналистка.

– Включите, – распорядился он.

В темноте комнаты раздались шорохи, голоса на заднем фоне на незнакомом языке, затем заговорил хрипловатый голос. «Ни бельмеса не понятно», – покивал Вася, изображая глубокую задумчивость.

– Кто из них кто? – наконец не выдержал Егоров, знаком показав, что можно остановить запись. – Хриплый это кто?

Олеся замялась, не зная, может ли она называть фамилию Горюнова даже Егорову. Годы общения с Ермиловым научили ее подобной осмотрительности, хотя сам Ермилов и сомневался в ее рассудительности.

– Переводчик, – вышла она из положения.

– Тот же самый? – он тряхнул бумагами с письменным переводом.

– Нет конечно. Тот переводил в Сирии. А этот уже здесь. Если ваш начальник сочтет нужным, он расскажет, кто был первым.

Егоров и сам уже догадался. Сопоставил три факта – великолепное знание языка, знакомый голос (его несколько раз Василий слышал по телефону – у Ермилова слишком громкий динамик в мобильном) и дружба с шефом. Все указывало на Горюнова, бывшего уже легендой сначала нелегальной службы СВР, а теперь и УБТ ФСБ, куда он попал, став «погорельцем».

– Допустим, – Вася тоже не произнес фамилию общего знакомого. – Зачем вам понадобился второй перевод? Переводчик тоже кто-то из наших?

– Не из ваших. А первый перевод – не полный. Переводил «ваш» человек как бог на душу положит. Вернее, так, как ему заблагорассудится. Вышел уже в эфир тот, первый вариант. Я решила вернуться к материалу и обнаружила некое несоответствие.

– А вы можете поручиться за достоверность второго перевода? Насколько он квалифицированный специалист?

– Мы ходим по кругу, а вы пытаетесь выведать у меня фамилию переводчика.

– Не помешали бы его установочные данные, – пробормотал Егоров. – Он надежный человек?

– Какая разница? – Олеся вздохнула, и пламя свечей затряслось, словно от смеха. – Это не секретное интервью. Иначе бы ваш начальник отобрал его у меня сразу же, еще там, в Сирии.

Егоров покивал. Он не хотел выглядеть профаном, но все же спросил:

– Может, я чего-то не знаю, а что вас, собственно, в этом дополнительном переводе смущает? Мало ли по какой причине «наш» переводчик скорректировал слова курда.

– Да не интересует меня его мотивация! – начала раздражаться Олеся. – Прочтите еще раз. Только не обращайте внимания на лирические отступления.

Василий перечитал и наконец начал понимать, к чему клонит Меркулова. «Доктор». Да, определенно это ключевое слово, проскочившее вроде как мимоходом. В нем содержится какой-то смысл, если переведено правильно. А если нет?

– Я возьму этот перевод? – спросил Егоров, никак не демонстрируя свою догадку. – И нужна сама диктофонная запись.

– Зачем она вам? – Олесе стало скучно. Ермилов схватывал на лету все ее полунамеки, а этот «богатырь с печки» туповат. Или прикидывается? Меркулова решила проверить: – Вы же ничего не услышали настораживающего, так незачем и диктофон брать.

Раздраженный Егоров свернул письменный перевод и бесцеремонно сунул во внутренний карман пиджака.

– И все-таки дайте, – попросил он нехотя.

– Вы не доверяете второму переводу и хотите перепроверить? – разоблачила его Олеся. – Напрасно! Доктор, он и в Африке доктор. На всех языках. Вы ведь на это слово обратили внимание?

– Он вообще адекватный, тот курд? – не стал отвечать Вася, торопливо опуская диктофон в тот же карман. – Может, контуженый?

– Его не сделали бы командиром, – Меркулова пожала плечами, ее подмывало взять с парня расписку, но она не стала перегибать палку и даже решила проявить гостеприимство: – Чайку выпьете?

– В следующий раз, – Егоров встал и начал пятиться из комнаты, выискивая глазами Котовского, чтобы рыжий не напал со спины.

Вася выбрался из квартиры с предосторожностями, вышел из подъезда и с облегчением вдохнул влажный весенний вечерний воздух. Сюда он ехал в надежде под благовидным предлогом свинтить домой пораньше после встречи с журналисткой, проигнорировав обычное вечернее совещание.

Но теперь изменил решение и через сорок минут уже шел по длинному коридору дома два к кабинету, который делил с капитаном Леней Говоровым. Сосед где-то ходил, заперев кабинет, но раз на месте его зимние сапоги, в которые мерзлявый Леня облачается, когда едет домой, значит, скоро вернется.

У Василия на письменном столе стоит модель автомата Калашникова, искусно выполненная из бронзы и дерева, оставшаяся со времен его работы в Ижевске. Он начинал свою службу в Удмуртии, в том числе и в концерне «Калашников», работая в отделе экономической безопасности УФСБ по Удмуртской Республике. Там же, в Ижевске, родился сын Валерка, которому уже одиннадцать лет.

Васю помариновали крепко, прежде чем перевести сначала в московское управление ФСБ, а потом и в центральный аппарат, в ДВКР, куда его перевода затребовал сам Ермилов после одного совместного с УФСБ мероприятия, где Вася отличился. Так он стал военным контрразведчиком.

Об Ижевской части своей биографии Егоров не жалел. Там он настрелялся вдоволь, благо были возможности, и стрелял, как финн Симо Хяюхя в финскую или русский тезка Василий Зайцев – снайпер Великой Отечественной войны. На Хяюхя ему хотелось походить только в меткости, а не внешне (финн схлопотал разрывную пулю в голову, и пол-лица у него словно сползло с черепа). Правда, дожил убивец наших красноармейцев аж до девяносто семи лет...

В связи с переводом в центральный аппарат майору померещились великие перспективы, но мариновать его продолжили и здесь на мелких поручениях вроде сегодняшнего.

Леня блеснул очками в дверном проеме. Красный, встрепанный, явно его шеф пользовал.

– Отдыхаешь? – поинтересовался нервозным тоном Леня. – Шеф про тебя спрашивал.

Егоров поначалу удивлялся, зачем Ермилов взял в отдел Леонида. Это произошло через полгода после прихода самого Василия. Говоров – панический тип, краснеет, потеет, однако подобное состояние никак не сказывается на его работе. Причем запоминает Леонид все феноменально.

Сам Говоров порой жаловался, что запоминание происходит помимо его воли, и голова похожа на урну у Казанского вокзала, которую обходят своим вниманием городские коммунальные службы. Он незаменим, когда во время работы по какому-либо делу приходится аккумулировать много цифр, фамилий и фактов.

Василий подшучивал над Леней, дескать, научили того мнемотехнике в академии и случайно запустили сложный механизм в мозгах, теперь не остановить. Однако Говоров утверждал, что это у него с детства, и он помнит даже, сколько стоили игрушечные машинки, пистолеты и конфеты, не забыл, как ни старался, имена-отчества-фамилии всех учителей и одноклассников и так далее, и тому подобное. Вася успокаивал: «Раз медкомиссии проходишь, значит, не псих. Все с тобой в порядке».

– Слушай, Леонид, вот ты кладезь информации. Кто у нас по-курдски кумекает? Кто вообще по ним работает?

– «Турки», в академии курдский знают, – пропыхтел Говоров, вставляясь в зимние ботинки. – Позвони Денисову. У них есть ребята, кто с курдами общается. В частности, с русским батальоном. Агентура, то да се. А вообще, Горюнов из УБТ курманджи знает, – он выпрямился и отер взмокший лоб. – Он ведь с нашим Ермиловым дружит. Правда, я думаю, наш-то с ним напрасно связался. Про Горюнова разное говорят. Но факт остается фактом – Ермилов вернулся с ранением. А Горюнов целехонек. И довольный такой. Я его месяц назад видел, он забегал к шефу. Тяжелый человек. Как его в нелегалы взяли?

– Тебя спросить забыли! – Вася уже набирал по внутреннему телефону номер Денисова из турецкого отдела. – Роман Георгич, добрый вечер. Что?.. – майор заулыбался. – Не очень добрый? Ну что ж так? А я за помощью. Не мог ли кто-нибудь у вас перевести мне пару фраз с курманджи?.. Да нет, не переквалифицировался.

Говоров заматывался в шарф и прислушивался к разговору.

– Это было бы очень хорошо. Он сам подойдет или мне к вам? Ага. Все, жду.

– Как же, пригласят они к себе. Все таятся. А вдруг чего в коридоре или кабинете услышим? Конспирация, – дежурно повозмущался Леня.

– Ты, кстати, все убрал со стола? – вытянул шею Василий. – Нечего нашими документами светить.

– Так точно. Секретчик нашелся, – уже из-за двери огрызнулся Леонид. – К шефу-то зайди. До завтра!

В ожидании человека, способного подтвердить или опровергнуть перевод с курдского, Василий открыл окно. Снаружи подмораживало, холодный воздух ринулся в душный кабинет через огромное окно. Движение вокруг дома два начинало к этому часу иссякать, размытые красные стоп-сигналы во влажном от мороси пространстве московского центра казались речными бакенами или морскими буйками, обозначающими безопасный фарватер – по направлению к дому. Пахло бензином и кофе, как шлейф уходящего рабочего дня. А Егоров к тому же обонял и запах предстоящего домашнего концерта. Вика не преминет выказать справедливое возмущение. Завтра у Валерки алгебра, а сынуля ни в зуб ногой. Приходится с ним заниматься, благо Василий не гуманитарий, а сугубо человек цифр и четких геометрических фигур. Виктория вообще-то сама инженер, но мать Валерка не слушается и ее объяснения не воспринимает. Приходится отдуваться Васе.

В дверь постучали. Незнакомый оперативник, представившийся Сергеем, внимательно прослушал отрезок записи, так взволновавший сперва Меркулову, а теперь и Егорова. Для чистоты эксперимента Василий не дал ему второй перевод. И получил точно такой же, в котором фигурировал загадочный «доктор», который придет и всех вылечит.

– Но какой это может быть доктор? Шутка, что ли? – пытался добиться хоть какого-то объяснения Егоров.

– Никакой иронии я не уловил, – Сергей взглянул на наручные часы, явно рассчитывая попасть домой в ближайшее время, а не сидеть с приунывшим Егоровым до ночи.

Василий чувствовал себя в роли Валерки, который завтра предстанет перед непробиваемой учительницей алгебры без знаний и с перспективой получить двойку. В роли учительницы для Егорова-старшего выступит Ермилов. Правда, без классического учительского пучка на макушке, а с крепкой залысиной.

Шеф вот-вот потребует отчитаться о визите к журналистке. Вася всеми фибрами души и пятой точкой чувствовал, что звонок уже дал старт из кабинета Ермилова и по опломбированным проводам несется в направлении майора.

– Но это ведь в переносном смысле «доктор»? – грустно спросил Егоров. – Не врача же он имел в виду.

– Я бы подумал, что это прозвище, – Сергей шмыгнул носом и снова взглянул на часы. – Доктором ведь может быть и некто имеющий высшее образование. Вот в Бразилии, скажем, тех, кто окончил любой институт, всех «доторе» зовут. И не обязательно медицинский. Сечешь?

Вася кивнул, но не отцепился и зашел с другой стороны:

– Ты знаешь тот регион. Если курд так говорит, кого он может подразумевать? Утверждает, что никого не будет – ни арабов, ни американцев, ни курдов. Спрашивается, какой национальности этот самый «доктор»?

– Я бы спросил по-другому, – Сергей встал, собираясь потихоньку перемещаться к двери, чтобы побыстрее уйти. – Что должно произойти, чтобы там никого не осталось? Ядерная бомба, что ли, упадет?

Они переглянулись.

– Так-так, – сказал Вася, пряча переводы в папку.

– Пойду я, – улыбнулся Сергей, – а то мы с тобой договоримся бог знает до чего.

Едва он ушел, раздался телефонный звонок.

– Да, шеф, – вкрадчиво ответил Вася, он так упорно называл Ермилова, хотя тот заметно раздражался по этому поводу. – Почему пропал? Занимаюсь поставленной задачей. Сейчас.

Василий захватил с собой папку и диктофон и предстал перед Ермиловым, который, наверное, собрался ночевать сегодня на работе. Полковник поливал несколько кустов алоэ, стоящих на широком подоконнике рядом с кофемашиной.

– Садись, – велел он. – Чего не докладывал? Я уж начал было думать, что тебя Меркулова в шредере порезала на полоски. Как впечатления?

– От журналистки или от информации? – съехидничал Василий, но, увидев строгий взгляд серых глаз Ермилова, осекся и все же поделился впечатлениями: – Там странновато у нее. Темнота, свечи горят, рыжий кот лает... Не хватало только магического шара... – не замечая реакции на бесстрастном лице полковника, Егоров скороговоркой изложил все, что узнал, и заключил: – Не уверен, что за этим вообще кроется хоть что-то стоящее...

Ермилов молча читал перевод, не прислушиваясь к доводам майора. С одной стороны, он доверял чутью Меркуловой, а с другой – сам за годы работы убедился, что из пустяка порой вырастает нечто полезное, и не пренебрегал деталями. Впрочем, эти детали иногда могли оказаться пустышками и накрыть как пирамидой Хеопса. Придавят и не разгребешь. Но полковник умел вычленить главное.

– Значит, так, – он снял очки и прихлопнул ладонью по бумагам. – Надо порассуждать. Слова курда выглядят как попытка нас предупредить?

Егоров с тоской взглянул в черное окно, отражавшее люстру в кабинете, и кивнул.

– Записи исполнился год. Жив ли ваш курд? – Василий понял, к чему клонит Ермилов.

– Выясним... Это второстепенно, – отмахнулся Ермилов. – Он назвал арабов, американцев и курдов, хотя мог просто сказать: «Тут никого не будет. Придет доктор и всех вылечит». Смысл тот же, да не тот. Кого он не назвал из заинтересованных сторон?

– Сергей из турецкого отдела решил, что «всех вылечит» – намек на ядерный удар, – встрял в рассуждения Василий.

– Какой еще Сергей? Зачем было его привлекать? Что за самодеятельность?

– Лучше было вашего Горюнова?

– При чем здесь он? Хотя нам и в самом деле не помешал бы его совет. Но Петя сейчас в Сирии, в своей стихии, – Ермилов поджал губы, недовольный, что разоткровенничался с упрямым Егоровым.

– Почему он так плохо перевел? – вредничал Василий.

– Полагаю, из соображений безопасности. Меркулова уж очень активная. Меньше будет знать, нам меньше проблем. Но, как видишь, она все равно сунула любопытный нос. Я видел курда собственными глазами. Честно сказать, не показалось мне, что он собирался нас о чем-то предупредить... Так, кто еще не упомянут в этом списке? Израиль. Иран. Турция. Катар. Саудовская Аравия...

– Да там каждая собака жаждет получить и часть территории раздробленной уже Сирии, и нефть. Но кто осмелится и, главное, сможет выгнать оттуда американцев? Вот в чем главный вопрос. Тогда список значительно уменьшается.

– Соображаешь, – уважительно согласился Ермилов. – Остается Израиль, пожалуй, Иран... – он замолчал, прикидывая варианты. – Нет, это гадание на кофейной гуще.

– Я бы и Турцию со счетов не сбрасывал. Все-таки они в НАТО. Может, речь о банальной ротации? Сменят американских военных на турок, и дело с концом. А нам от того ни тепло ни холодно.

– А доктор, который всех вылечит? – напомнил полковник. – В этом заключена некая агрессия. Сам посыл фразы.

– У меня возникает еще один не менее любопытный вопрос, – оживился Егоров. – Откуда курд из YPG владеет информацией о каких бы то ни было перестановках сил на территории Рожавы?

Ермилов улыбнулся и покивал. У него мысли двигались в том же направлении:

– Если курд завербован одной из спецслужб упомянутых государств, тогда зачем ему о чем-то там намекать русской журналистке, мутному типу-переводчику и псевдожурналисту, роль которого исполнял я?

– Решил переметнуться? Почувствовал, что вы непростые ребята?

– Ребята? – хмыкнул Ермилов. – Там простые не лазят по территории. Кто мы, я думаю, он догадывался. Или предполагал, что мы действуем с подачи российских спецслужб. Возможно, он стал бы более откровенен, если бы не Горюнов, который не скрывал, что из Ирака. Завербованный ЦРУ араб из Багдада, появившийся в гостях у Салара Махуба с целью... – Ермилов пощелкал пальцами, – скажем, провокации или проверки. Про него Салар мог так подумать.

– Все можно выяснить, только взяв курда за одно место, – Егоров легонько ударил кулаком по столу для совещаний, около которого сидел откинувшись на спинку стула.

– Да, Горюнов нам в этом здорово помог бы, – с досадой на отсутствие друга сказал Ермилов.

– У нас и без УБТ в Сирии есть возможности. И отыскать курда, и вытряхнуть его из норы.

– Ты, я гляжу, в Сирию собрался? – с усмешкой поинтересовался полковник. – Мечтать не вредно! Там и без тебя справятся.

– Я так не думаю, – возразил упрямый Егоров, набычившись.

– Да погоди ты! – прикрикнул Ермилов, обычно сдержанный, особенно с подчиненными. Егоров порой напоминал ему сына Петьку в детстве. Сын уже вырос и работал кардиологом в Морозовской больнице, но в юные годы своим упрямством и умением попадать в идиотские ситуации выводил спокойного Ермилова из себя. – Прежде чем куда-то нестись, необходимо иметь обоснование для руководства. И железные основания, по которым мы, так или иначе, начнем работать с этим курдом.

– Плотно работать, – уточнил Егоров.

– Не торопись, – уже мягче остановил его полковник. Он понимал, что Егоров засиделся на рутинной работе в отделе. Ему докладывали, что парень любое свободное время проводит в тире. Стреляет он в самом деле отменно, но ведь надобно в их работе более всего головой работать.

– Ну какие могут быть обоснования? – приуныл Егоров и попытался рассуждать в который уже раз за сегодняшний вечер: – Есть сигнал Меркуловой, назовем это так. Она не случайный человек, правильно? – он быстро взглянул на шефа, тот кивнул. – Интервью она брала, можно сказать, в вашем присутствии. То бишь никакого подлога нет. Да? Мы подозреваем, что курд агент одной из спецслужб. Это могут быть ЦРУ, MIT[7], Моссад... – он обескураженно замолчал. – Информации мало.

– И я о том же.

– А что если психолого-лингвистическую экспертизу назначить, а?

– Это дело, – согласился Ермилов, записывая что-то в ежедневник. – У нас эту экспертизу как раз УБТ чаще всего применяет. Ее ведь только в 2011 году ввели официально. Мы и раньше, конечно, нечто подобное делали, но теперь наши экспертные подразделения сами занимаются согласно поправке к приказу. Там речь идет в основном о выявлении невербальных призывов к экстремизму и терроризму. Их этот аспект волнует.

– Да, но наши спецы могут определить целеустановку автора любого текста, – с легкой обидой, что шеф ловко перехватил инициативу, сказал Егоров. – Неважно, террорист он, экстремист или «ищущий любви» у другой спецслужбы курд. Они должны его вскрыть, как консервную банку. Кстати, если удастся, по интервью составить и его психологический портрет, чтобы знать, с какой стороны к нему подходить...

– В какой-то степени Меркулова частично и провела такую экспертизу. Уловила как филолог посыл в словах курда, его желание выйти на контакт с серьезными людьми из российских спецслужб.

– И все-таки не спешим ли мы с выводами? – вдруг засомневался Василий. – Два-три слова, намек и привет: раздули костер.

– Я так не думаю, – пресек его попытки отступиться Ермилов. – Более того, я сделаю, – он взглянул на часы, – уже завтра запрос в СВР, что известно по Салару Махубу.

– Время потеряем. Пока они со своей агентурой свяжутся, пока те пошевелят извилинами, пошуршат по сусекам, пока передадут информацию, а эсвээрщики отфильтруют, что себе приберечь, а что нам отдать, «доктор» придет и вылечит... Надо провести разведку боем.

– Эк тебя кидает! То говоришь, из мухи слона раздуваем, то вскачь несешься, в атаку. Нет, брат, так мы дров наломаем. Подождем. Сделаем экспертизу, запрос. А пока прикинем варианты – кто этот Доктор? Поглядеть в нашей базе данных надо. Ловишь мысль, Василий Стефаныч?

– Поймал, – Егоров поднялся с кислым выражением лица. – Житья мне нет от этих бумажек. Хочется проведения серьезных спецмероприятий, разработок шпионов. А я все на подхвате, да и Говоров тоже. А он, между прочим, башковитый парень.

– Все вы башковитые, – полковник спрятал очки в футляр и сунул их в карман пиджака. – Только давай без самодеятельности. Мне нужен этот Доктор, кем бы он ни был...

***

Василий постоял на лестничной клетке пятиэтажки-хрущевки. Тут всегда темновато, пахнет едой из квартир, кошками и геранью, стоящей на подоконнике между вторым и третьим. Старушка с первого этажа ухаживает за цветами.

Егоров вырос в этом доме. Когда он вернулся в столицу из Ижевска с семьей, родители переехали к деду, оставив Василию двухкомнатную квартиру.

Поднимаясь к себе на третий этаж, он нарочно задевал плечом почтовые ящики, висевшие елочкой вдоль лестницы, испытывая ощущение, словно старого приятеля толкнул по-дружески в плечо. Дом отзывался звяканьем сломанных дверок на ящиках, некоторые распахивались, как выставленные для хлопка синие узкие ладони, исчерканные черным маркером.

Открыв дверь, Василий уже из коридора увидел диспозицию. В микроскопической двушке ничего не утаить. Вот ноги Вики в красных тапочках с пушистыми помпонами – значит, она сидит в кресле и смотрит телевизор. Чуть дальше в смежной комнате, куда открыта дверь, видна тощая спина умученного алгеброй Валерки за письменным столом. Правда, что-то в спине сына было еще подозрительно смиренное...

Егоров побрел к шкафу, переступив через ноги Виктории, которые она и не подумала убирать. Дуется, но надолго ее не хватит. Она хохотушка невозможная. Палец ей покажи, и уже заливается. Только с таким характером можно было выдержать житье-бытье в той служебной норе, где им пришлось кантоваться в Ижевске несколько лет. Да еще с грудным ребенком. Да еще работая инженером в концерне «Калашников». В Москве Василий пристроил жену в одно из закрытых оборонных предприятий.

Вася посмотрел на макушку жены с растрепавшимися каштановыми кудряшками, почувствовал желание чмокнуть преданную подругу в макушку, но подруга сказала:

– Нечего смотреть на меня, как голодный щенок. Иди на кухню, там все на плите. Разогревала уже столько раз, что котлеты усохли до размера фасоли.

– Сойдет и фасоль, – повеселел Василий и увидел на оружейном шкафу около замочной скважины еле заметные тонкие царапины. – Валерий, а ты случайно не пытался булавкой замок вскрыть? – поинтересовался он сурово.

Валерка уже и так, кажется, не дышал, обмирая за письменным столом.

– Это мама твою заначку искала, – нашел он в себе силы не только ответить, но и отвести от себя подозрения.

– Ха! – произнесла Вика.

Егоров так и не понял, кто же из них все-таки играл роль медвежатника, но превентивно пообещал в пространство:

– Полезешь к оружию, всажу заряд соли в задницу! – Пускай гадают, к кому это он обращался. Тем паче заначка у него в оружейном шкафу все-таки лежит.

Вася скинул пиджак, галстук и рубашку, оголив крепкий тренированный торс. Кроме стрельбы он еще некоторое время занимался кик-боксингом. А по пулевой стрельбе Егоров мастер спорта – из крупнокалиберного пистолета и винтовки. Накинув домашнюю клетчатую рубашку и прихватив с письменного стола ноутбук, он удалился на кухню.

Окна еще заклеены, на кухне сохнет белье под потолком, пахнет подгоревшими котлетами, которые тем не менее оказались вкусными. Проглотив их, Василий открыл ноутбук и решил пойти обычным путем – прошерстить доступные источники.

Если в интернете бывают «утечки», они сделаны аккуратно и профессионально, с подачи спецслужб. Случайностей в этом деле не происходит. Вот тогда нужно самому быть и лингвистом, и психологом, чтобы отсепарировать намеренную дезу от того, что пытались закамуфлировать. Службы по дезинформации в сфере медиа напоминают порой самца в птичьей паре, который, притворившись подранком, уводит хищника от собственного гнезда.

В поисках Доктора он сперва узнал, что доктор исторических наук Лазарев, востоковед, писал о курдах. Прослушал репортаж на курманджи про доктора Сулеймана, прочитал комментарии доктора Бижана по поводу выборов, прошедших в Иракском Курдистане, и про доктора Шамилова – курда-езида. Затем увидел статью про курдского врача, живущего в Швеции и создавшего искусственное сердце.

– Вот и молодец, – порадовался за изобретателя Егоров, бросив печенье в рот. – Этих курдов и правда до фига!

– С кем ты там разговариваешь? – крикнула из комнаты Вика. – И что у тебя на пиджаке за рыжие волосы?

Вася промолчал, решив, что проблема рассосется сама собой, и снова уткнулся в экран ноутбука.

Его позабавила статья доктора медицинских наук Эриксона начала двадцатого века по этнопсихологии. «Курды – народ, беспощадный к врагу и ненадежный в дружбе. Нравственность их вообще очень низка, суеверие чрезвычайно велико, а настоящее религиозное чувство развито крайне слабо. Война – их прямая врожденная потребность и поглощает все интересы».

«Эриксону, конечно, виднее, – подумал Василий. – Насчет религии и нравственности я бы на его месте помалкивал. Курды за своих братьев голову сложат и геройства там не меньше, чем у других. А дружба... Какая может быть дружба, скажем, с американцами? За деньги – это не дружба. Вообще, дружба дружбой, а табачок врозь».

– Васенька, так откуда эти рыжие патлы? – ласково спросила Вика, сунув мужу под нос пиджак.

– Это кошачьи, – не менее ласково ответил Егоров, понимая, что слова звучат дурацкой отмазкой.

– И где у вас там на работе коты водятся? – поинтересовалась она.

– Ну что ты женские волосы от кошачьей шерсти отличить не можешь? Под микроскопом их еще исследуй! Ты видишь, я работаю?!

– На работе не наработался. Господи, да ухожу я, ухожу! Сейчас глазищами своими дырку прожжешь! Мало мне Валерки, так ты еще как упрямый подросток-переросток. Тебе бы в пистолетики свои играться. Сколько ты денег вбухал во все эти железки?

– Виктория, мы уже забыли об этом. Не так ли? Винтовку мне дед подарил с генеральской пенсии.

– Такое забудется! А все остальное? И как мы это перли из Ижевска!.. Я никогда не забуду. Две сумки оружия и патронов. Как террористы. Маленькая армия под предводительством Васи Егорова, – она, не удержавшись, засмеялась. – А как выпучил глаза участковый, когда пришел к тебе осмотреть шкаф...

Василий отмахнулся и снова занес пальцы над клавиатурой ноутбука. Он вспомнил, что предположил Сергей из турецкого отдела: доктор не связан с медициной.

«Допустим, – кивнул Егоров, глядя в пустую поисковую строку. – Вбиваешь слово «доктор», и в первую очередь возникают реальные доктора. На худой конец, доктора каких-нибудь наук. Так. А если написать «доктор наук»... Не важно каких. А далее... Вот я болван! Зачем искать среди курдов? Надо исключить американцев, курдов и сирийцев. Попробовать турок, что ли?»

– Снова профессура пошла, – проворчал Вася и тут же засмеялся, прочитав: «Доктор наук Явуз Орнек утверждает, что пророк Ной разговаривал с сыном по мобильному телефону». – Так крыша поедет, если не добавить еще какие-то вводные.

Он потянулся, одолеваемый сном. Пришлепал босиком Валерка с учебником под мышкой. У него встрепанный русый чубчик, который он по утрам по полчаса мочит перед зеркалом, чтобы волосы стояли дыбом – какая-то новая школьная мода.

– Па! – жалобный взгляд таких же голубых глаз, как у отца. – Задачка не решается.

Сын примостился рядом на край кухонного уголка с мягкой коричневой обивкой, прижался к боку Василия – само воплощение сыновней любви. Васе проще самому быстрее решить задачу и сбагрить Валерку в комнату, чем препираться и заставлять сына «рассуждать, включить мозги, подумать о решении, вспомнить формулы, испытать угрызения совести».

Через пять минут довольный Валерка ускакал спать. Егоров тоже клевал носом и все же добавил в поисковую строку «спецслужбы».

Сонливость как рукой сняло, когда он увидел первые строчки статьи и узнал, что нынешний глава MIT является доктором политологии. Егоров лихорадочно начал искать и читать статьи о Халюке Фырате. Обнаружил, что турки сами частенько называют Фырата доктором.

«Если это то самое, искомое, – прикинул Василий, – то курд намекал, что скоро на территории Рожавы будут именно турки. Ничего особо удивительного. Турки туда стремятся всеми фибрами души, чтобы раз и навсегда разобраться с курдами. Однако там находятся и базы американцев. Тогда под каким соусом придут турки? Все же произойдет натовская ротация? Или готовится нечто совершенно другое?»

Егоров по сути своей оперативник. Он предпочел бы побегать, пострелять, преследуя шпиона, допрашивать с пристрастием. Ковбоем его называли еще в академии, в основном за успехи в стрельбе. Подшучивали, конечно, не без этого. Теперь Василий не столь горяч. Не то чтобы потух и вовсе не укатали сивку крутые горки, но добавилось к порывистой натуре аналитическое начало. Появилась склонность замечать детали, мимо которых раньше со свистом проскакивал.

Он взял за правило все текущие новости вечерами, а то и ночами, сводить в свой гроссбух. Папки с вшитыми прозрачными файлами наполнялись сведениями по Ближнему Востоку, и не только, систематизировались им по времени и тематически. Никакого секрета папки не содержали. Отчасти они напоминали сетку координат. Понадобятся архивные данные, он будет знать, в каком квадрате искать.

Но для Егорова наконец многолетние труды обернулись пользой. Он с удовлетворением полез в шкаф в коридоре, где Вика со скрипом выделила ему полку на антресолях для его персонального архива. Вытащил папки по Сирии. Через минуту погрузился в чтение.

В начале прошлого года турки уже начали предпринимать шаги в продвижении на чужие земли. Провели операцию «Щит Евфрата», конечно, под благовидным предлогом обеспечения безопасности своих границ. С желанием оттеснить курдов.

Атаковали кантон Африн. Впрочем, тогда он уже назывался не кантоном, а регионом, входившим в Демократическую Федерацию северной Сирии.

Вместе с турками в рядах оккупантов оказались и аннусровцы, и игиловцы. Турки заявили, что курды из YPG ушли с территории Африна 18 марта.

Да, они бежали. Более двухсот тысяч из Африна, Азаза, Эль-Баба. Те, кто уцелел. По разным подсчетам, погибли от полутора до трех с половиной тысяч бойцов и мирных курдов. Под бомбежками и затем в ходе прямых боестолкновений.

Те, кто вознамерился остаться в своих домах, на своей земле, попали под каток турецкой «благонамеренной» операции. Похищения, пытки, расстрелы. А затем и вовсе запрет курдского языка. Для коммуникации остались только турецкий и арабский.

В города Раджу, Бюльбюль и Джандарис хлынули бежавшие из Гуты боевики. Довольно пестрая толпа, объединенная одним горячим желанием резать-убивать. Группы «Файлак аль-Рахмани», «Джайсал аль-Ислам», «Тахрир аль-Шам» и «Ахрар аль-Шам».

Они рука об руку с турками начали насильно обращать в ислам оставшихся жителей приграничных городов. Некоторым просто-напросто некуда было бежать. В Африне два десятка деревень езидов фактически уничтожили и турки, и боевики. Ограничили туда доступ.

В Турцию потянулись грузовики с ящиками, наполненными экспонатами из разграбленных музеев. Более пятнадцати тысяч культурно-исторических объектов ушло тогда из Сирии.

А под обломками разбомбленных домов еще долго лежали раздутые трупы. Шел дождь, и обездоленные жители этих небольших сирийских городов уже даже не хоронили своих, а просто бежали куда глаза глядят. Лишь бы подальше от этих страшных мест, где пока что развевались кроваво-красные флаги Турции, которые вот-вот почернеют. Так же, как свернувшаяся кровь чернеет, так не замедлят вывесить на домах игиловские знамена. Хотя в представлении курдов красный турецкий флаг просто имел обратную сторону – черную, с шахадой «Нет бога, кроме Аллаха».

Эта сентенция не вызывала в принципе отторжения у курдов, в большинстве своем суннитов. И тем не менее не имела ничего общего с настоящим исламом. Как бывают обманные интернет-сайты, двойники, так и здесь. Но там хотя бы может отличаться одна или две буквы в написании названия, а тут один к одному. Уловить различия получится разве что по кровавому следу, тянущемуся за бойцами, шествующими под этим флагом по Сирии и Ираку, а теперь перемещающимся к Афганистану и Туркмении.

Собственно, турки еще во время операции «Щит Евфрата», переросшей в операцию «Оливковая ветвь», заявляли, что имеют виды на Манбидж, Кобани, Рас-эль-Айн и Эт-Тель-эль-Абьяд. Как раз в районе Манбиджа находятся американские базы. Возможно, курд опирался в своих предположениях на те заявления турецких властей?

«Но почему назвал именно главу спецслужбы, а не, скажем, самого президента? Дескать, придет Главный и всех тут вылечит. Или, на худой конец, могло прозвучать так: “Придут турки и всех вылечат...” Нет, он хотел сказать именно про шефа MIT. С какой целью? Что-то нам сообщить, предупредить? – ломал голову Василий, упершись ладонями в подбородок, колючий от пробившейся к вечеру щетины. Так же его кололи десятки неразрешенных пока вопросов. – Как вообще можно вообразить операцию, подобную «Щиту Евфрата», довольно агрессивную, с бомбежками и боями, на территории, контролируемой американцами? Без потерь такое однозначно не пройдет. Поэтому должно быть согласие американцев. А с какого перепуга они согласятся? Кормили курдов, вбухали тонны долларов и вдруг запустят в свой огород неконтролируемых турок? Что-то тут не клеится».

Василий захлопнул папку, решив завтра заняться вплотную Доктором. Подключить надо тяжелую артиллерию центральной базы данных, и не только потому, что по Доктору в мелкокалиберном архиве Егорова ничего путного не нашлось. Ну есть такой тип. Вероятный противник, как и всякий представитель любой спецслужбы за границами России – как с запада и востока, так с юга и севера. В этом деле друзей не бывает. Коллеги!

***

Эксперт из Института криминалистики ФСБ оказался довольно молодой женщиной в темно-синем строгом костюме с юбкой за колено, хотя, как невольно отметил Егоров, такие ноги прятать незачем. Эта некстати скользнувшая мысль заставила его упорно смотреть только на ее лицо, отчего Марина Станиславовна покраснела. Она занималась анализом диктофонной записи, а фактически руководила группой специалистов, которых ей понадобилось привлечь к разбору.

В принципе достаточно было отдать Егорову заключение, однако экспертша пожаловала собственной персоной, догадавшись, что наверняка понадобятся разъяснения. Как видно, не рассчитывала на умственные способности оперативника.

– Задали вы мне задачу, – сказала Марина.

Она сидела у короткого переговорного стола в кабинете Егорова. Вася поставил перед ней чашку с чаем. Говоров убежал куда-то по своим делам.

– Тем не менее вы быстро все сделали.

– Только потому, что интервью не объемное. К тому же не требовалось анализировать двух других собеседников. Что касается курда... – Марина разложила перед собой страницы заключения, собираясь с мыслями. – Вы так пристально смотрите, словно у меня с лицом что-то не в порядке, – не выдержала она.

– Я просто внимательно вас слушаю, – моргнул Василий, заметив, что у нее родинка на щеке, едва заметная точка. Он уставился на эту коричневую мушку.

– Первая сложность – языковая. По-хорошему, необходимо, чтобы эту экспертизу проводил носитель курманджи. Мне удалось заполучить только переводчика. На безрыбье и рак рыба. Вторая – не все слова различимы из-за качества записи. Однако более-менее с этим справились. Хорошо, что не пришлось идентифицировать личность. Что касается его национальности, ни по тем данным, что мы получили от вас, ни по самой лингвистической экспертизе то, что он курд, не вызывает сомнений.

– Это все, что вы смогли? – Вася оторвал взгляд от родинки и снова взглянул Марине в глаза, отметив, что они серо-зеленые и слишком уж серьезные. Ловеласом Вася себя не считал, но женщина ему понравилась, и это мешало сосредоточиться.

«Пришел бы страшный очкарик с козлиной бородкой, – подумал майор в тоске. – Так нет, нарочно присылают таких...»

– Вы, кажется, скептически настроены, – она восприняла его тоску во взгляде за недоверие. – Вечно вы торопитесь. Вам все и сразу надо. Дослушайте сперва.

– Я весь внимание, – степенно кивнул Егоров.

– Человек этот предположительно не имеет не то что высшего образования, но и не окончил школу. Обрывочные знания, полуграмотная речь. Как бы у нас сказали пренебрежительно, «деревня». Он воевал, как я полагаю, лет с двенадцати-тринадцати. Его лексика подразумевает нахождение в мужском обществе.

– Ну это не говорит за то, что он воевал. Курды – сунниты, а это ведь мужское общество, как ни крути. Пацаны с матерями проводят всего несколько лет. Потом вьются около отцов.

– И все же, он вырос не просто в мужском обществе, а воевал. Более того, он рос не с родителями. Возможно, под покровительством брата или дяди.

Василия подмывало спросить, кто Салар Махуб по гороскопу, что было, что будет... Гаданиями и мистикой попахивало от слов экспертши. «За что боролись, на то и напоролись, – Вася отпил чая, – сам связался с этой экспертизой».

– В тексте экспертизы разъяснено и обосновано научно все, что я сейчас говорю. Это не гадание на картах, а я не цыганка.

Майор вздрогнул из опасения, что свои мысли он все-таки озвучил.

– А я ничего такого... – начал было он.

– Его восприятие человека, который переводил во время интервью, говорит об очень многом, в том числе и том, что я только что озвучила. Переводчик, судя по его тону, человек непростой, волевой и довольно легко подчинил своей воле курда, вынудив его играть по своим правилам. Курд, будучи хозяином положения, принимающей стороной, как это ни странно, не стал противоречить, но и до конца не откровенничал из-за вызывающего и провокационного поведения переводчика.

– Переводчик поддавливал намеренно? – заинтересовался Егоров.

– У меня не было задачи его анализировать. Но он очень любопытный персонаж, – она заулыбалась. – Нет, он такой от природы. Он давит, давит, как скала. Не хотела бы я оказаться на месте противников этого человека. Очевидно, что он воевал и убивал. Знает курдов и понимает их настолько, что я сперва приняла его за курда. Однако хозяин не считает его своим и тем не менее морально подчинился.

– Может, сыграл роль авторитет упомянутого в разговоре Карайылана?

– И это тоже.

Марина хотела перейти к следующему вопросу, однако у Егорова разгорелось любопытство. Он теперь не считал, что эксперт сродни гадалке. Горюнова она разложила на составляющие довольно легко.

– Почему переводчик переводил выборочно?

Эксперт взглянула на оперативника с легким удивлением:

– Вы видите в этом какую-то злонамеренность? – Не дождавшись ответа майора, она, помолчав, сказала: – Тут я могу ошибаться. Недостаточно его личных высказываний во время интервью. Мне показалось, что ему просто очень скучно. Для него это проходное мероприятие. Он несколько нервозен от предвкушения чего-то. Я не знаю, что последовало за интервью... Но мне и не надо. – Она заглянула в свои записи и продолжила: – Если брать анализ достоверности сказанного им, курдом я имею в виду, процентов тридцать правды. Психотип конформный. Это удачно подсветил ваш переводчик. Еще совсем немного, и курд стал бы соглашаться во всем с вашим товарищем.

Егоров не клюнул на ее психологические наживки: «ваш переводчик» и «вашим товарищем» – она зря старалась. Он не отреагировал, только напрягся, что эксперт возвела Горюнова в ранг королей непринужденной вербовки. «Чего ж он при всей его ловкости оказался среди погорельцев?» – ядовито подумал Вася.

– Конформный тип улавливает настроения окружающих и может их транслировать довольно красноречиво, увлеченно. Но своего мнения по глобальным вопросам не имеет. Ищет лидера, кто будет идти впереди, расталкивая всех локтями. А он следом, на готовое. Если начинаются трудности, он продолжает двигаться за лидером, однако поглядывает по сторонам, выискивая нового хозяина. Лизоблюд по сути, но неглупый. Подхалим, но способный найти аргументы для самоуспокоения и для окружающих тогда, когда ему надо подстроиться под нового лидера, который ему кажется более выгодным. А выгоден тот, кто на пике успеха и популярности. Это, в целом, об его характере.

Марина вспомнила про остывающий чай и с невозмутимым видом стала пить, поглядывая на замершего на стуле с прямой спиной Егорова. Он сидел боком к столешнице, и его взгляд предательски сползал на ноги экспертши в черных туфлях-лодочках. Маленькие ножки, узкие ступни... Она уже начала что-то говорить, и Василий тряхнул головой, с трудом переключившись.

– Но сейчас его психологическое состояние нестабильное. Такое, как у человека, с оптимизмом смотревшего вдаль, встав повыше на табурет, и не заметившего, что ему в этот момент накинули петлю на шею и вот-вот выбьют табурет из-под ног. Имплицитное беспокойство, нервозность. Он на любое замечание переводчика реагирует вспышкой, хотя мог бы смягчить ситуацию.

– Какое беспокойство? – переспросил Вася, наморщив лоб.

– Скрытое, неявное, – пояснила Марина. – Он в стрессе, положение его неустойчивое. Он чего-то сильно боится, однако не впадает в депрессию и активно ищет выход из какой-то жизненной неурядицы.

– Может, ему жена изменяет? – ляпнул первое пришедшее на ум Егоров и поймал на себе снисходительный взгляд.

– У курда такой вопрос вряд ли стоит на повестке дня. Сомневаюсь, что он вообще женат. Хотя... – Марина постучала кончиком ручки себя по носу. – Если и так, то его жена далеко от него, о ней, скорее всего, заботятся его дальние родственники. Не исключаю, что она живет у тех самых брата или дяди, кто его воспитывал.

– Вы прямо мыльную оперу живописуете. Там, наверное, фигурирует и внебрачный сын, и...

– Не смешно, – одернула его Марина. – Вы-то, собственно, какие цели преследуете? Я могу скорректировать заключение, если оно вам покажется неполным или не соответствующим вашим ожиданиям. Передо мной поставили не так много вопросов, и я толком не поняла сверхзадачу.

Егоров встал, прошелся вокруг стола, постукивая пальцами по столешнице, прикидывая, как лучше сформулировать.

– Как с этим человеком разговаривать? Он готов сменить лидера, вы сказали? Но что для этого необходимо?

– Не думаю, что слишком большие усилия. Он на грани. Главное, его убедить, что лидер в самом деле влиятельный и даже могущественный, способный защитить. Курд крепко боится кого-то или чего-то. Удастся его успокоить, создать комфортную обстановку, и он пойдет на все. Деньги в данном случае не приоритет. Безопасность и стабильность – вот конфетка. Надо прощупать, насколько он привязан к семье – брату или дяде, жене, детям, если все же они есть. И если привязан, обеспечить им безопасность – это тоже станет для курда веским доводом в пользу нового лидера.

– А как вам фигура доктора? Вы обратили на нее внимание?

Марина замешкалась с ответом:

– Честно сказать, я не сочла это ключевым моментом в разговоре. Так, оговорка. По-моему, абстрактное понятие.

Вася недовольно дернул плечом, подумав, что сейчас Марина Станиславовна мысленно составляет и его психологический портрет. Это его взбесило. «Самое главное, она “не сочла ключевым”!» – Вася про себя выругался нехорошими словами, а вслух сказал:

– Вас не удивила эта фраза?

Марина замолчала надолго. Василий прохаживался по кабинету.

– Она не то чтобы удивила, я по ней оценила его эмоциональное состояние. Здесь, – она подвинула по столу один из листков заключения экспертизы, – вот посмотрите, согласно графику видны всплески и спады во время его речи. Плохо, что она прерывалась вопросами журналистки и пререканиями с переводчиком, это сбивало темп и меняло настрой. И тем не менее. Слова о докторе, предшествующая и последующая фразы у него самые эмоциональные. Даже перехватило дыхание.

– А говорите, «не ключевая», – Егоров склонился над графиком. – Потом, я гляжу, идет спад, – он провел пальцем по кривой линии. Палец у него выглядел серым от оружейной, въевшейся за годы смазки. Но экспертша не знает, что он стрелок. Вася торопливо отдернул чумазый палец.

– Я просто оценивала эту фразу не по смыслу, а по эмоциональности. К семье она не имеет отношения, выражает только его страх и злобу.

***

– У тебя вид словно ты из парной выскочил. Только без веника, папочка какая-то под мышкой, – полюбопытствовал Говоров, заваривающий чаек. Он успел вернуться в кабинет, пока Егоров проводил эксперта до лифта.

Говоров любовно положил в чай дольку лимона. Развернул конфетку, ножом разрезал ее на кусочки и собирался устроить себе передышку посреди рабочего дня.

Егоров выхватил у него из-под носа чашку с ароматным чаем. В два больших глотка, даже не поморщившись, что горячее, проглотил вместе с лимоном. Только шкурку выплюнул метко в корзину для бумаг под своим столом.

– Хулиган, мальчишка! – прокомментировал Леня, отрезая еще одну дольку лимона. – На ходу подметки рвет! Что тут за девица с тобой была? Ты из-за нее такой нежно-малиновый колор приобрел?

– От усиленного мыслительного процесса. Включай свой механический мозг, будем Доктора препарировать. Я уже с утра потревожил наших архивистов. Но ты же знаешь. В одном архиве одно, в другом еще что-то. Почти неделя прошла в ожидании экспертизы и архивных данных о Докторе. Нужна твоя память.

Говоров был в курсе дела, над которым корпел Егоров. Шеф велел подключить Леонида, чтобы ускорить подготовительную фазу перед началом более решительных действий.

– Я только загляну к Ермилову за ЦУ, и приступим. Изучи пока экспертизу, – он бросил папку на стол Леониду, метко уложив ее по центру. Только от ее хлопка о стол у Говорова волосы взметнулись надо лбом. Леня покрутил пальцем у виска.

...Ермилову понравилась версия, что Доктор – шеф MIT, хотя он сразу развеял надежды Васи на конспирологическую теорию.

– Эта фраза про Доктора, если речь все же о Фырате, ничего нам не дает. Турки официально заявляли, что следующая их цель – полностью освободить приграничные районы от курдов. Пока сенсации нет и стратегической выгоды в подобной информации тоже.

– Да, но почему он сказал, что там «никого» не будет? Ну ладно, турки уберут курдов, в том числе и кардинально, а не просто согнав их с насиженных земель. Но арабы и особенно американцы – эти-то куда денутся? Я думаю... да нет, я уверен, что планируется нечто неординарное. Не банальная военная операция. Есть тут закавыка, есть.

– Думаю, речь шла о тех арабах, которые сошлись с YPG полюбовно... Поэтому их головы полетят заодно с курдскими. И потом, ты всерьез считаешь, что «Щит Евфрата», «Оливковая ветвь» каким-то образом обошлись без участия MIT? – усмехнулся Ермилов. – Без спецслужб нигде ничего не обходится, тем более в подобных мероприятиях. Давай-ка не будем пока домысливать. Факты нужны. Мы сделаем упор не на разработку Доктора – это, по-моему, нереально и сизифов труд, а на перевербовку курда. Хотя перевербовать самого Фырата... – Ермилов мечтательно закатил глаза и рассмеялся. – Вот это заманчиво.

– По-моему, это сфера деятельности ГРУ – подбираться к курду. Ну, на худой конец, СВР.

– О как! Да ты, батенька, забурел. Тебе и агенты не нужны? – Ермилов аж руками развел. – Наша военная контрразведка там действует, и, поверь мне на слово, вполне успешно... СВР должна ответить, где там курд и что про него им известно. Но, думаю, гораздо больше пользы будет от нашего человека там. Я читал выкладки эксперта и уже с утра сориентировал агента на поиск информации по поводу семьи курда. Понадобится время. Но он лично знаком с Саларом, и это сильно облегчает дело.

Егоров задумчиво поглядел на стоящую в углу кабинета зачехленную ракетку для большого тенниса. Но думал он не об увлечениях шефа, а о том, что именно можно предположить, собрав воедино крохи сведений, выхваченные у Меркуловой и выцыганенные у Ермилова.

«Наш человек» – это парень из «Белых касок». С ним на встречу метнулись тогда Горюнов и Ермилов, рискуя головой, чтобы застолбить за собой агента окончательно и наладить личный контакт. Но вслух говорить о своих догадках Вася не стал. Такие «озарения» лучше держать при себе.

– Вопрос, какая спецслужба работала с Саларом? – Ермилов посмотрел на задумчивое лицо майора и понял, что тот чересчур прозорлив. – MIT, ЦРУ, Моссад?

– А не может быть иранское МИ? – вдруг оживился Вася.

– Но ЦРУ на этой территории у курдов хозяйничает. Им и карты в руки. Или Моссад?.. Салар боится митовцев. С какой дрожью говорил о Докторе. Если бы работал на MIT, он бы только порадовался вторжению турок. Хотя надо разузнать, не попадал ли он в турецкие тюрьмы? Но тогда его родные курдские спецслужбы сами бы взяли на карандаш. Они-то уж как никто знают, что с курдами делают в турецких застенках.

– Сирийское главное управление безопасности или, что более вероятно, военная разведка Сирии? А? – предположил Егоров.

– Все может быть. Во всяком случае, это не противоречит его словам. Про главу Сирии и его действия он негативно не высказывался. А нам, несмотря на хорошие отношения с сирийцами, как ты понимаешь, такой информации никто у них не даст. Работает он на сирийцев или нет. Если запрос и сделаем и если он в самом деле не их агент, то могут запросто перехватить у нас курда. Так что мы торопиться не станем.

– Ну все-таки, если бы мы брали человека в разработку на предмет вербовки и подозревали, что с ним уже поработали ГРУ или СВР, мы бы запрос сделали. Зачем нам агент своих?

– Так то наши. А то союзники, партнеры... К тому же и наши не стали бы ничего тебе сообщать.

– Почему это? – возмутился Василий.

– А если им выгодно иметь двойного агента и узнавать через него наши секреты? – засмеялся Ермилов. – Хоть мы и не противоборствующие организации, но у нас даже между отделами информация не гуляет. Каждый лепит из золотой пыли яйцо и сидит на нем, как дракон.

– Шеф, разве это неправильно? – с подвохом спросил Егоров.

– Иди себе... к Доктору и компании. Тебе есть чем заняться. С тебя и рутинных дел никто не снимал. К разговору, мы и с Турцией союзник и по вопросам в Сирии, и не только. – Шеф догнал вопросом Егорова, уже стоявшего в дверях: – Как тебе психологический портрет Салара? Есть что-то путное?

– Да как вам сказать? Экспертша нашего Доктора назвала абстракцией, с чем я в корне не согласен. А то, что курд личность для вербовки подходящая, так это я и без нее знал.

– Кстати, – Ермилов откинулся на спинку кресла и снял трубку телефона, но пока не набрал номер. – К сведению, Ле Мезюрье в Стамбуле проживает. И сидит там, словно ожидает каких-то событий в Турции или по соседству.

– Это тот, из MI6, один из основателей «Белых касок»? Считаете, что в нашем случае речь шла об очередной провокации с помощью белокасочников? Химатака? Поэтому там никого и не будет – ни арабов, ни американцев... Стоп! Американцы спонсируют одновременно белокасочников и курдов, на территории которых сидят, зачем им их стравливать? Это скорее на руку англичанам или туркам. Что же выходит? Турки перекупили белокасочников и натравливают на курдов? Да нет! Чепуха какая-то! – он с раздражением сунул руки в карманы брюк, словно собирался оттуда, как фокусник, выудить ответы на все вопросы.

– И тем не менее, Ле Мезюрье в Турции. В Стамбуле находится Фонд спасения, основанный Ле Мезюрье, в который входят «Белые каски». Ле Мезюрье работает и в Иордании, где у них тоже офис.

– Так что ж тогда удивительного, что он в Турции? – Егоров посмотрел на шефа удивленно. – Ему просто удобно.

– Не знаю. Что-то во всем этом меня беспокоит, – полковник начал набирать номер телефона, Вася понял намек и удалился к себе.

Леонид сидел с карандашом над экспертизой и шевелил губами.

– Ты что, наизусть учишь? – пошутил Василий.

Допоздна они просидели, изучая материалы о Докторе.

США, Мэриленд, 2000 год

Оставалось доучиться последний год в магистратуре колледжа при университете штата Мэриленд. Халюк Фырат прилетал сюда из Германии, где служил в разведывательно-оперативном управлении корпуса быстрого реагирования НАТО.

Под тридцать было Фырату, когда он оказался в Америке. До этого окончил уже два военных училища, в том числе и Кара харп окулу по специальности «международные отношения».

Унтер-офицер, высокий, крепкий, видный парень с тяжелым взглядом черных глаз из-под густых бровей. Он родился в столице Турции, обладал тягой к учебе и стремлением в будущем занять высокий пост и сделать хорошую карьеру.

Воспитанный в турецком обществе, американцев он недолюбливал. При этом симпатизировал Ирану, хотя подобная позиция противоречила общетурецким тенденциям. Ему импонировала жесткая иранская модель руководства страной. Светскость хорошо, но если религия является удобным, смазанным за столетия, отработанным механизмом воздействия на массы, то почему бы и не воспользоваться им в полной мере.

Отношение к американцам у него нисколько не поменялось, когда к нему начали подкатывать цэрэушники в Германии. Никакой интриги в его вербовке не было – ни медовых ловушек, ни инициативы с его стороны, ни денежного вопроса... В какой-то степени деньги все же сыграли роль, однако больше всего Фырата привлекло намерение американцев с помощью агентов влияния, внедренных в турецкие госструктуры, устроить продвижение по службе молодого, амбициозного, умного и напористого турка.

Учеба в Мэриленде стала одновременно и спецобучением агента, и способом повысить его ставки на родине. Оплату обучения, а она составляла несколько десятков тысяч долларов в год, легендировали. Талантливым обучающимся колледж в самом деле оплачивал большую часть. Но не иностранцам, так как Мэрилендский университет государственное заведение. Льготы были оформлены для него как для сотрудника НАТО, коим он на тот момент являлся. Часть, для отвода глаз, Халюк якобы вносил сам из зарплаты.

– Деньги в Турции слишком заметная субстанция, – сказал он сразу своему куратору еще в Германии и повторял неоднократно, встречаясь на скамейке Зеленой линии вашингтонского метро, в городке Колледж-парк, где располагался колледж его университета. – Но это не значит, что я буду против, если где-нибудь в швейцарском банке начнет копиться энная сумма. Позже я смогу и сам зарабатывать, когда начну продвигаться по карьерной лестнице и обзаведусь полезными знакомствами.

– Для этого есть смысл по возвращении в Турцию поступить в Билькентский университет в вашей столице. – Джеймс покусывал чубук короткой курительной трубки, пытаясь понять, зачем руководству этот парень, наглый, как все турки, упрямый и заносчивый. – Там обучение ведется на английском, преподаватели наши и европейские. Во-первых, будет легче осуществлять связь с вами, а во-вторых, в стенах университета организуются встречи с известными людьми. Руководство страны выступает перед студентами. А наши преподаватели позаботятся, чтобы вас с лучшей стороны представили именитым гостям. Далее все будет зависеть от вашей инициативности. И в-третьих, что немаловажно, – докторская диссертация.

Халюк посмотрел на навес над платформой с прозрачной серединой-вставкой и бетонными массивными скатами-крыльями, сбоку навес напоминал самолет или птицу – крикливую чайку над Босфором, залетевшую в Штаты и парящую над лесом, густо окружавшим станцию.

– Вы ведь хороший всадник? – вдруг спросил Джеймс, он оглянулся, но так и не решился закурить, для этого пришлось бы переместиться в курилку на противоположном конце платформы. – Мы могли бы поиграть в поло на следующей неделе и обсудить подробно все детали. Учеба заканчивается. В Турции мы будем несколько скованы в свободе наших контактов. Нам не стоит вас подставлять. Более того, наши специалисты подготовят для вас докторскую диссертацию. Вам не придется тратить время и силы.

– И на какую же тему она будет? – Халюк не выглядел обрадованным – он слишком тщеславный, чтобы присвоить чужую работу.

– Тема позволит вам в дальнейшем занимать посты, соответствующие вашему интеллектуальному уровню. Наша цель – MIT или высокий дипломатический пост. Однако скорее все же первое, поскольку вы себя проявили в разведывательно-оперативном управлении, изучали иностранные языки, и работа в разведке стала бы логичным продолжением.

– Хотите, чтобы я стал советником MIT?

– Советником? – переспросил Джеймс. – А, у вас ведь так называется должность шефа разведки. Почему бы и нет? Но вы, надеюсь, понимаете, вам дается карт-бланш. Сейчас вы нам не столь важны, как вам кажется. Вы в большей степени зависите от нас. Дав согласие работать, вы отрезали пути отхода. Вы это понимаете?

Халюк взглянул на куратора, как на слабоумного.

– Я всегда взвешиваю свои поступки. Очевидно, что, случись у нас с вами разлад, вряд ли я найду безопасное местечко на планете Земля. Но я не собираюсь бегать и оцениваю ситуацию адекватно. Условно говоря, сделал на вас ставку. И надеюсь, что она сыграет рано или поздно. Я человек терпеливый. Однако на вашем месте не пытался бы мне угрожать. Вы не спрогнозируете, как я поведу себя, когда меня загонят в угол. Если погибать мне, я и вас, эфенди, утоплю. Ведь как повернуть. Какой скандал начнется в благородном семействе, когда узнают, что вы вербуете посредством НАТО людей из второсортных, по вашему мнению, государств – членов НАТО.

– А какие же первосортные государства, позвольте узнать? – Джеймс попытался перевести разговор в плоскость шутки или только лишь гипотетических умозаключений. Но вынул изо рта трубку, явно пытаясь скрыть волнение – он слишком сильно закусил чубук, пока слушал Халюка.

Турок молча обвел рукой окрестности:

– Вы нация номер один. Во всяком случае, сами так считаете. Что у вас так изменилось выражение лица? Я, по-моему, не обязан вас любить. Напротив, это вызвало бы большие подозрения. Второй сорт вы отдали некоторым европейским державам. А Греция, Турция, Венгрия, Болгария – пока кандидат в НАТО, но и она станет также третьесортной, и другие. Принцип вы уловили.

– Вам вряд ли поверят, когда арестуют. Это все будет выглядеть жалким оправданием, после того как турки получат ваши фотографии, сидящим здесь и сейчас со мной.

– А зачем ждать, когда получат? Едва у меня возникнут подозрения, что вы решили меня слить, я и сам пойду сдаваться. Да, в живых я не останусь после этого, но и вам настроение подпорчу. У меня ведь тоже есть фотографии, ваши со мной, – огорошил он куратора. – И находятся они в надежном месте. Только я не собираюсь с вами торговаться и вас шантажировать. Я просто повторяю, что не надо на меня давить и запугивать. Поговорите с вашими психологами, и пускай они подберут более грамотную тактику в отношении меня. Подскажу вам: деловой разговор, своевременная оплата, действия рука об руку, а не с позиции «хозяин – шестерка», меня вполне бы устроили.

Джеймс кивнул, стараясь не подать виду, как он возмущен и ошарашен такой странной позицией. Перед ним сидел «лысый еж», то есть вел себя, как еж, не осознавая, что давно у него повыдергали все колючки.

– Так вы не ответили, какая там тема у моей докторской диссертации?

– Организация спецслужб в Турции по образцу американских спецслужб, зарекомендовавших себя как лучшие и наиболее эффективные в мире.

– Мне вы можете их не рекламировать. Я теперь некоторым образом имею к ним отношение.

Джеймс убрал курительную трубку в карман и потер шею. Разговаривать с этим турком как мешки с мокрым песком таскать. Невыносимое ощущение. Словно ты поступил в театр и в договоре у тебя прописано, что ты будешь ведущим актером, сценарий исключительно под тебя станут писать. Приходишь на премьеру, а в твоем костюме уже играет самозванец, и никто не возражает.

...– Этот далеко пойдет, – сказал Джеймс своему шефу. – К нему надо с саперным щупом подходить. Он как в поговорке: «Люди отвергают Библию не потому, что она противоречит себе, а потому, что она противоречит им». К тому же он мусульманин.

Джеймс и не подозревал, какой взлет ожидает недавнего унтер-офицера Фырата через десять лет. Халюк стал советником MIT. За десять лет.

2010 год. США – Турция.

Джеймс уже сам лично не занимался кураторской работой, но все еще с ним консультировались по Фырату, знакомому ему лучше кого бы то ни было. Узнав о назначении своего подопечного, Джеймс сперва порадовался. Он, разумеется, знал о подготовке к этому, но то, что премьер-министр Турции буквально навязал кандидатуру Доктора и уходящему шефу MIT, и тогдашнему президенту страны, вызывало подозрения.

Обычно требовалась рекомендация спецслужб, и она была, но позже, а первоначальным посылом стала рекомендация премьер-министра, личные поручения которого Халюк выполнял уже три года, будучи его доверенным лицом.

Однако проворство, с каким продвигался Халюк, и насторожило. За последние годы стремительного и неудержимого роста турка у Джеймса закралась мысль, что его им подставила та же самая MIT. Но ЦРУ проверяло его, в том числе и на полиграфе. Отрабатывали его связи в Турции. Однако в то время Халюк точно не был знаком с премьер-министром и даже не жил с ним по соседству.

Слишком он сам ловкий, помимо усилий агентов, внедренных в госструктуры Турции, которые ненавязчиво внушали в кулуарах коридоров власти, что для руководства спецслужбами кандидатуры лучше, чем доктор Фырат, не сыскать.

Сперва, после окончания Билькентского университета и защиты докторской, Халюк поработал в Австралии в легальной резидентуре, а затем очень удачно попал в ТИКА – Агентство по тюркскому сотрудничеству и развитию.

Под прикрытием этой конторы действовала МIТ. Оперировали огромными суммами, действовали по всему миру – сорок два офиса в разных странах. Последнее время активно в Африке и на Балканах, ну и на Ближнем Востоке, само собой. Ислам и расширение влияния Турции все с теми же неоосманскими чаяниями под видом гуманитарной миссии – ремонт школ, оборудование для школ и больниц, обучение полицейских в бывших советских республиках – Узбекистан, Таджикистан, Туркменистан, Азербайджан, Казахстан. А попутно вербовка, промывка мозгов, разведка в тех странах, где осуществлялась работа ТИКА.

В этот же период, на излете второй чеченской войны на Северном Кавказе в России, турецкие спецслужбы продолжали работу с боевиками. Пятнадцать тренировочных лагерей на территории Турции, лечение террористов, помощь их семьям. С ваххабитами и, в частности, катарцами, спонсирующими практически всех террористов Ближнего Востока, тогда Халюк завязал долгоиграющие отношения, способствующие и тесным взаимоотношениям с Аль-Каидой, а затем и с ИГИЛ.

Удачно, что перед назначением на пост советника MIT он втерся в доверие к премьер-министру Турции, став его спецпредставителем. Участвовал в его встречах с Бушем-младшим.

Именно в это время, после терактов девятого сентября и создания The patriot act[8], спецслужбы США получили практически абсолютную свободу действий. Ввели войска в Ирак и Афганистан, а также в качестве стратегической цели, что, в общем, делалось и раньше, но не в нынешних масштабах, обучали, готовили под себя кадры, воспитывая в американских учебных заведениях либо в институтах, работающих на американские деньги и с их преподавательским составом. Самое сложное в такой тактике было внедрить после обучения своего человека на значимый пост, где он смог бы оказывать влияние не только на политику, но и на экономику. А особенно сложно в такой ситуации, находясь в Турции, где процветает подозрительность и доносительство, не попасться, а наоборот, делать карьеру и для всех становиться лидером, обаятельным парнем, настолько обаятельным, что большинство турок закрыли глаза на превращение унтер-офицера в генерала.

Весна 2019 года. Москва

Ермилов улыбался почти ласково, демонстрируя ямочку на щеке. Она у него одна, но эта асимметрия не портит лицо, так же, как и залысина, которую полковник упорно называет высоким лбом.

Его сияющее лицо не предвещало Егорову ничего хорошего. Полковник начинал так лучезарно улыбаться перед тем, как устраивал разнос. То ли чтобы по христианскому обычаю наказывать чад своих в спокойном состоянии духа, а не сгоряча, то ли, как бывает в природе, перед самой страшной грозой, пробившись сквозь черные тучи, сгрудившиеся на небе жирными пластами с фиолетовыми подпалинами, вдруг прострелит острый солнечный лучик. Но гроза от этого только страшнее.

«Солнечный лучик» простреливал недолго. А Вася стоял перед шефом и пока что не дождался предложения сесть.

– Вот ты мне скажи, Василий Стефанович, зачем ты Доктором продолжаешь заниматься? Биографию его копаешь. Я ведь довольно ясно дал понять: пока ждем ответа от нашего человека и ответ из СВР, занимаешься текущими делами. А ты, наш дорогой Вильгельм Телль, еще и в тире торчишь. Леня тебя покрывает, – Ермилов передразнил: – «Он через минуту будет», а сам, накинув курточку, бежит за тобой в соседнее здание вытаскивать из подполья и даже в свои известные на весь отдел зимние ботинки не переобувается.

Ермилов посопел, порылся в папке, лежащей перед ним, и Егоров заметил неуловимые перемены в лице шефа, того подмывало сменить гнев на милость и поделиться информацией.

– Эсвээрщики ответили? – спросил Вася и осекся.

«Ну кто за язык тянет? – тут же начал бичевать он себя. – Сначала ляпну, потом думаю. Порка еще не закончилась».

Полковник засопел громче, видимо, решая дилемму, продолжить воспитывать нахального Егорова или уже хватит. Он иногда думал, что династийность, принятая в службе безопасности, с одной стороны – хорошо. Парню или девушке не приходится объяснять прописные истины и в вопросах конспирации, и во многих других случаях. Однако есть иная сторона. Заносчивость, ощущение избранности, уверенность, что за спиной стоит влиятельный папа, дядя, дед, мать.

Сам Ермилов не то что не потомственный фээсбэшник, но даже не кадровый – ходячий парадокс, дослужившийся при этом до начальника отдела. Егорова он взял именно потому, что не увидел в нем тех отталкивающих черт потомственного, к тому же кадрового офицера госбезопасности, какие раздражали полковника во многих товарищах все годы, что он работал в ФСБ.

Василий поработал на земле довольно долго, отличался упертостью в хорошем смысле слова и погруженностью в работу, за исключением своего, как казалось Ермилову, юношеского увлечения стрельбой. Романтик. Со временем полковник выявил определенную цикличность посещения тира Егоровым. Когда текущие дела требовали большего напряжения, беганье Егорова в соседнее здание, в тир, учащалось, а также становилась более продуктивной его работа. Ему, очевидно, легче думается, когда все звуки гаснут, приглушенные наушниками, кроме выстрелов, которые до конца не заглушить, а в полумраке видна только мишень. Это позволяет ему максимально сосредоточиться.

Однако иногда в Васе просыпался генеральский внук, и внук тут же получал по шапке от Ермилова, как в какой-то старой почти забытой игре, где надо было бить молоточком по шляпке старичка-мухомора, который непрогнозируемо выскакивал из круглых прорезей на игровом поле.

Ермилов скорбно покачал головой, пытаясь поймать взгляд голубых глаз Егорова, которые тот вперил в календарь, висящий в оконном простенке, ожидая продолжения выговора.

– Садись, стрелок. Ты знаешь, что поразительно, но наша экспертша как бабка-угадка. Надо ей организовать где-нибудь поблизости кабинет для отхожего промысла. Шторки повесить, шар этот стеклянный, свечи, ну как ты рассказывал про Меркулову. Деньги будет заколачивать и с нами делиться.

Вася с облегчением выдохнул. Если шеф шутит, значит, его отпустил начальнический порыв.

Полковник открыл папку и закрыл, услышав, как щелкнул вскипевший чайник.

– Налей-ка нам чайку. И слушай. Семью Салара мы разыскали. Чашки не урони! В ближайшие день-два попробуем решить с ними все вопросы. Они в самом деле живут у дяди Салара, состоящего в РПК. Он воспитал племянника, родителей которого убили еще в начале девяностых в Турции.

– Сколько же лет Салару, если его дядя до сих пор жив? С учетом их бурной жизни в РПК... У них там текучка, выживают только ребята из руководства, да и то перетерпев пару-тройку покушений.

– Он из верхушки, – коротко отреагировал Ермилов, принявшись за чай. – Это несколько осложняет дело... Чего такой крепкий? – полковник отставил чашку в сторону. – Мои бывшие клиенты крепким чайком баловались, – он имел в виду свое прокурорское прошлое. – Чтобы не поднялась шумиха, дядю, может, придется частично ввести в курс дела.

– Не думаю, что в дядиных интересах предание огласке новости о предательстве, совершенном родным племянником. На какую бы спецслужбу Салар ни работал, предательство налицо. – Егоров отпил большой глоток крепко заваренного кипятка под удивленным взглядом шефа. – А что?

– Как ты такой горячий, как воду, хлебаешь?.. Я знаю только одного похожего огнеборца – Горюнов кипяток пьет, да еще сладкий невероятно. Просто патока. Ну ладно. А выкладки твои, в общем, верны. Вопрос заключается в последовательности наших мероприятий. Нам семью надо изолировать до того, как мы возьмемся за Салара. Кто знает, как поведет себя дядюшка? Кто знает? Вдруг решит предупредить племянника или же начнет действовать согласно постулату «Я тебя породил, я тебя и убью».

Васю мороз продрал по коже.

– А что, если дядя в доле? Прекрасно знает, чем промышляет племянник, и сорвет нам всю затею.

Ермилов надолго замолчал, прикидывая варианты. Рисовал что-то в блокноте, лежащем у него под рукой.

– Проблема в том, – заговорил он наконец, – что в горах Кандиль на базах РПК среди бойцов есть агенты турецкой MIT. Нам бы не наделать там шороху. Пойдут круги по воде. Так, глядишь, и до ЦРУ дойдет. Уберут Салара, и привет родителям.

– А что если Салар и не владеет информацией? – крамольно предположил Вася. – Все наши построения рухнут и без участия цэрэушников. Ляпнул Саларчик какую-то фигню, а мы сидим, пережевываем уже вторую неделю.

– Вот и нет, – с удовольствием возразил полковник. – Есть информация нашего агента, который подтверждает подозрения по поводу курда. Наш человек имеет доступ к службе безопасности YPG. Ему доверяют, поскольку... Ну это неважно. Так вот, он разговаривал с безопасником сирийских курдов и ненавязчиво соскочил в беседе на своего знакомого Салара Махуба. Безопасник посоветовал ему не очень-то тесно общаться с Саларом и не слишком ему доверять. Наш человек, естественно, поинтересовался, в чем загвоздка и если Салар под подозрением, то какого рожна продолжает функционировать в качестве командира, отвечает за жизни сотен курдов, находящихся в его подчинении?

Вася с интересом слушал, пытаясь понять из контекста, «наш человек» все же белокасочник? Но Ермилов не прокололся и не выдал.

– Со слов безопасника, Салар несколько раз заезжал на базу американцев в Манбидже. И вроде бы имелась формальная причина для этих визитов. А все же подозрения возникли. Он, естественно, был там с группой курдов, но не всех завели внутрь. Янки в принципе курдов на территорию и не пускают. Население Манбиджа и окрестностей с американцами никак не контактирует. Живут в параллельных реальностях. Снабжение у супостата свое. И так далее, и тому подобное. Безопасник принялся копать глубже, и кто-то из бойцов, из тех, кого все же запустили внутрь, сказал в неформальной беседе, что Салар на несколько минут уединялся с офицером в их штабном домике, модуле, не знаю, что там у них. Боец не решился расспрашивать командира, а безопасник осмелился. Салар ответил ему грубо, дескать, мы продались американцам с потрохами, чего теперь из себя строить невинность. Но прямого ответа не дал. Короче, понятно, что улики, говорящие о причастности курда к спецслужбам, лишь косвенные. Но они есть. После той истории с визитом на базу, а это произошло нынешней зимой, Салара начали ограничивать в доступе к полной информации на всякий случай, но доказать ничего не смогли. И все же земля у него под ногами горит. И нам нужно спешить. Курдские спецслужбы церемониться с предателем не станут. По законам военного времени... Возможно, он и сейчас находится под наблюдением собственных спецслужб. Но недалекий безопасник, который его фактически предупредил своими расспросами, ничего пока не добьется. Салар затаился и на время полностью свернул контакты с американцами. Как бы ни осуществлялась связь – будь она тайниковая или личная, с куратором, сейчас – затишье.

– Шеф, кто будет переводить? Я в курманджи ни бум-бум. Английский только.

– Кто тебе сказал, что ты поедешь в Сирию? – Ермилова рассердило, что Егоров, как всегда, бежит впереди паровоза и не вникает в нюансы.

– Не сюда же нам доставят Салара! Все-таки есть вероятность, что, изъяв его на время, мы сможем вернуть курда в ту же среду, но уже перековавшимся в нашу веру.

– Были такие варианты, – нехотя согласился полковник. – Но до тех пор, пока мы не узнали о внимании к Салару курдских спецслужб. Если за ним следят безопасники, то его исчезновение, хоть и на несколько часов, не останется незамеченным. А нам, может, и суток мало для обработки. Как он себя поведет, одному богу известно. Хотя до разъяснения всех деталей мы его, конечно, сюда не потащим, и на базу Хмеймим тем более. Что касается переводчика... В этих краях сейчас находится полковник Горюнов из УБТ. Лучше него никто не переведет. Он жил среди курдов. Чего ты морщишься?

– Он уже переводил этого курда. Замечу, не полностью, – Вася поднял вверх палец. – Искажая смысл. И у него с курдом возник откровенный антагонизм. Нам же надо создать ему условия благоприятные, чтобы получить результат. Вспомните, что говорила эксперт. Курд на нерве, трусит, надеется найти нового, ласкового, авторитетного хозяина. А тут нате вам – сердитый, насмешливый и наглый Горюнов.

– Я бы на твоем месте повоздержался, – хмуро посоветовал Ермилов. – Ты его совершенно не знаешь. Видел бы ты, сколько у него госнаград. Думаю, Звезда Героя не заставит себя ждать. Однажды довелось видеть его иконостас... Одно дело переводить для журналистки, а другое – для своего товарища. Он и в деле вербовки человек весьма подходящий. Но с учетом вышесказанного, как это ни печально, тут не вербовкой пахнет, а только допросом с пристрастием. Смущает лишь то, что информация уйдет и в УБТ.

– Вот-вот. Они начнут разрабатывать нашу информацию, добытую потом и кровью, и себе припишут все достижения, – Егоров энергично закивал головой.

– И все-таки, наш Плотников и их начальник, я имею в виду УБТ, посовещавшись, утвердили кандидатуру Горюнова... Вместе с твоей. Он уже там. Теперь и тебе предстоит вылететь в Хмеймим и на базе ожидать дальнейших указаний. В Сирии у нас, конечно, есть ребята, способные перевести с арабского. С курманджи сложнее, да еще на таком уровне. В общем, это не обсуждается, – Ермилов догадался, что Василий уже вознамерился в одиночку провернуть всю операцию с курдом. А тут ему Горюнова навязывают. – Ты смотри, дров не наломай. Самому никаких действий самодеятельных не предпринимать, это приказ. Ты слышишь?

– Так точно.

– Обстановка не требует немедленных решений, будет время связаться со мной и посоветоваться. Мы еще до твоего отъезда обсудим линию поведения с Саларом. Я обдумаю, как лучше тебе с ним выстроить разговор. Все же я работал следователем по особо важным, – улыбнулся Ермилов. – Какие у нас рычаги давления на него, если он не захочет пойти на контакт?

– Семья. По-моему, самый веский довод.

– А, да, – вспомнил полковник. – Этот безопасник еще сказал, что Салар ездил в Северный Ирак не так давно. Но у него в горах семья, и вроде бы ничего предосудительного в самой поездке нет. Однако, прежде чем войти в контакт с проводником в Эрбиле, который должен был его отвезти в Кандиль, Салар исчез почти на двое суток. Где он пропадал? – Ермилов развел руками.

– Он ездил после визита на американскую базу? Так ведь? Иначе зачем безопасник стал проверять время прилета в Эрбиль и сличать со временем встречи с проводником?

– Верно. Оформляй командировку.

Весна 2019 года. Северный Ирак, горная база РПК

Дождь шлепал по листьям деревьев снаружи домика Акчан. В апреле дождей всегда больше. Дети спали на одеялах, расстеленных на полу поверх ковра. В горах довольно сыро. На памяти Акчан уже рубили эти деревья около их домика, но из тех же корней они выросли снова. Так и их семья. Рубили ее под корень, выжигали, а вот она, поросль, сопит под одеялами. Трое сыновей и дочь.

Семья самой Акчан исчезла в Мосуле. Большая часть иракских курдов успели переехать в Киркук и Эрбиль от игиловцев. Но небольшие группы курдов бежать не смогли или не захотели. Среди них родители и сестры Акчан. Братья воевали уже давно. Старший лежал на кладбище здесь, в горах Кандиль.

Весной 2016 года начался штурм Мосула. Участвовали американцы, YPG со стороны Сирии, иракские пешмерга, РПК и... турки. Их присутствие, как и их база Баашика, устроенная около Мосула за несколько месяцев до штурма, наводили курдов на подозрения, что они будут участвовать в штурме, стреляя в спины курдов, особенно своих, из РПК, и сирийских. И начнут выводить под шумок группы боевиков ДАИШ из Мосула.

Курды, как всегда, остались не у дел и в том штурме – они не союзники в коалиции, у них лишь договоренности с НАТО и отдельные договоренности с иракским правительством. Да и в Мосул заходить им отчего-то запретили. Они участвовали как независимая сила и бесправная.

Официально операция по освобождению Мосула завершилась летом 2017 года, однако курды знали, что игиловцы мало того что в городе, но и сохранили большие силы и военные ресурсы, спрятавшись в пустынях Сирии и Западного Ирака. Именно таким путем много лет назад в Сирию по пустыне ушел Саддам Хусейн после неудачной попытки свергнуть премьер-министра Касема. Этот переход раненого Саддама мифологизировали.

За взятки арестованных игиловцев отпускали из Мосула, им выправляли документы, с которыми они скрывались бесследно, растворялись в самом Ираке и в Сирии, как сахар, который арабы кладут в чай в огромных количествах. Только в данном случае игиловцы не сахар, а мышьяк, отравляющий арабский мир, превращающий его в хаос, напоминающий предсмертную агонию, а религию так и вовсе выворачивающий наизнанку.

Акчан ждала. Она теперь все время жила в ожидании. Новостей от мужа, от братьев, от родителей, от знакомых. Всех раскидала война, к тому же почти все курды связаны одной судьбой – неприкаянностью. Два года назад она все еще надеялась, что найдутся родители в Мосуле, но возвращавшиеся для отдыха на горные базы курды, раненные, измученные, только качали головой на ее вопросы. Привозили и погибших, кого удавалось забрать и похоронить по-человечески. Не всем им везло даже в этом – быть погребенными. Так однажды привезли брата, завернутого в брезент. На смену им уезжали другие бойцы.

...Женщина не спала, настороженно прислушиваясь. Дождь заглушал все разговоры и шумы в лагере. Но снаружи домика явно что-то происходило. Беспокойство ее не отпускало.

Секо, телохранитель Карайылана, посмотрел на нее сегодня днем странным долгим взглядом. О домогательствах тут и речи быть не могло. К тому же этому огромному парню, кроме жизни в состоянии постоянной войны и адреналина, никто не нужен. Особенно после контузии, когда он стал слегка заикаться.

На его способностях телохранителя, как говорит дядя Карван, это никак не отразилось. Лишь злее стал. Впрочем, дядя, которому уже под шестьдесят, тоже одиночка. Его семья погибла вместе с родителями Салара. Ни муж, ни дядя ничего не рассказывали Акчан о том, как это произошло. Да она и не допытывалась. У многих в Кандиле такой тяжкий груз на плечах.

Подозрительный взгляд Секо навел ее на мысль, что с мужем случилась беда. И теперь она вслушивалась в шум дождя, словно пытаясь расшифровать эту капельную азбуку Морзе. Пахло сыростью и стиральным порошком. Белье висело под потолком, но не сохло от влажности. На полке лежали замызганные мягкие игрушки и пластмассовые машинки.

Дядя Карван спал в соседней комнате и храпел довольно громко. В дверь тихонько постучали. Акчан оглянулась на комнату дяди, не решаясь его разбудить. Старик засыпал трудно. После нескольких ранений здоровьем он похвастаться не мог. Осколок в спине остался, и то и дело открывалась рана, и дядя буквально гнил заживо.

– Апо Карван дома? – тихо спросил Секо.

За его спиной стояли еще несколько бойцов с напряженными лицами. Среди них парень со смутно знакомым лицом. Кажется, из русского батальона, базировавшегося в другом лагере. Вроде бы его зовут Шиван Авдалян.

– Он спит, Секо. Ты же знаешь, он нездоров. Что это вас так много?

Она отчего-то подумала, что их сейчас расстреляют. Просто, без затей и лишних разговоров. Наверное, такое ощущение возникло от постоянного страха из-за мужа. Он в последний приезд вел себя слишком нервно. Избегал общения со старыми приятелями еще по РПК. Акчан многое повидала в этой жизни, чтобы понять, что изменения в поведении мужа и сегодняшний ночной приход вооруженных людей во главе с личным телохранителем Карайылана связаны и не предвещают ничего хорошего.

– Не бойся, никто тебя не тронет, – все так же негромко, словно прочитав ее мысли, сказал Секо. – Не шуми. Собирайся потихоньку и детей собирай. Только не вздумай кричать.

Акчан не стала. Отступила к спящим детям. Бойцы прошли мимо них в комнату Карвана. Там раздались негромкие голоса. Один из бойцов почти сразу вышел оттуда, держа в руках автомат Карвана. Голоса в соседней комнате зазвучали громче.

– Секо, ты понимаешь, что творишь? Кто тебе позволил? – хрипло спросонья спрашивал Карван. – Ты ответишь за эту самодеятельность.

– Если ты чист, все разъяснится. Не так ли? Так, – монотонно увещевал его телохранитель. – Есть информация, мы ее должны проверить. А пока изолируем тебя ненадолго. Ты же сам наши правила безопасности, можно сказать, кровью писал. Мы и держимся благодаря бдительности. Я лично извинюсь, если мы сейчас не правы.

– Засунь себе эти извинения знаешь куда! – осадил его Карван. – Ты много на себя берешь.

– Шиван, отведи апо. Карван, ты же не хочешь, чтобы все узнали?.. Тебе никто не станет заламывать руки. Тихо-мирно, как с приятелем, пройдешь, куда укажет Шиван.

– Что будет с ней? – накинув на плечи камуфлированную куртку, сутулый и бледный Карван, прихрамывая, вышел из своей комнаты и указал на Акчан. Седая щетина на впалых щеках старила его, и он выглядел как после тяжелой болезни, когда нет ни сил, ни возможности побриться.

– Не волнуйся, ей ничего не грозит.

Секо кивнул Авдаляну, и тот увел арестованного.

Телохранитель прошелся по комнате, чего-то выжидая, закурил, поглядывая на испуганную Акчан. Минут через десять его хождений на бетонном полу остались рифленые следы от огромных ботинок. Обычно курды, заходя в дом, оставляли обувь у порога. И этот знак неуважения к дому и хозяевам сказал ей о многом.

Акчан смотрела на следы: словно грязными ботинкам прошлись по ее жизни и судьбе, а впереди ее ждет что-то страшное. У нее побелели губы.

– Эй! – вскрикнул Секо, когда увидел, что Акчан сползает по стене на пол, потеряв сознание. – Вот еще, возись теперь с ней.

Сбившись в стайку, проснувшиеся дети молча смотрели на великана. Их не пугала ни его форма, привычная взору курдских детей, ни «Беретта», висящая на поясе, только, пожалуй, его выражение лица со шрамом на лбу.

От курдянки он мог ожидать чего угодно. Автомата под подушкой, нацеленного на него пистолета. В складках ее платья могла таиться и граната. По опыту он знал, что курдянок нельзя недооценивать. Помнил недавнюю историю с Зарифой, которая закрыла собой Кабира Салима от пуль турецких полицейских в Мардине. Секо иногда ходил к ней на кладбище, сам не понимая, что ему та вздорная девчонка.

Но обморок – это уж слишком. Секо сердито похлопал женщину по щекам, и старший мальчишка, лет десяти, решив, что он ее избивает, кинулся к сидящему на корточках телохранителю и стал колошматить его по спине и по коротко стриженному затылку кулаками.

Секо было достаточно повести плечом, чтобы мальчишку раздавить, как ящерку, которые шныряли по всему лагерю, но он только отмахнулся от него как от надоедливого москита.

Акчан пришла в себя.

– Чтобы больше без этого... – Секо помахал ладонью не в силах подобрать слова. – Тебя никто не тронет. Наоборот. Если ты сейчас быстро не соберешься и не поедешь, куда велят, а останешься здесь, будешь в большой опасности. Это все, что я могу тебе сказать. Собирайся и побыстрее. Не бери с собой много. Тебя обеспечат всем необходимым и детей тоже.

– Это из-за мужа?

Секо закурил и молча очень внимательно наблюдал, как она собирается. С него хватит сюрпризов. Минут через пятнадцать он вдруг спросил:

– Где у тебя мобильник?

– Ты же знаешь, что здесь не положено их держать, да и не ловит. А спутникового у меня и не было никогда, – не оборачиваясь и продолжая укладывать вещи в спортивную черную сумку, ответила Акчан.

– Как же ты связывалась с мужем? – Секо шагнул ближе, что-то его заинтересовало среди вещей.

– Апо Карван иногда с ним связывался по спутниковому в вашем штабе. Мне передавал привет.

– А когда ты ездила в Эрбиль или спускалась в нижнюю часть лагеря, где сотовый ловит? – он не отступался. – Если ты сейчас не отдашь телефон, ты подставишь не только себя, но и детей. Это слишком опасно.

– У меня нет телефона, – ровным голосом ответила Акчан.

Секо взял одну из мягких игрушек и повертел в руке. Вынул десантный нож из ножен на поясе и вспорол брюхо розовому медведю. Заплакала девчонка, видимо, хозяйка игрушки.

– Акчан, я ведь все сейчас проверю, – пообещал Секо.

Курдянка достала ярко-зеленую игрушку, напоминающую инопланетянина и кинула под ноги телохранителю.

– Спокойнее, – ухмыльнулся он и подобрал игрушку, быстро нащупав в ней твердый предмет. Вскрыл инопланетянина по шву и достал телефон. Акчан, проинструктированная мужем, предусмотрительно держала сим-карту и аккумулятор отдельно от мобильного.

Когда он отобрал у нее телефон, Акчан будто потеряла последние силы. Она догадалась, что причина сегодняшнего ночного вторжения не в дяде, а все-таки в муже.

Секо позвал бойца, стоящего все это время за дверью как безмолвный и промокший под дождем страж. Передал ему сумки курдянки, а ее повел сам, крепко ухватив повыше локтя. Они спустились к площадке, где их ждали машина и Авдалян.

Пока курдянка с детьми усаживалась в заляпанный грязью джип, Секо отвел Шивана в сторону.

– Ты поаккуратнее с ней, – посоветовал телохранитель. – Она решила, что ее уничтожат, терять ей нечего и ради детей может пойти на любую крайность. Переубедить ее невозможно. Проводник будет вас ждать. Он иранский контрабандист, нами хорошо прикормленный. Заплатят ему за этот переход прилично, так что тут никаких неожиданностей ждать не приходится. Что с паспортами?

– Обижаешь, – Авдалян хлопнул Секо по плечу. – Я вернусь, как только будет ясно, что она успешно перешла границу.

За последние несколько лет позиции Авдаляна укрепились не только в русском батальоне, но и в РПК. Он был вхож к руководству. Карайылан единственный знал, что Шиван человек, имеющий связь с российскими спецслужбами и дорожил этим контактером. Поэтому просьба задержать Карвана до выяснения обстоятельств ради безопасности не только РПК, но и YPG, не вызвала у руководителя партии особых вопросов. Более того, ее оценили по достоинству. Помощь от русских курды принимали охотно. Карван один из старейших командиров, но малейшее подозрение в сговоре с любыми спецслужбами приводило к жесточайшим проверкам. На этом незыблемом правиле держалась вся система безопасности. Карвана решили пока что не прессовать, как и просил Авдалян.

– Думаю, завтра к вечеру буду в лагере. – Авдалян сел за руль.

Акчан сжалась на заднем сиденье, облепленная напуганными детьми. Девочка прижимала к себе медведя с распоротым животом, как тяжелораненого. Дети тут привыкли видеть изувеченных войной людей.

Дождь усилился, темнота окутала машину, залепила окна, дворники не справлялись, сметая налипавшие листья, сбитые ветром. Секо ошибся, Акчан не собиралась нападать. Она решила, что Салар уже мертв и ей надеяться не на что. Увезут подальше от лагеря и прикончат в лесу. А вещи разрешили взять, чтобы успокоить, чтобы не подняла шум там, в лагере. Никто никогда их не найдет, останутся только несколько холмиков под опавшими солеными, как слезы, листьями тамариска.

Однако они ехали и ехали, путь не кончался, и дети уснули, укачавшись на ухабистой горной дороге. Акчан глядела в темноту, измученная, осиротевшая и обездоленная женщина.

Но часа через два сложной дороги машина вдруг затормозила. Стал слышен дождь, барабанящий по крыше джипа.

– Что случилось? – Акчан подалась вперед, чтобы увидеть сбоку лицо Авдаляна.

Тот был расслаблен и отмахнулся:

– Все нормально. Ждем проводника.

– Куда? В Иран? – изумилась курдянка. – Зачем? Что я там забыла с детьми? Меня посадят за незаконный переход границы.

– Никто тебя никуда не посадит. Все будет гораздо лучше, чем сейчас. Не задавай лишних вопросов и делай что велят.

Акчан вскрикнула, когда вдруг из полной темноты прямо рядом с окном машины возникла морда лошади. Блеснули глаза животного, мокрого и грустного.

– А вот и он, – обрадовался Авдалян. – Там за спинкой сиденья дождевики для тебя и детей. Советую надеть, иначе промокнете насквозь, а добираться еще долго.

Весна 2019 года. Сирия

Василий – человек неприхотливый. Он считал порой, что, десантируй его в пустыню, он и там найдет себе пропитание, как бедуин с прокопченным солнцем лицом в одной дишдаше на голое тело.

Во всяком случае, он в это верил, до тех пор пока не прилетел в Хмеймим. Погода двадцать пять – тридцать. Средиземноморье. Красота!

Вася не любит себя обременять лишними вещами и посему не взял ничего, кроме «Беретты» и ПМ. Выложил и аптечку, которую ему настойчиво совала в сумку Виктория, о чем вскоре пожалел.

Сначала Егоров обгорел, когда показывал удаль в стрельбе знакомым ребятам из ССО[9]. Он с ними встречался еще в Кубинке в ЦСН[10], когда решал там свои контрразведывательные задачи. И чего греха таить, пострелял он и там.

Здесь Вася сдуру снял рубашку и погорел. А измученный жаром (хоть милосердные и запасливые девчонки-военнослужащие из соседнего модуля, сжалившись, намазали его кремом), он простудился под кондиционером.

Так что Ковбой, как Василия называли здесь за глаза, слег с бронхитом. Единственным утешением оказалось то, что он в модуле на две двухъярусные койки находится в гордом одиночестве. На соседней койке, правда, лежали чьи-то вещи – джинсы и рубашка, от которых разило табаком, однако хозяин не объявлялся вот уже четвертые сутки. Вряд ли кто-нибудь выдержал бы Васины оглушительные сморкания и бухающий, как в бочку, кашель.

Егоров спотыкался о соседские ботинки, стоящие у входа, когда выходил в столовую и к врачу, которая немилосердно колола его антибиотиками. На базе жили по секторам, по принадлежности к тем или иным подразделениям. И Вася догадывался, что отсутствующий сосед кто-то из своих или из ГРУ. Никто другой не мог так долго отсутствовать, в разъездах по Сирии.

Пока лежал, кашляя и матерясь тихонько в носовой платок, Вася думал о Докторе. Перед отъездом он успел досмотреть материалы и сопоставить факты, хотя Ермилов и противился его розыскной деятельности в этом направлении.

Рано ставший советником MIT, Халюк к тому же преподавал и в Билькенте, где учился сам, и в Хаджеттепе. Находил же время! Подбирал себе кадры? Ведь после «мятежа» 2016 года было очень удобно избавиться от неугодных Халюку, а вернее, США турецких чиновников и сотрудников спецслужб. Чистку провели колоссальную, несколько тысяч, в том числе офицеров.

Да и в 2013 году, когда на волне арабской весны и Турцию едва не захлестнуло (неспроста конечно), Халюк, вместо того чтобы наводить порядок у себя, вел интенсивные переговоры с американцами. Шел очевидный торг. В итоге волнения погасили как ни в чем не бывало. А как итог – увольнение больше полусотни чиновников под эгидой борьбы с финансовыми преступлениями. Никто в Турции, как и в любой ближневосточной стране, не гнушался мздоимством. Но чтобы бороться с ним с помощью «дружественной» ФБР?! Где гарантии, что они не «разоблачат» невиновных? Да и зачем США вмешательство в частности, в детали в стране-союзнике? Впрочем, куда они только не вмешиваются!

Егоров зациклился на своем предположении, что Халюка завербовало ЦРУ или в Германии, или позднее в Колледж-парке. Исходя из этого посыла он рассматривал персону Доктора под микроскопом своей профессиональной подозрительности.

Вася не обладает фотографической памятью Говорова, но ему хватает и своих ресурсов. По примеру Ермилова он чертит схемы, пытаясь привести к логической последовательности события нескольких последних лет, связанные со временем правления Доктора. Иначе не назовешь – правление.

В 2012 году Халюк получил под управление и военную разведку Турции, следуя своей докторской диссертации и руководству ЦРУ, которому необходимо было централизовать все разведывательные подразделения Турции, собрать их в одних руках.

Егоров нарисовал в кружке Главное управление внешней разведки (ГУВР). «Забавно, – подумал он, чихнув и пробив фломастером листок, что лежал перед ним на коленях. Вася лежал на койке, вооружившись носовым платком и чашкой с горячим чаем. – Забавно, что такая же аббревиатура у нас означает Главное управление по воспитательной работе. По сути так и есть. Находясь в составе MIT, турецкий ГУВР воспитывает себе кадры за границей, вербует, конечно, на более высоком уровне, чем ТИКА. Но все-таки, хоть и чуть по-разному – мирными и разведывательными методами, они добиваются общей заветной неоосманской мечты».

2001 год. Австралия, Канберра

Битва за Галлиполи в 1915 году, ставшая для австралийско-новозеландского корпуса трагедией, стояла незримой тенью между австралийскими и турецкими дипломатами до сих пор, уже почти сто лет спустя.

Халюк, прибывший в Канберру в турецкое посольство в качестве советника по экономическим и политическим вопросам, столкнулся с этим во всех переговорах с австралийскими бизнесменами и чиновниками. Ему напоминали о битве, так или иначе пытаясь вызвать чувство вины, которое ни он, ни Турция никогда не испытывали.

Западный берег пролива Дарданеллы – каменистый и неприступный. По ошибке или чьему-то злонамеренному плану Антанта высадила туда десант. Там были не только австралийцы и новозеландцы, но и англичане с французами. Хорошо укрепленный берег, скалистый и отвесный, нес смерть союзникам. Сложно было стрелять под таким углом, практически невозможно, а скрытые батареи турок били почти прямой наводкой. Генерал Кемаль, в будущем Ататюрк, отличился во время той битвы.

Для Турции битва с участием великого Ататюрка – гордость нации, для Австралии – черная страница истории. В Турции политики в своих публичных выступлениях вспоминают о битве, австралийцы тут же вызывают в МИД турецкого посла для разъяснений.

Турок в Австралии хватало. Турецкая диаспора базировалась в основном в Виктории и около Мельбурна. Дипломатам не приходилось тут скучать. В основном это были эмигранты с Кипра, сбежавшие во время и после войны с греками за остров. Но среди эмигрантов попадались крестьяне из турецких деревень, рабочие, погнавшиеся за эфемерной мечтой стать богатыми и свободными. Здесь они, а особенно их дети, утрачивали связь с Турцией и, конечно, с религией.

Халюк не видел больших перспектив расшевелить австралийских турок на усиление позиций ислама, и пропаганда тюркских ценностей среди других мусульман, живущих в Австралии, представлялась ему сомнительной. Они здесь стали появляться в последние лет сорок–пятьдесят, когда австралийцы сделали послабления в своей программе «Белая Австралия». А затем в 1973 году и вовсе отменили эту жесткую иммиграционную политику, не позволявшую приезжать беженцам из Азии и с тихоокеанских островов.

Должность была прикрытием разведработы, одновременно с которой Халюку удалось осуществить дипломатическую стажировку после окончания Билькентского университета. Фырат фактически уже работал на MIT. Он попал в разведку еще во время учебы в университете Билькент.

Халюку не слишком нравилась австралийская изолированность, оторванность от Турции, Европы. Ему казалось, что, пока он здесь, без него там все решат, займут все перспективные должности. Однако он ничего не предпринимал и служил терпеливо, убаюканный неторопливым островным образом жизни. А что оставалось?

В один из нечастых выездов с семьей на океан, в Батеманс-Бей, куда ехать два с половиной часа, выгружая из багажника пляжный приклад, Халюк заметил знакомую фигуру. Человек в синей джинсовой панамке сидел на скамье и курил трубку. Дым порывами ветра резко отрывался от курильщика, словно из волшебной лампы вырывался дух, готовый вот-вот преобразоваться в джинна и исполнять желания. Появление Джеймса сулило перемены в нынешней жизни, пропитанной солнцем, тишиной и однообразием.

– По-моему, вы тут засиделись, – выразил общее мнение Джеймс, когда Халюк, устроив семью на пляже, расстелив покрывало и поставив зонт от солнца, пошел прогуляться и присел на скамью рядом со своим куратором.

Затем они еще встречались в Квестаконе, в Центре науки и техники Канберры. Там Джеймс детально описал возможности работы в ТИКА и необходимость приложить все силы, чтобы закруглиться с дипломатической миссией на данном этапе, пока есть хорошая вакансия в агентстве и существуют люди, готовые порекомендовать в агентство молодого и перспективного Халюка.

И Фырат сделал все, чтобы туда попасть. А за четыре годы работы в агентстве продвинулся настолько, что возглавил ТИКА.

Силовая дипломатия, накрепко спаянная с работой спецслужб, – на таком векторе развития натовской Турции настаивало ЦРУ в работе с Фыратом, да и он сам видел в этом перспективы для Турции в ее неоосманских устремлениях. Сила. Непреклонность, пусть кому-то кажущаяся туповатой. Главное стоять на своем, что бы ты ни отстаивал, и тогда это назовут не упрямством, а позицией.

Весна 2019 года. Сирия

Василия занимал вопрос, зачем, едва встав у штурвала MIT, Халюк ввязался в историю с провокацией для Израиля? С ним ссориться резона на тот момент вроде бы не было. А тем не менее на одном из шести кораблей так называемой Флотилии свободы, на судне «Mavi Marmara», оказался сотрудник MIT, координирующий действия кораблей, движущихся к сектору Газа с гуманитарным грузом. Вполне ожидаемо их задержали израильтяне, которые уже много лет, словно в заложниках, держат в полной изоляции палестинцев, периодически обстреливая их и получая ответ самодельными кассамами. И не всегда их спасает «Железный купол». Только завывает над приграничными израильскими городами цева адом[11].

Из некоторых источников поступила информация, что на корабле был и агент Моссада. Кто бы там ни был на этом «Mavi Marmara», напоминающем ящик Пандоры, в результате обе стороны готовились. Одни – к атаке, другие – к сопротивлению. В подытоге погибшие и раненые среди турок и израильтян, а в итоге – конфликт и охлаждение отношений. Турки ждали извинений.

Эта операция подняла популярность власти Турции. Помощь своим собратьям по вере арабам-суннитам в секторе Газа вызвала в обществе одобрение. Подобное мероприятие могло стать и ударом исподтишка от ЦРУ. Эдакое тявканье моськи на слона. Слишком Тель-Авив взял власть, в том числе и над США, их решениями по Ближнему Востоку. Играл первую скрипку. ЦРУ руками турок решило украсть канифоль, которой натирают конский волос смычка. Но слабовато.

Зачем цэрэушникам был этот скандал через полтора месяца после назначения Халюка на должность? Предположить, что операцию «Флотилия свободы» готовил его предшественник, можно было бы, если бы Фырат не был заместителем советника MIT еще за месяц до того.

Вася сжег листки своих умственных камланий вокруг персоны Доктора, сжег в пепельнице в виде консервной банки из-под тушенки. Она тут стояла, когда майор только ввалился в модуль по приезду, измочаленный многочасовым перелетом. Вася метнул сумку на левую аккуратно застеленную койку на нижнем ярусе и с раздражением наткнулся на забитую окурками до отказа банку. Сперва он хотел избавиться от нее. С брезгливым лицом даже вынес из модуля. Но затем, вытряхнув в урну, которую насилу отыскал в модульном городке, где только бетон и железные контейнеры-домики, решил приберечь банку для собственных нужд.

Он так рвался на встречу с курдом, но теперь хотел, чтобы как можно дольше не появлялся ни Горюнов, ни кто-либо из спецназовцев, кто занимается выковыриванием курда с территории Сирийского Курдистана. Не жаждал Егоров проводить это серьезное мероприятие, чихая и кашляя на Салара. Как-то несолидно, что ли. К тому же майор понимал, что курда ему не привезут «с доставкой на дом», то есть на базу Хмеймим.

На пятый день сидения в модуле, кашляя, страдая от ломоты в суставах, не привыкший в принципе болеть, да к тому же вдали от дома, Егоров с кислой миной, небритый, поплелся в столовую поужинать. Врач настаивала, чтобы он ел как следует.

Без аппетита он проглотил гречку с сосисками, хотя на отсутствие аппетита никогда не жаловался. Но он бы сейчас не отказался от пельменей или удмуртских табаней с зыретом, которые любил есть в Ижевске. Виктория еще здорово жарит перепечи...

Егоров, подумав о Вике, впал в романтический минор и побрел в свой железный коробок-модуль, накинув на плечи спортивную куртку, которую жена ему всунула-таки в сумку в последнюю минуту, несмотря на его уверения, что он сварится вкрутую под сирийским солнцем безо всякой куртки.

Вася подумал, что одна из девчонок, светленькая, которая его мазала кремом в первый же вечер, а потом приносила пару раз чай, когда он лежал с температурой, вообще ничего себе.

«Можно и вместе почаевничать», – размечтался Вася, и походка его стала расслабленно-вальяжной, а-ля моряк сошел на берег.

Но вдруг он смутно различил, что кто-то сидит на деревянной палете, которую использовали вместо ступени, подставляя к двери, расположенной довольно высоко от земли. Почти как комингс у моряков – такой большой порог. Мигал оранжевый огонек сигареты, вспыхивая на затяжке, словно этот кто-то подавал таинственные сигналы в вечерней южной темени. Пахло горячим железом и бетоном, немного морем и табачным дымом.

Егоров испытал волнение и сожаление, что вечерок со светленькой, похоже, накрылся медным тазом. Достал из кармана фонарик, которым здесь обзавелся в военторге, и посветил на вечернего гостя. Перед ним сидел грустный араб в пыльном камуфляже-мультикам, с недельной черной щетиной, тронутой легкой проседью. Он докурил сигарету буквально до фильтра. У его ног стоял «Калашников», на поясе висела кобура под «Стечкина», а еще одна набедренная облегченная кобура с ТТ. Вася оценил подобный набор как слишком солидный для простого араба.

«Интересно, как этот араб проник на базу? – подумал Егоров. – Ему еще на голени кобуры не хватает для полного комплекта. А я, между прочим, не вооружен. Сейчас шмальнет этот мутный тип, и чего делать?» – Вася оглянулся. Вдалеке появились фигуры нескольких мужчин.

– Ну чего ты вертишься? – вдруг хрипло по-русски спросил араб, правда, с акцентом. – Отпирай ларчик! Мироша пошел в баню и утащил ключ. А я хочу вытянуть ноги – пять часов за рулем, как погонщик верблюдов. Песка набилось в глотку доверху, как в боксерскую грушу. Ты же Егоров?

Вася захлопнул отвисшую челюсть и начал догадываться, кто перед ним, вспомнив, что слышал этот голос с хрипотцой на диктофоне Меркуловой.

– Вы Горюнов, что ли?

– Что ли, – вздохнул полковник и фильтр от сигареты сунул под палету. – Не выкай, перестань светить мне в глаза прожектором и открой наконец дверь.

Егоров хрюкнул, то ли кашлянув, то ли подавившись от возмутительной бесцеремонности этого типа из УБТ.

«Ну и гусь!» – подумал майор, включив кондиционер и оглянувшись.

При свете, в полный рост, несмотря на худобу, Горюнов показался гораздо крупнее. А когда он разделся до пояса, впечатлила его мускулатура, какая бывает от многолетних тренировок в каком-либо из видов восточных единоборств, что-то вроде карате или ушу. На левом плече у него два больших шрама, похожие на осколочные, когда рана с рваными краями.

– Меня Петя зовут, – Горюнов повернулся и протянул ладонь.

Если бы он не так сильно и живо сжал ему руку, Вася решил бы, что поручкался с мумией, такая сухая и костлявая оказалась ладонь с длинными музыкальными пальцами.

– Василий, – Егоров сел на свою койку и ожидал продолжения разговора, однако Горюнов, сбросив кобуры с пистолетами в металлический шкаф, стоящий в ногах кровати, туда же поставил автомат, снял ботинки и штаны, оставшись в трусах, и улегся поверх одеяла.

– Сейчас, несколько минут, – пробормотал он и тут же уснул.

Обескураженный майор смотрел на него, недоумевая: «И это их хваленый Горюнов? Какой-то умотанный тип, небритый, обтрепанный, пыльный. Неужели он в самом деле был нелегалом? Никогда бы не подумал. И мне с ним придется найти общий язык? Единственное, что утешает, он вроде не заносчивый. Общается по-простому. А кто этот моющийся в бане Мироша? Если Петр такой измотанный, как мы будем работать? Дела-то серьезные предстоят, требуют собранности».

Прошло двадцать минут, и Горюнов как ни в чем не бывало сел на кровати и потянулся к камуфлированной куртке, которую бросил на кровать в ногах. Достал смятую пачку сигарет. На ней Вася углядел только арабские надписи.

– Здесь вообще-то не курят, – намекнул Егоров.

– Это кто сказал? – поинтересовался полковник и огляделся по сторонам. Даже заглянул под кровать. – Ты же меня не выдашь? – спросил он вкрадчиво. – Где моя заветная баночка? – Он нашел банку из-под тушенки и обнаружил в ней пепел от сожженных бумаг. – Кладбище идей? Или ты собирался мою баночку в качестве контейнера использовать для тайниковой закладки? – затянулся сигаретой, выпуская отвратный едкий дым. – Бросаю курить, – сообщил он вдруг мечтательно. – Сашка мне клювом отверстие в башке продолбила насчет здорового образа жизни.

Василия восхитили его напор, ироничность и умение вести себя так, как удобно ему, не считаясь с мнением окружающих. Потрясающая органичность. Даже не раздражает нисколько.

– Мне в общих чертах ситуацию обрисовали, – неожиданно деловито и спокойно заговорил он. – Курда этого я помню. Не было времени тогда им заняться. Другое стояло на повестке дня. Хотя желание имелось. Он явно из штанов выпрыгивал со своими намеками. Да они все тут ищут, под кого лечь, чтобы и бабло получить, и шкурку не повредить. Война затянулась. А как известно, долгая свадьба научит танцевать. Вот они и научились играть в игры со спецслужбами. Но свет забрезжил в конце тоннеля. События идут к кульминации. Это, знаешь, заходишь, бывало, на кухню, свет зажигаешь, а там тараканы, вот такенные, – он раздвинул большой и указательный палец сантиметров на десять-двенадцать. – И, свет увидев, они начинают разбегаться кто куда. Так и здесь.

Вася не стал уточнять, в каких краях водятся «такенные» тараканы, но догадался, что не в России.

– Цветисто рассказываешь, – Егоров отмахнулся от дыма. Он уж от этого поотвык – отец все детство травил его дымом. Но пресекать курение в модуле Вася не стал. Горюнов на этом «топливе» сидит давно, а с заядлым курильщиком бесполезно пререкаться. – Вопрос, где наш курд?

– Хороший вопрос. По моей информации, его вот-вот выманят. Но нам придется ехать к нему на встречу.

– Как выманят? Я думал, что его вывезут силой. Он что же, добровольно явится на рандеву?

– Эк ты красиво выразился – «рандеву». На тебе спецодежду, – Горюнов выудил из-под койки потрепанную спортивную сумку и достал оттуда похожий на его собственный камуфляж. Видимо, запасной. – Здесь тебе небось дали местную песочку? Вид в ней такой, словно в кирпичной пыли вывалялся. Нам надо незаметную форму одежды, как у местных ребят. Держи мою. Ты, правда, покрупнее меня. Но будет, как выражается моя Сашка, в облипочку.

– Ты на этом топтался? – Вася брезгливо развернул камуфляж, штопанный и мятый.

В модуль зашел еще один парень в камуфляже, неся два кирпича белого хлеба, выпеченного здесь на базе. Этот в отличие от Горюнова, наоборот, чистенький, аккуратный, напоминающий научного работника. Вася с легкостью мог представить себе его в химической лаборатории в белом одноразовом комбинезоне, защитных очках и с дымящимися колбами в руках. Видимо, это «утащивший ключи» Мироша.

– А вот и Мирон Гаврилович Зоров собственной персоной, – то ли представил его Горюнов, то ли вознамерился поворчать. – Где ключ от сего бунгало, Мирон Гаврилович?

– Здравствуйте, – Зоров улыбнулся Василию, похоже, привычно проигнорировав претензии Горюнова, и начал снимать камуфляж. – Извините, я тут устрою стриптиз, – манерно сообщил он. Влажные черные волосы у него аккуратно, волосок к волоску, зачесаны назад со лба. Ровный загар и очень правильные черты лица. Хорошего лица, надо сказать, добродушного и серьезного. – Опять накурено.

– Это мой подчиненный, майор Зоров, – ехидно напомнил Горюнов о субординации. – Как видишь, ни во что меня не ставит. Разболтался.

– Каков поп, таков и приход, – без азарта отреагировал Мирон. Он переоделся в белоснежную футболку, оттенявшую его загар, и в легкие шорты до колен. – Давай на ты? – предложил он Василию, протянув руку для рукопожатия.

Поставив на стол бутылку с минералкой и пластиковые стаканчики, Мирон забрал у Горюнова банку-пепельницу и вынес ее за дверь, а когда его шеф открыл было рот, Зоров пообещал:

– Все Александре расскажу. Кури на улице, табашник!

– Ладно, – покорно согласился Горюнов и вдруг изменился в который уже раз за их недолгое с Егоровым знакомство. Посерьезнел и сразу стал выглядеть старше, появились морщины на лице. Хотя ему что-то около сорока пяти лет.

– Так, парни, давайте обсудим нашу диспозицию. Вася, еще раз вкратце, чего нас с Зоровым дернули с нашего мероприятия? Курд нам нужен, которого я с Меркуловой интервьюировал, это я понял. А с чего вдруг? Знаю, что семью его вывезли из Ирака....

– Так где его семья? – Егоров удивился просьбе Горюнова изложить суть дела. Ему показалось, что полковник прекрасно знает все подробности. Хочет вытянуть больше того, что сообщило ему руководство? Вася решил взять паузу, дабы обдумать, что говорить, а о чем промолчать.

– Пока в Иране.

– Где? – переспросил Егоров. – Зачем так сложно? Переходить границу...

– Да там границу перейти проще пареной репы. Полтысячи километров никакой охраны на границе. Горы, дикие тропы. Тащат на себе курды китайские, индонезийские телевизоры, холодильники, компьютеры, ну иногда на лошадках. А по ту сторону не менее крепкие иранские курды тащат вещички в нору, на тайные склады, а оттуда уже товар по магазинам распределяют. Цены поэтому без наценки. В приграничный Бане со всего Ирана едут за покупками. С учетом санкций и безумной инфляции – очень выгодно. Этот Бане Саддам-сайид бомбил во время ирано-иракской войны, бои шли. Самый разнесчастный городок был, а теперь там уже вторую четырехзвездную гостиницу строят на курдские денежки. Насмотрелся я на этих контрабандистов. Сам как-то охранял со своими бойцами караван с фурами, шедший из Сулеймании. А туда он прибыл из Басры. Так с нами был сопровождающий иранский курд. Как там его звали? – Горюнов почесал затылок. – А, вспомнил. Атта. Так вот он, паразит, шутил: «Благословен Аллах, что послал нам американских собак, они перегрызли глотку Саддаму, и теперь мы богаты».

– А что же полиция, я уж не говорю про пограничников? – робко спросил Вася, не оставив без внимания слова Горюнова о том, что тот сам участвовал в контрабанде, то есть жил в Иракском Курдистане.

– В доле, – коротко ответил Петр. – Им нравится ни за что риалы получать. Зачем иметь недовольных курдов под боком? Лучше пусть торгуют, чем воюют. У них ведь и младенцы могут стрелять. Развернешь пеленки, а там уже эфка лежит или ТТ...

– А куда семью Салара потом денут?

Горюнов пожал плечами и ждал. Зоров, попивая минералку, тоже молчал. Василий сдержанно рассказал о причинах заинтересованности ДВКР в персоне курда. Первое – интервью, второе – подозрение в том, что курд агент спецслужб, третье и самое главное для контрразведчиков – возможная осведомленность курдов о предстоящих спецоперациях турок на территории Сирии. Если нет возможности предотвратить нападение, то хотя бы постараться не допустить потерь среди российских военспецов, которые могут оказаться на атакованных территориях. Турки – вроде как союзники, а до сих пор никаких сведений об их планах не имеется.

– Да, надо самим шевелить извилинами, турки никогда не были и не будут союзниками, влюбленными в кого бы то ни было до одури, – прокомментировал Горюнов, и они переглянулись с Зоровым, понимая друг друга без слов.

Егоров с досадой подумал, что он здесь третий лишний. Играет в открытую, а они прячут козыри по рукавам.

– Никакой особой тайны, – полковник заметил, что Вася нахмурился. – Мне доводилось работать с турками довольно тесно. Успел их изучить всесторонне... – он усмехнулся. – И они меня тоже... Вопрос в том, кого нам с собой целесообразно брать? У нас есть Абдулбари из Мухабарата. Он с нами давно и плодотворно работает. Вот только ты вряд ли захочешь, чтобы сирийский разведчик пронюхал про твоего курда. Так?

– Не хотелось бы, – уклончиво ответил Егор. – Что скажут Салару, чтобы он явился на встречу с нами?

– Тот же человек, кто договаривался об интервью, попросит его выехать в одну точку на карте, которая более-менее безопасна для нас и в то же время довольно далеко от его базы и бойцов YPG. Только Салар человек непростой во всех отношениях – и в плане своей командирской должности, и в контрразведывательном плане, я более чем уверен, он явится с охраной. Сколько их будет? Ну, обычно человек пять–десять. Выезды в таких случаях в целях безопасности осуществляют на двух машинах, на одной из которых может оказаться ДШК или, еще лучше, зушечка. И вот если они будут на такой тачанке, мы перед героической гибелью спляшем «Яблочко» вприсядку. Или дабку, она больше подходит для здешней местности.

– А ты умеешь? – лукаво взглянул на него Зоров.

– Еще бы. Отплясывал на свадьбах много раз.

– Хотелось бы посмотреть, – Зоров покачал головой, – только не под пулями... Надо все-таки с группой поддержки выдвигаться. С ними дабку танцевать удобнее.

– Это такие девушки с помпонами? – пошутил неуемный Горюнов.

– Это такие парни с автоматами. Кончай хохмить! Завтра придется уже ехать. Надо решать. Ты же не хочешь его спугнуть опозданием?

– Пускай Вася беспокоится. Он же у нас заказчик, а я всего лишь толмач. Гляди, Зоров, каким волком он на меня смотрит. И я знаю почему, – Горюнов встал и прошелся по модулю.

Егоров сдержал улыбку. Его забавляла ситуация, когда полковник в трусах проводит оперативное совещание, напоминающее скорее заседание клуба веселых и находчивых.

– Вася думает: «Что за недалекий человек этот полковник Горюнов? Проморгал курда с его заморскими хозяевами, где хваленые опыт и смекалка?» А вот не знаю, как оправдаться. Подберу слова, когда услышим, чего нам курд петь станет. Ты ждешь от него чудесных откровений, а я думаю, не посвятили его хозяева ни в тайны Пентагона, ни, образно выражаясь, в секреты Топкапы. Если только в самом деле произойдет чудо.

– Так что насчет спецназа? – настаивал Мирон.

– Посмотрим. Пойду, пройдусь, покурю, схожу кое-куда... Посоветуюсь. А то в нашей теплой компании я старший по званию, и нагорит мне, если Васю штопать придется. Тебя-то, Мирон, мы оставим здесь.

Зоров не стал возражать. Как видно, у них на этот счет уже были договоренности. Когда Горюнов вышел, Мирон стал расстилать постель на верхней койке.

– Он вообще спит когда-нибудь? – Егоров прокашлялся и прилег. – Прибежал, отключился на пятнадцать минут, как воробей.

– Мало спит. Петя только курит и шутит. А ты-то совсем больной. Не свалишься по дороге с температурой? – Зоров залез на второй ярус и вытянулся с блаженным лицом.

– Я уже на поправку иду. Как ты с ним работаешь? Он всегда такой? Очень его много, что ли. У меня шеф спокойный, рассудительный, серьезный.

– И тем не менее они дружат. Одно знаю точно, на него можно положиться. Скажу тебе, а ты не болтай. Лады? Он тогда с Ермиловым был вербовкой занят и, как ты понимаешь, не курд был в зоне их интересов. Ту операцию готовили давно. А тут еще и курд... Не зли его расспросами. Давай спать. А то он сейчас прискачет и начнет балагурить, – Зоров приподнялся на локте и поглядел вниз. – Надо вам спецназ брать. Пусть в стороне побудут... Никого они не вспугнут, люди опытные. Но если с Саларом будет даже пять человек, ты представляешь, чем это вам грозит? Настаивай на спецназе. Он увидел, что ты колеблешься, и начал крутить. Он привык работать в одиночку. Тихо, на цыпочках, деликатно... Забывает, что сейчас не один и еще за тебя отвечает.

– Я сам за себя отвечаю, – пробурчал Вася, отворачиваясь к стене. – Свет забыли погасить.

Зоров дотянулся до выключателя прямо с койки, и модуль погрузился в темноту, только шумел кондиционер и пахло хлебом, лежащим на столе. У Васи в голове вращались курды, автоматы, Горюнов в трусах и Зоров в белоснежной футболке и черном концертном галстуке-бабочке.

***

Васю растолкали на рассвете. Горюнов, одетый все в тот же задрипанный камуфляж, обвешанный оружием, бренчал ключами от машины над ухом Егорова.

– Василь, вставай! Курда проспишь. Ехать надо. Поешь в дороге. Сухпай уже в машине. Спецназ пойдет своей тропой, мы своей. Выйдем на точку параллельными курсами. Есть местечко – заброшенная деревенька, настолько разбитая, что теперь ничейная.

Егоров сел на койке, прислушиваясь к себе. Вроде болезнь отступила. Он влез в горюновский камуфляж. Посмотрелся в небольшое зеркало, висевшее у входа. Не успевал побриться. Камуфляж обтянул его плечи, словно он нарочно модничал, старался показать мускулатуру.

Заглянул сердитый уже Горюнов:

– Долго ты будешь любоваться собой? Времени нет!

Машина, темно-синий джип с сирийскими номерами и с привязанным проволокой бампером, оказалась такой же потрепанной, как и камуфляж Горюнова.

– Тачка – зверь, – Горюнов заметил скептический взгляд Васи. – Внешность обманчива.

Василий все время в присутствии полковника ловил себя на ощущении, что находится на восточном базаре, а ловкий торговец ему сейчас впарит вместо шелкового ковра старый потрепанный половик.

Вдохнув еще свежий с утра воздух с примесью керосина от самолетов, майор залюбовался небом с размытой желтизной еще не взошедшего солнца, как от растекавшегося яичного желтка. Пальмы казались почти черными, тушью прочерченными на фоне неба. В них безумствовали мелкие птицы, чирикая по утренней свежести, прочищая горло, ожидая горячего солнечного дня, когда в клюве пересохнет, останется только отсиживаться где-нибудь в тенечке, растопырив крылья и разинув клюв, чтобы охладиться.

– Слушай, а у нас хотя бы спутниковый телефон есть? – Егоров влез на заднее сиденье. Горюнов велел ему сесть туда, поскольку с его «русской рожей» лучше не попадаться на глаза местным. А сзади он все же не так заметен.

– Как в Греции, – подтвердил Горюнов, похлопав по бардачку.

Вася решил позавтракать, отломив хороший ломоть от местного хлеба, напоминающего халу, но посыпанного кунжутом, а не маком, хубз, как назвал его полковник. Тут же, прикрепленная к водительскому сиденью, торчала фляга с водой. Горюнов запасся кипяченой водой, которую выдавали на базе. Несколько бутылок местной минералки Figeh стояли в уже разорванной упаковочной пленке. Чувствовалось, что в этой машине не только ездят, но едят, живут, спят, ведут переговоры... Рядом с Егоровым валялся свернутый и перетянутый брезентовым ремнем спальный мешок. Но, как отметил Вася, все вещи арабские, американские. Ничего российского. Он догадался, что, если сложатся непредвиденные обстоятельства, то принадлежность Горюнова к российским войскам, а тем более к контрразведке, доказать будет невозможно.

Под ногами в пакете перекатывались консервные банки. Пакет из местного магазина – на нем надписи на арабском. Под сиденьем торчало что-то, напоминающее горлышко водочной бутылки.

– Что это у тебя? Горячительное?

– Арак из Сувейды. Возьми там консервы, чего ты одним хлебом заправляешься, – он взглянул на майора в зеркало заднего вида. – Там макдус, баранина и рыба, фасоль. Посмотри по этикеткам.

– Еще бы по-арабски научиться читать, – пробормотал Вася. – Какой еще макдус?

– Это баклажаны маринованные. Но в них чеснока много и масла оливкового. На картинки смотри.

– Этим не потравишься? – Егоров выбрал баранину.

– Я же жив. Пока. Там пластиковые вилки где-то валяются. Мне оставь немного. Я тоже на одном дыму с утра функционирую.

Ехать с Горюновым Вася зарекся. Хотя где ему еще доведется с ним кататься? В Москве вряд ли.

Полковник водил так, что баранина, которую съел Василий, то и дело просилась наружу. Правда, довольно быстро он убедился, что здесь все так ездят. Сигналят непрерывно, при этом абсолютно беззлобно, проформы ради, комментируют вождение других в открытое окно, размахивают руками. Горюнов тоже пару раз кого-то пропесочил по-арабски. Но оказалось, что это не ругань, потому что в конце реплики он засмеялся, как и тот, к кому он обращался.

Василий подумал, как же ведет себя Горюнов в Москве? Ему становился все интереснее этот тип, который с мрачным лицом и усталыми голубыми глазами все время шутил. «Но вряд ли он станет дружить со мной, – подумал Егоров с сожалением. – Не его я уровня. С Ермиловым они хотя бы в одном звании».

– А неизвестно, выехал нам навстречу курд или нет? – Вася поглядел в затылок Горюнова.

– По моим сведениям, что я получил на рассвете, да.

– Чем же его выманили?

– Я посчитал, что продолжение «интервью» его привлечет. Он поймет, что им заинтересовались.

– Неумно, – Вася поерзал, глядя в окно на чумазых городских мальчишек, которые бегали в своем дворе, поливая друг друга из шланга, брызги долетали и до прохожих, но никто на них не ругался за это. Один только взмахнул рукой раздраженно, словно отгонял мух. Горюнов стоял в небольшой пробке и несколько капель долетело до машины. Он беззлобно крикнул что-то пацанам, и те засмеялись. – Что, если ситуация у Салара поменялась и он уже не хочет никому предлагать себя, свои услуги, что угодно? Неумно! Надо было просто не теряться тогда во время интервью, а прояснить ситуацию. Неумно! – третий раз с обидой повторил он.

Когда Егоров решил, что полковник не отреагирует на дерзкую реплику, Горюнов все же заговорил:

– К Турции с некоторых пор я утратил интерес. А то, что тогда речь шла именно о Турции, я, конечно, понял. Знаю, что Доктор это Халюк. Ну и чего?

– Так передал бы курда тогда же «туркам» в отдел или нам.

– Что передал? – устало переспросил Горюнов. – Абстрактное упоминание о докторе Фырате? Турки жаждут взять север Сирии, и не только. Какая в этом тайна? То, что Салар чей-то агент, и козе понятно. Однако он мелкая сошка. Таких проплаченных ребят тут под каждым кустом. Мы же не можем всех подбирать. Ни человеческих, ни финансовых ресурсов не хватит.

– А куда мы сейчас едем? – ехидно поинтересовался Василий. – Значит, руководство посчитало, что курд все же не из тех, кто, как ты выразился, под кустом. – Он говорил резко из-за досады на себя. Горюнов знал, кто такой Доктор, а ему, Васе Егорову, пришлось велосипед изобретать. Кругозор надо расширять.

– Чего же твой Ермилов тогда еще не зацепился за этого курда и Доктора? Тоже мог, – Горюнов устал от разговора.

– Но ты ведь переводил, а не Ермилов.

– Ты тоже сейчас переводишь, – грустно сказал полковник.

– Что я перевожу? – попался Вася.

– Стрелки, – пошутил Горюнов. – А Ермилов, чтобы ты знал, присутствовал при сем интервью.

– Так ведь ты не все переводил, – возмутился Егоров.

И они оба замолчали. Горюнов снова закурил, к счастью, выдыхая дым в открытое окно. Василий понял, почему у Петра такой пыльный камуфляж, – он все время ездит с открытым окном.

Добирались почти тем же путем, что и год назад Меркулова с Ермиловым и Горюновым. Но тут уже было поспокойнее. Да и Горюнов забирал восточнее, чтобы проехать через Алеппо к Эль-Бабу. Василий увидел разбомбленные дома, вокруг которых копошились в белой пыли сирийцы, разбирая завалы, чтобы начать восстанавливать дома. Трудолюбивые люди, измученные бессмысленной войной, хотели как можно быстрее вернуться к мирной жизни.

Они, конечно, всё отстроят, разминируют, вот только что останется в их душах? Оттуда как убрать запечатленные намертво образы – следы от пуль и осколков на школах и домах, вид мертвых детей и стариков в руинах древних городов, мумифицированные тела, игиловцы, повешенные на мосту в Сувейде?

Воспоминания не заменишь, как раздробленный осколком кирпич в стене дома, не вставишь новые, не разминируешь, и когда воспоминания рванут, перемалывая психику, неизвестно. А жизнь одна, заново ее не начнешь.

Ехали почти пять часов. Василий запоздало спохватился, успеют ли они обратно засветло или придется ночевать где-то на дороге. Уточнять у Горюнова он не стал, чтобы не показаться наивным малым.

– Вот мы и здесь, – ориентирующийся без карты Горюнов все же достал смятую карту, положил ее на колено и, притормозив у обочины стал изучать истертые до дыр пересечения улиц. Покивал. Вынул из бардачка белый платок, накинул его на голову и сверху придавил засаленным облезлым двойным черным обручем. Увидев изумленный взгляд Егорова, пояснил: – Это гутра, – и добавил чуть смущенно: – Я привык носить. В жару спасает.

Вслед за гутрой он извлек из бардачка спутниковый телефон. Выдвинул массивную антенну. Нажал вызов и заговорил, когда ему ответили:

– Ну чего? Мы на месте. А вы?

Василий, прислушиваясь к разговору, тем временем оглядывал окрестности. Несколько домов из светло-бежевых камней, почти полностью разрушенные. Расчищенная от обломков дорога – в воронках, а на обочинах груды битого камня, куски асфальта, все покрыто желтоватой пылью и песком. Явно необитаемое местечко, напоминающее городок после ядерного взрыва, как их изображают в фильмах-катастрофах. Здесь не будет зашкаливать счетчик Гейгера, но здесь случилась подлинная катастрофа сотен людей...

– Где? – переспросил Горюнов, засмеялся и, улегшись грудью на руль, посмотрел вперед через лобовое стекло. Его взгляд мог показаться мечтательным, однако Василию показалось, что он расстроен. – Ну молодцы! За каким... вас туда понесло?.. Допустим. Нет, мы не можем перенести. И пересидеть тоже. Мы же не в гости приехали. Семечки нам тут лузгать, что ли? Ладно. Через сколько?.. А, понятно. Прибудете, отзвонитесь.

Они оба довольно долго напряженно молчали.

– Что мы будем делать с его охраной? – спросил Егоров, слушая, как щелкает остывающий мотор. На фоне тишины в окрестностях щелчки звучали оглушительно, как часовой механизм. – Если она есть.

– Я эмир и ты эмир. Кто же погонит ослов? – заметил философски Горюнов, наклонился и достал с полика около пассажирского сиденья автомат Калашникова. Протянул Василию. Затем выудил оттуда же второй автомат и две разгрузки. – У нас есть вариант. Развернуться и уехать. Только что-то мне подсказывает, курда мы больше не выманим на рандеву. Надевай.

Василий вылез из машины, еще не приняв решение. Влез в разгрузку, подогнал ремешки по размеру. Солнце жгло и без того обгоревшую шею и лоб. Егоров размял ноги, прошелся вокруг пыльной машины, на которую словно накинули маскировочную бежевую сетку. Цвет и номер уже не угадывались. Он взглянул на часы, до встречи оставалось минут двадцать. Ему надо было прикинуть расклад. Он присел на камень на обочине, поставил рядом автомат.

«Он не приедет один, – убежденно подумал Егоров, отирая пот со лба. – Это надо принять как данность. Если мы с ним договоримся, будет удача. А если нет? Он привлечет своих охранников, и нас без физической и огневой поддержки тут покрошат в винегрет. Я хотя бы имею интерес, а Горюнова подставлю ни за что ни про что».

Горюнов, правда, не выказывал беспокойства. Он поглядывал по сторонам, повесив автомат на плечо, но так, что палец его лежал на спусковом крючке. Заметив это, Вася взял автомат на колени.

Все же отвечал за проведение операции он, майор, и Горюнов лишь осуществлял подготовку и помогал. Спросят за неудачу с Егорова.

– Знать бы, сколько их будет. Что, если он все-таки один? – Василий поднялся и поглядел на Горюнова поверх крыши машины. Заметив, что Петр покачал головой, Егоров решился: – Сворачиваемся. Я не могу...

– Поздно, – возразил Петр. – Они уже тут. Отойди вон за те камни, не делая резких движений, – Петр едва заметным кивком указал на бетонные блоки, нагромождения из которых были за спиной Егорова. – Без суеты.

Василий не стал препираться. Не торопясь, словно ему приспичило по нужде, он отошел за камни. Через мгновение к нему медленно двинулся Горюнов, захватив из багажника тяжелый по виду рюкзак. Багажник он не закрывал. Последние метров сто до укрытия из бетона он несся, пригнув голову от свистевших над нею пуль. Замаскированные в автоматной стрельбе, Василий услышал одиночные выстрелы из снайперской винтовки.

Запыхавшийся Петр аккуратно положил рюкзак на усыпанную камнями землю.

– Это они? Как ты узнал, что они здесь?

– У меня более острый слух, чем у лошади в пустыне в беззвездную ночь, – Горюнов не стал серьезнее. Он сейчас выглядел бодрым и напружиненным, как человек оказавшийся в родной стихии. – Я их повадки изучил. Вот только что их насторожило, чего это они решили нас прикончить? Может, выкинуть белый флаг? У тебя какого цвета бельишко?

– Гутрой своей размахивай. Не смешно, – Вася заглянул в рюкзак. Там лежали гранаты и патроны россыпью и несколько уже набитых магазинов. У майора побежал пот по спине. – Где твои спецназовцы?

– Они такие же мои, как и твои. В полутора часах отсюда. Перепутали населенные пункты. Бывает, знаешь ли... Для них что Салкхад, что Салькин, что Серкаб – всё одно.

Горюнов пригнулся, так как на них излилась новая порция свинца.

– Зато теперь руки развязаны. Нас не обвинят в уничтожении курдов. Главное, не попасть в нашего Салара. Хорошо бы разделиться и подобраться к их машинам поближе. Они, наверное, за теми домами. Видишь акацию? – Петр в расщелину между камнями показал на пыльное дерево. – Они, скорее всего, вон за тем домом, правее, поставили. Там дорога поворачивает.

– Ты всерьез думаешь с ними справиться? – Василий взглянул на Горюнова. Тот снял гутру, вытер ею пот и пыль с лица, а затем свернул и спрятал в карман разгрузки.

– Сдрейфил? Либо мы их, либо они нас. Или ты предлагаешь сказать, подождите часик, пока наши подъедут? А мне говорили, что ты хороший стрелок.

– Я понял насчет машин, – кивнул разозленный и напряженный майор, побледневший то ли от белой пыли, которую выбили пули курдов из бетонных блоков у него над головой, то ли от волнения. – Снайпер меня больше всего беспокоит.

Егоров стал набирать из рюкзака боеприпасы. Спрятал две эфки в карманы разгрузки, подумав при этом, что не держал их в руках лет пять. Взял пару магазинов и рассовал по карманам патроны, пару увесистых колючих и теплых горстей – пули нагрелись в машине.

– Вот я и предлагаю добраться за домами поближе к акации, залезть вон в тот домишко на крышу и заняться ими вплотную. Я тебя прикрою, а сам пойду с левого фланга. Сидеть и ждать, когда нас тут накроют, неохота. У них сейчас в ход пойдет гранатомет или что-то наподобие. Постарайся незаметно за камнями перебежать. Иначе они начнут за тобой охотиться. Рацию бери, – он достал ее из рюкзака. – Настроена на третий канал. Код 1583. Лишний раз не сигналь. Поставь на беззвучный. Кстати, в домах могут быть растяжки, смотри под ноги. Готов?

Егоров совершенно не был готов бежать под пулями, но альтернативы не имелось. Он понял примерное направление, откуда стрелял снайпер. Опыт стрелка позволил это уловить, не обмануться звуками, отраженными стенами полуразрушенных домов.

Горюнов ухитрился просунуть ствол между камней и начал стрелять очередями. Сейчас он не мог экономить, надо было не дать им головы высунуть. В том числе и снайперу, поэтому Петр перевел ствол наверх.

Полковник не отличался тонким слухом, просто, пока он стоял около джипа, увидел блеснувшую оптику. Снайпер не выбирал удобную позицию, ему пришлось действовать по обстоятельствам. А они сыграли в пользу Егорова и Горюнова – солнце светило им в спину.

Разбираться, почему вдруг курды бросились в атаку, сейчас было некогда. Горюнов успел только подумать, что курды из РПК, назначившие встречу Салару, чего-то не так сделали, раз тот окрысился. Может, шепнули о задержании дяди Карвана?

Курд вообще-то мог просто послать своих бойцов, а сам отсиживается на базе. Тогда мероприятие вовсе бессмысленное.

– Это нехороший расклад, – пробормотал Горюнов.

Убедившись, что майор исчез за домом, Петр дал еще очередь и сам рванул через дорогу. Он успешно добрался до полуразрушенного подъезда.

Егоров видел, как полковник исчез по ту сторону улицы. Вася машинально тронул гранату в кармане. «Горюнов так запасся БК, будто готовился к бою, – невольно пришло на ум. – А броников нет. – Вася похлопал себя по груди, выбивая пыль. – Ничего, зато бодрит, запасной жизни-то нет», – попытался он себя утешить.

Следующие минут пятнадцать он продвигался практически противолодочным зигзагом, перед очередным рывком разглядывая каждый камень и оконные проемы без стекол. Он слышал, как периодически стреляли на дороге.

К счастью, подъезд нужного ему дома выходил во двор, а не на дорогу. Василий юркнул внутрь. И остановился, привыкая к полутьме. Разглядел лестницу наверх, разбитую попаданием бомбы на уровне второго этажа. Пролет прерывался метра на полтора, в разрыве между ступеней торчали куски арматуры. Слева от провала зияла дыра в капитальной стене. Внизу на площадке лежала гора камней. Вася не сразу заметил у стены торчащую из-под обломков скелетированную руку.

– Господи! – Егоров шарахнулся в сторону и тут же едва не налетел на растяжку. Проволока тянулась от трупа к перилам лестницы и была припорошена пылью. Давно, видно, ее ставили. Граната и сама по себе может рвануть, даже если не задевать проволоку.

Он стал подниматься по лестнице, держась не за перила, а за стену. Дошел до дыры в стене. Отсюда виднелась дорога. Но, чтобы увидеть джип, нужно было высунуться в отверстие и оглянуться. Этого Вася делать не стал, прикидывая, как перепрыгнуть через провал.

«И чего они не уезжают? Зачем продолжают стрелять? Решили нас выковырять и допросить с пристрастием? Черт бы их драл!»

Пока Вася примеривался к прыжку, он, видимо, мелькнул пару раз в оставленной бомбой дыре. Только так он мог объяснить меткий выстрел, прозвучавший тогда, когда он перешагнул провал широким шагом. Егорова ударило по спине. Он перевалился на верхний отрезок лестницы и упал бы, если бы не схватился за перила.

– Больно, – удивленно прошептал он и прижался лбом к грязным прохладным ступеням. Это чуть привело его в чувство. Василий пошевелился. Боль показалась терпимой, к тому же он смекнул, что с того места, где засел снайпер, можно было попасть только по касательной.

«Значит, не проникающее, жить буду, – прикинул он. – Надо все же подняться, раз я сюда закорячился. – Василий оглянулся на провал и присвистнул, пытаясь не замечать текущее по спине горячее, липкое. – Горюнов там один, без прикрытия».

Василий добрался до лестницы на крышу, согнувшись и пошатываясь. Пока брел, прикинул траекторию пули, прилетевшую в отверстие и чиркнувшую по левой лопатке. Догадался, что снайпер не с крыши подбил его, как вальдшнепа, а из окна верхнего этажа дома напротив.

Егоров зашел в ближайшую квартиру, отыскал подходящую позицию, пожалел, что у него в руках не СВД, тогда можно было бы выстрелить из глубины комнаты. Он углядел снайпера в солнцезащитных очках, который и не таился, решив, что с Егоровым покончил, и теперь выцеливал второго, как скорпион, прятавшегося в развалинах. Вася быстро вскинул автомат, переключив флажок на одиночную стрельбу.

В людей ему стрелять не приходилось, но боль в спине подсказывала, что с ним и с Горюновым церемониться не станут. Егоров отчетливо увидел, как снайпер вскинул обе руки, словно хотел обнять кого-то напоследок, и запрокинулся назад, исчезнув из поля зрения.

Вася тут же резко присел, и в глазах потемнело от боли. Он вспомнил про машины, о которых твердил Горюнов. Тут же услышал обоюдную стрельбу. Как свинцовый разговор. Один автомат спрашивал, другой внахлест, перебивая, отвечал.

– Ох, Горюнов, – Вася отполз к дверному проему квартиры и, вскарабкавшись по железной лестнице, держась одной рукой, проник на крышу через люк с сорванной с петель дверцей.

По крыше он перемещался ползком. Под животом хрустела белая крупная галька, которой от жары засыпают крыши домов в Сирии. Увидел машины – два белых пикапа, один из которых вдруг начал движение. Вася прицелился и выстрелил по колесам. Он был уверен, что пробил задний правый скат, но пикап продолжил движение, тогда майор выстрелил и по второму заднему колесу, а затем, не дожидаясь, когда машина отъедет слишком далеко для выстрела, пробил и переднее правое, которое видел отчетливо.

Из машины выскочили двое и бросились бежать. Но только Горюнов знает курда в лицо.

– Где же Горюнов? – Вася завертел головой и прислушался.

Ему показалось, что интенсивность стрельбы возросла. «Надо бы пойти к нему», – вяло подумал он, чувствуя сильный спад. И все же он стал слезать с крыши. С ужасом посмотрел на провал лестницы, который надо преодолеть. Кое-как его перепрыгнув, едва не потерял сознание от боли. Высунулся из подъезда. Никого не увидел и вспомнил про рацию. Нажал код и кнопку PTT[12]:

– Напарник, ты где? – Вася не решился назвать его по имени и отпустил кнопку.

Рация молчала. Василий повторил вызов, и рация ожила, зашипела. И без того хрипловатый голос Петра прозвучал совсем сипло.

– Погоди, – сказал он то ли Васе, то ли еще кому-то. И раздался такой отборный мат, какого майор не ожидал услышать от Горюнова. Да и вообще витиеватость поражала.

– Силен мужик, – хмыкнул Василий и прикинул, к кому так залихватски мог обращаться «напарник».

– Ты где? – спросил в рацию Петр.

– Около дома с акацией. Меня зацепило тут.

– Сейчас буду.

Он прибежал, уже не таясь, из чего Егоров заключил, что спецназовцы все-таки отыскали дорогу и матерился полковник именно в их адрес.

– Чего тут у тебя?

Горюнов был абсолютно белым от пыли и напоминал Пьеро. Продольные морщинки около рта на худощавом лице добавляли минорности образу. Вася догадывался, что и сам так выглядит.

– Поворотись-ка, сынку, – шутливо попросил Петр, заметив кровь.

– Ну? – поторопил майор, переминаясь с ноги на ногу, ожидая «медицинского» вердикта.

– Да не дергайся ты! По касательной вроде. Надо куртку распороть. Ты мне камуфляж испортил.

– Вот же ведь скаредный человек. Ай! Ты меня режешь, а не камуфляж.

– Спокойно, больной. Ну пощекотал слегка ножичком...

– Коновал!

Подошел спецназовец, пряничный человечек в пыли, сходство еще усиливало то, что одет он по-тяжелому, здоровенный, неповоротливый, обвешанный оружием. Приблизился спецназовец к Егорову с фасада, но видел расстроенное лицо Горюнова.

– Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет, – отчего-то вдруг не арабскую, а русскую поговорку припомнил Горюнов. Видно, для каждой аудитории у него свои прибаутки и лингвистические изыски.

– Я же тебе говорил, – забасил пряничный человечек и достал из кармашка разгрузки замызганный листок в клетку. – Вот же написано. Кто написал?

– Руки оторвать тому, кто написал, – прокомментировал задумчиво Горюнов, рассматривая рану на спине. – Пропахала кожу и выскочила пулька. Вот она, – он что-то нащупал в складках изрезанного камуфляжа. – И даже не сильно деформировалась. На излете была, притормозила о твою выдающуюся лопатку и, кажется, о лямку разгрузки.

В поле зрения Васи появилась грязная окровавленная ладонь Горюнова, на ней лежал комочек, оставшийся от пули. Майор забрал его, рассмотрел и подумал, что «выдающаяся лопатка» приняла на себя значительную часть удара, но вслух это говорить не стал. Он отвлекся на клочок бумаги в руках спецназовца, пригляделся к почерку.

– Петя, а это случайно не твой почерк?

– Тебе-то откуда знать? – разозлился Горюнов. – Может, это Мироша, как курица лапой, нацарапал? Глаза-то им на что? Элементарное название прочесть не могут. Ах ты! – вдруг воскликнул он.

– Что там, что? – завертел головой Егоров.

Горюнов что-то искал на земле, руки у него были в крови и пыли.

– Я уронил, – расстроенно сообщил он. – Кажется, это был кусок от твоей лопатки. Осколок кости я вытащил из раны и вот... – он развел руками. – Я сначала подумал, что это кусок бетона, а потом понял...

– А зачем он тебе? – вскинул брови Вася. – Уж не думаешь ли ты его обратно пришпандорить?

Они оба улыбнулись и тут же начали смеяться. Вася ойкал от боли. Спецназовец покачал головой:

– Вы, парни, безбашенные. Ты хоть руки помой, в ране он копается, – парень снял флягу с пояса. – Давай полью.

Когда полковник помыл руки, спецназовец зашел к Егорову с тыла и вздохнул.

– Где наш курд? – спохватился Василий.

– Лежит там в тенечке, отдыхает, – Горюнов негромко начал материться, пытаясь приладить бинт к распоротой сантиметров на пятнадцать спине. – У всех ранения как ранения, компактные. А тут не приклеишь ни...

Он даже не договорил, а спецназовец и Егоров захохотали.

– Вот как раз это клеить туда не надо, – попросил Василий сквозь смех и вдруг посерьезнел: – Так что, мы его шлепнули?

– Да нет, отдыхает стреноженный. Трясется, как зайчик. Но когда меня увидал, понял, что это реально мы, а не подстава. Подуспокоился сперва, но теперь ожидает нашего праведного гнева. Нам должно хватить терпения разговаривать с ним, после того как он старался нас убить, – увещевал Горюнов, хотя Васю не требовалось убеждать. – Терпение... Что ты все оглядываешься? – спросил спецназовца Горюнов раздраженно. – Мониторишь ситуацию? Мы вроде никого больше не ждем.

– А где ваш снайпер?

Егоров с Горюновым переглянулись непонимающе.

– Ну кто у вас стрелял? Снайпера снял и по колесам. Мои парни уже вытащили их стрелка из того дома. У него дырка во лбу. Аккуратно сработано.

– Вот наш снайпер, – Горюнов хотел было хлопнуть Василия по плечу, но, вспомнив о его ране, передумал. – Сними-ка куртку. Давай перевяжу как следует. Ты сможешь с ним разговаривать, как себя чувствуешь?

– Да нормально. Помоги, – попросил Егоров, начав расстегивать разгрузку. Движения левой руки вызывали стреляющую боль в лопатке и плече.

Вдвоем со спецназовцем они его раздели. Горюнов довольно ловко перевязал, достав бинт из своего ИПП. Он у него тоже был с арабской вязью на упаковке.

– Все-таки крови потерял... Да и кусок кости отлетел. Крылышки-то тебе подрезали. Рану промыть надо. На жаре не стоит манкировать. Ты чего?

Вася отошел в сторону и его вырвало.

– Тебя разве контузило? – Горюнов протянул ему флягу спецназовца с водой.

– Прекрати про мои внутренности рассказывать, – Вася уперся руками в колени и смотрел в землю, стараясь восстановить дыхание. – А кровь... Будем считать что мне сделали легкое кровопускание, от этого давление упадет. А то набегались, напаниковались.

– Кто паниковал? – шутливым тоном спросил Горюнов, а сам встревоженно глянул на майора. – Машинку нашу покрошили. Обратно поедем с вами, – он вернул флягу спецназовцу. – Джип мой подцепим на трос.

– Без проблем! А все-таки кто у вас стрелок?

– Да я стрелял, тебе же говорят! – Егоров показал на лежащий на земле автомат. – Вот из «калаша». Я вообще-то мастер спорта по стрельбе из коротких и из длинных стволов. Из крупнокалиберных винтовок тоже стреляю успешно.

– Слу-ушай, – мечтательно протянул пряничный человечек. – А ты не хочешь ко мне в группу? Мне до зарезу снайпер хороший нужен.

– Забудь! Он нам тоже нужен. Вася, успокойся! У тебя уже глазки заблестели. Я твоему шефу пожалуюсь, что ты переметнуться собрался.

– Так ты можешь с курдом и без меня справиться. Тебе никому и переводить не придется.

– Умный вор в своем квартале не крадет, – Горюнов выдал очередную поговорку, которыми был нашпигован. – Занимайся курдом сам. Какой тебе спецназ? В первом же пустяковом бою подбили как утку. Я не планирую в ближайшее время посещать похороны.

И спецназовец, и Вася одновременно поплевали через левое плечо, поискали деревяшку, потянулись к голове Горюнова, но он уклонился и указал:

– У вас свои такие же стоеросовые. Идти можешь?

– Да вроде ничего. Слабость небольшая. Только бы накинуть чего на плечи, а то я обгорел на днях, солнце жжется, да и бинтом сверкать неохота, – Егоров, по-мальчишески прищурившись, покосился на солнце.

– Сейчас, – спецназовец ушел к бронемашине, которую оставил на въезде в брошенный жителями населенный пункт.

– Нет, правда, ты как? – Горюнов заглянул ему в глаза. – Давай без бравады.

– Нормально, говорю же. Ну побаливает. Дай закурить.

– Обойдешься. Нечего и начинать. Пойдем к Салару. Этот мамонт с курткой нас догонит.

– А ведь признайся, это ты писал название этого городка? – Вася присел за автоматом, чтобы не нагибаться.

– Ну я, – ничуть не смутился Горюнов. – Там все четко написано, а этот мамонт малограмотный мог и побыстрее приехать. Вот ты у нас теперь покоцаный. Это их вина. Так и запишем, – он явно уже прикидывал, как будет отчитываться перед своим начальством за инцидент.

Они уже дошли до поворота, когда сзади раздался топот. Бежал пряничный человечек, вокруг него разлетались облачка пыли. Он удивительно бережно накрыл спину Василия новенькой камуфлированной курткой.

– Оставь себе. Хочешь пилюлю? Взбодришься. А то ты квелый, а вам ведь еще работать. Да и обратно добираться, – он протянул оторванную от блистера полоску с двумя крупными синими округлыми таблетками.

– Я бы на твоем месте повоздержался, – вмешался Горюнов. – Не известно, как они на тебя подействуют. Давай тебе дам обезболивающее. – Он достал из кармана пачку таблеток, напоминающих анальгин, только, как и всё у полковника, с надписями на арабском. – Эти на себе проверял. Боль снимет, но не забалдеешь. Я их покупал прямо на фабрике в районе Баб аль-Шарки.

Василий доверился Горюнову. У спецназовцев могут быть неожиданные препараты. А Егорову сейчас надо собрать мозги в кучку.

Он запил таблетку из фляги все того же спецназовца, с братской нежностью смотревшего на Василия и явно не терявшего надежду сговориться о снайперской работе, когда не будет поблизости въедливого полковника. С ним командир группы спецназа уже не раз здесь работал и каждый раз получал на орехи. Вечно всем этот тип, похожий на араба, недоволен. Сам бросился за убегавшим курдом, даже не пытавшимся отстреливаться. Двинул его ногой каким-то лихим приемом, прыгнул на беглеца, как леопард, и скрутил его в одиночку.

Курд оказался моложавым, крупным мужчиной лет сорока с короткой стрижкой, с перстнем на среднем пальце левой руки. Он выглядел жалко – встрепанный, с задравшимся воротником камуфляжа, с разбитой скулой. Лежал на боку в тени акации, руки стянуты белым слесарным пластиковым хомутом. Отчего-то, глядя на курда, Василий вспомнил Каддафи с окровавленным лицом и безумными глазами.

Заметив, что один из несостоявшихся переговорщиков ранен, Салар заметно замандражировал. Черные крупные глаза его забегали, пот стал заливать глаза, все лицо словно глицерином намазали.

Спецназовцы притащили сюда трупы убитых курдов. Сложили их рядком. Егоров глянул в ту сторону и отвернулся. Его и так мутило. Он даже не стал выискивать среди них мертвого снайпера.

– Подгоните сюда нашу тачку, – попросил Горюнов, оглянувшись на спецназовца.

Когда тот ушел, Горюнов прогулялся вдоль ряда трупов, внимательно осмотрел, порылся в карманах, поглядел на документы, у кого их отыскал. И заговорил с курдом. Василию он переводил разговор короткими емкими фразами:

– Я спросил, зачем он подставил своих бойцов и что теперь ему скажут их близкие...

Салар пожал плечами.

– Они выполняли свой долг. А их долг – охранять своего командира. Они выполнили его с честью, – отвечал он отрывисто. Ему неудобно было лежать со связанными руками, не хватало дыхания, которое и без того перехватывало от страха.

– Как ты объяснишь своим, что вы здесь делали? С кем и почему вступили в бой? Как они отнесутся к тому, что вы сражались с русскими, а не с даишевцами? К тому же ранили моего товарища. А мы-то собирались с тобой поговорить со взаимной выгодой. Ты же помнишь меня?

Горюнов обыскал курда, не дожидаясь ответа. Оружие у Салара отобрали во время захвата. Теперь он нашел у него сигареты, зажигалку и сирийский синий паспорт с орлом на обложке. Полковник полистал его с ухмылкой, непонятной для Егорова.

Таблетка, выданная ему Горюновым, подействовала. Боль отступила, Вася смог чуть двигать левой рукой. Правда, его начало мучительно клонить в сон. Он поискал место куда бы присесть.

Майор даже заподозрил злой умысел в действиях полковника – дать пилюлю напарнику, усыпить его, а самому обстряпать дельце. Васю позабавила эта мысль.

– Пойдем в дом. Здесь торчать на виду не стоит. Трупы накройте пока брезентом, – велел Горюнов спецназовцам, подогнавшим простреленный джип с двумя пробитыми шинами. Он достал из багажника сумку с диктофоном и фотоаппаратом и сфотографировал трупы.

– Я чуть не налетел на растяжку в том подъезде, – напомнил об осторожности Василий.

Они уселись на камнях и ступенях в подъезде. Спецназовцы ушли посмотреть, что с джипом. Сменили одно колесо на запаску. Вторую взяли с курдского пикапа, благо колеса подходили по диаметру.

Горюнов развязал руки пленника. Вынул из сумки небольшую видеокамеру и треногу. Установил камеру напротив курда. Проверил, в фокусе ли Салар, и включил в качестве дублирующей техники диктофон.

– Поговорим? – весело предложил он. – Ты же хотел еще тогда нам что-то поведать?

– Почему ты ждал целый год? – Салар потер запястья, аккуратно притронулся к разбитой скуле. – Вы всех моих положили? А твой друг сильно ранен?

– Какая забота! – всплеснул руками Горюнов. – Именно мой друг хотел с тобой поговорить, но теперь в замешательстве от такой теплой встречи. Ты же понимаешь, мы не интервьюировать тебя в такую даль прибыли.

– Можно водички попить?

– Зен[13], – машинально ответил Горюнов по-арабски, протягивая флягу.

– Ты ведь из иракского Мухабарата? Журналистка русская и тот другой твой приятель. Что-то я не слыхал, чтобы ваша разведка работала с русской. Разве что во времена Саддама.

– Ты русский знаешь? – спросил полковник по-русски. – А персидский? – Он сказал несколько фраз на фарси, затем перешел на турецкий.

– Что это доказывает? Ты можешь говорить на любом языке. Ты – шайтан! – Салар отодвинулся от него, поелозив задом по грязным ступенькам. – Но ты все равно из Ирака. Я бывал в Эрбиле, насмотрелся на тех арабов.

– Я не понял, чего ты борзеешь? Хочешь, чтобы мы проехали на базу Хмеймим? Так мы проедем. Тебя это убедит? Спецназовцев наших видел? Они тебя сейчас упакуют и доставят в лучшем виде. А может, ты нам и не нужен вовсе и не знаешь ничего? Только выпендривался тогда? Добавим тебя к твоим парням под брезент, до кучи. И как Акчан отнесется к твоей скоропостижной гибели? Слишком молодая вдова. А у нее были шансы оказаться в безопасном месте, и у детей. Дядя Карван тоже...

– Что с ним? – Салар буквально позеленел.

– Да вроде пока ничего, – пожал плечами Горюнов. – Правда, Вася?

Егоров кивнул. Он внимательно следил за реакциями курда, слушал перевод и понял, что Салар сдулся. Причем не на жене и детях, а на Карване. Экспертша была права – дядя его воспитал, и старший родственник для него дороже всех.

– Скажи, что дядю подозревают в связях со спецслужбами, может, турецкими, может, американскими... – предложил Егоров. – Он понимает, чем это грозит Карвану?

Салар понимал. Он всегда, думая о дяде, представлял его совсем молодым, каким запомнил Карвана, когда тот забирал его из Турции. Сколько он заплатил, чтобы вытащить мальчишку из полиции? На какую сделку пошел? Дядя был близок к Оджалану.

Освобожденный мальчишка и говорить толком не мог, избитый, онемевший после смерти близких. На его глазах пристрелили отца в затылок, поставив на колени. Тот ткнулся в землю лицом, и Салар завороженно смотрел на разверстую дыру в его черепе. Кричащую мать утащили куда-то, и больше он ее никогда не видел.

Затем он стал одним из самых ярых бойцов у сирийских курдов. Дядя находился всегда рядом. Салара потрепало – несколько ранений, контузия. Ничего не видел он, кроме войны. Смерти, похороны, лозунги, бряцанье оружием, поддержание духа, борьба за землю.

Карван уехал в Ирак к своим друзьям из РПК. Смог там устроить и семью Салара, когда тот попросил об этом.

Разочарование и бессмысленность существования – вот те чувства, с которыми Салар вставал каждое утро под шум кондиционера и утыкался взглядом в портрет Оджалана, висящий на стене напротив ковра, на котором курд спал. Рядом всегда лежал автомат – самый близкий друг. Только ему и можно верить.

А потом в Сирию пришли такие же, стрелявшие в затылок стоящим на коленях пленникам... Это дежавю вызвало состояние перманентной тошноты, словно Салару постоянно вытягивали внутренности наружу все эти события, приходящие новости о шествующих с черными флагами по трупам.

Тут возникли американцы. Появились деньги, оружие, обмундирование, и показалось, что Аллах обернулся на курдов. Но это был очередной мираж.

И в одно из таких одинаковых утр командира Салара Махуба, когда он открыл глаза в своей безликой комнате, где уют создавали портрет Оджалана, автомат и еще дядин потертый ковер, он увидел сидящего на стуле у белой стены человека. Тот сидел скромно, молча, сложив руки на коленях. Продолговатое лицо, очки в тонкой металлической оправе, рубашечка, брючки. И только выбивался из образа банковского служащего пистолет «Глок» в кобуре на поясе. Он ее не скрывал.

– Доброе утро, – он чуть наклонил голову, поправил очки и сказал: – Я немного ограничен во времени. Посмотрите эти фотографии, – он привстал и протянул Салару пачку фото.

Салар с трудом узнал себя, тринадцатилетнего, стоящего на коленях рядом с окровавленным отцом. Его страшный сон, который уже подернулся туманом времени, вдруг стал таким ярким, что ослепил, обескуражил.

– Вы были юны, – снисходительно сказал незнакомец. – Ваши товарищи-курды не будут с вами строги, наверное, не заподозрят в работе на турецкую полицию. Хотя случаи вербовки детей, подростков все же были... Зато ваш дядя. Вот возьмите, это должно вас заинтересовать. Вы же узнаете его почерк?

В дрожащих руках Салар держал собственноручно написанное дядей согласие работать на турецкую полицию взамен на освобождение племянника и выдачу трупов родителей мальчишки и семьи самого дяди – жены и дочери. Салар не знал, что дядя все-таки похоронил родителей как положено. Карван не рассказывал.

– Это копия, но у меня есть подлинник. Все эти годы Карван Махуб работал на турок. Вероятно, вы знали, и это усугубляет уже ваше положение. Вы лучше меня знаете, что будет с Карваном, когда Карайылан увидит данный документ.

– Что вы хотите? – Салар встал и начал одеваться, не смущаясь цэрэушника. Убивать его он не стал, понимая бессмысленность такого поступка. Придет другой очкарик.

– Содействие, своевременное информирование обо всех мероприятиях, которые планирует YPG. Вы занимаете довольно-таки серьезный пост уже сейчас. Вы станете официальным переговорщиком с нашими военными, проблем с передачей сведений не будет. Все безопасно, надежно и небесплатно. У вас семья, дети, которые смогут учиться в Европе. У вас же есть в Марселе двоюродный дядя? Легко будет объяснить вашим товарищам, что дети уехали во Францию к дяде, а далее никто не станет выяснять, чем они там занимаются. И даже если учатся, скажем, в Сорбонне или переехали в Лондон, уже не важно. Не так ли?

...Егоров ткнул пальцем в небо, брякнув насчет службы дяди на турецкие спецслужбы, а попал в болевую точку.

– Он арестован? Дядя арестован? – Салар привстал со ступеней.

– Сиди! – велел Горюнов. – Твой дядя находится под охраной. Но деталей ни Карайылан, ни его подручные пока не знают. Но узнают, – оптимистично улыбнулся он. – Все от тебя зависит. Тебя ведь взяли в оборот цэрэушники?

– Что со мной будет?.. – но тут же он собрался, вялость из голоса ушла. – Вы хотели разговаривать? А если бы мы на вас не напали, как бы вы обошлись с моими охранниками?

– Ну не при них же мы толковали бы... Они бы ничего не узнали, ты вернулся бы на базу, только слегка отягощенный новыми вводными. Зря людей положили. А что, среди них был кто-то, кто контролировал тебя и стучал кураторам?

– Вряд ли, – он взглянул с подозрением на Горюнова, затем перевел заискивающий взгляд на Егорова: – Какие у вас планы на мой счет теперь? Ничего же фатального не произошло, можно все изменить. Начать наш разговор, словно и не было небольшого недоразумения.

Василий осторожно повел плечом, прислушиваясь к боли, приглушенной таблеткой. «Недоразумение» болело даже под прикрытием обезболивающего. Но Егоров взял театральную паузу, встал и прошел к выходу из подъезда. Горюнов понимающе ожидал, закурил сам и протянул сигареты курду. Тот начал жадно затягиваться, глядя в спину майора. Горюнов подался вперед и поставил видеозапись на паузу.

На улице поднялся ветер и нес пыль по дороге. Пусто, жарко, не хватало еще перекати-поля, как в ковбойских вестернах, которые втайне любил смотреть Егоров. Вместо перекати-поля по улице прошел спецназовец со снайперской винтовкой. Вася оживился и окликнул его:

– Эй, это мой трофей. Ну-ка! – Вася забрал винтовку, осмотрел ее. Это была почти новенькая бельгийская FN SPR. – Ух, полицейская. Такие у ФБР на вооружении.

– Там кровь на прикладе, – спецназовец попытался вызвать брезгливость у майора, чтобы присвоить ствол.

– Ничего, оботрем. Я ее смажу и...

– Все, Вася игрушку нашел! Боль прошла? – съехидничал Горюнов. – Тебя из этой дуры чуть не прикончили, а ты ее домой потащишь? Давай вернемся к нашим баранам...

– Включай, – распорядился Егоров, кивнув на камеру. Он поставил винтовку около себя и поглядывал на прицел. – Хорошо бы к этому еще и НСП[14] раздобыть, и сошка должна быть, и глушитель. Спроси у него.

– Мальчишка не наигрался, – закатил глаза Горюнов. – Наверняка в джипе снаряжение снайпера, потом заберем.

...– Это хорошо, что вы понимаете, что все в наших силах изменить. Тогда у нас есть перспективы сотрудничества. Вы сможете вернуться на базу? Вас не заподозрят? Всю вашу группу убили, на вас ни царапины, разве что пара синяков. Как вы объясните?

– Смогу. Мы на войне. Натолкнулись на группу ДАИШ. Что вас не устраивает?

Горюнов в самом деле скривил лицо.

– Приедут твои товарищи за погибшими и, даже если мы устроим экспозицию из трупов, настреляем тут, гильзы разбросаем, не сложится картинка. Тела уродовать, как чаще всего делают даишевцы, мы не станем. Да и в этом районе невелика вероятность на них нарваться.

– А что, если вывезти их и похоронить? Скажу, что трупы увезли боевики, чтобы потом продать их родственникам.

– Это ближе к истине, – Горюнов перевел Егорову, и тот отвернулся. Он не привык к таким вещам.

– Сойдет, – согласился он нехотя. – Если когда-то и найдут захоронение, ни у кого не возникнет подозрений. Ты же понимаешь, Салар, это видео, аудиозапись, собственноручно написанное согласие работать (это ты сделаешь чуть позже) – все вместе приговор для тебя в среде курдов. Шутить ты не захочешь. Но примерно так же с тобой обошлись цэрэушники?

– Так и есть. Опыта работы на спецслужбы у меня не слишком много, – он ухмыльнулся, и лицо дернулось в тике, наверное, от контузии, проявлявшейся в нервной ситуации. – Я потерял ориентиры, – пробормотал курд. – Понял уже, что американцы нас разменяют, меня фактически оставят туркам. Никакой защиты, а уж тем более обещанных денег я и в глаза не видел. Швейцарский счет кажется мифическим. В этой обстановке где я воспользуюсь деньгами? Если бы вы не появились сейчас, то месяца через два я бы оказался далеко отсюда. Где спрятаться, не знал, но что бежать надо, уже решил. Я не Апо[15], мелкая сошка, меня бы не стали разыскивать по всему миру и давить на правительства государств, чтобы те гнали меня изо всех этих стран, как шелудивого пса, как было с Оджаланом. Но самый главный вопрос к вам: что будет со мной, если я перейду на вашу сторону? Тоже бросите меня, когда отработаете?

– Гипотетически, – Егоров почесал голову, от песчаной пыли зудело все тело, – мы могли бы тебя забрать к себе хоть сейчас и обеспечить полную безопасность. Но при условии, что ты обладаешь колоссальным пластом информации, которую мы смогли бы использовать еще несколько лет, пока она актуальна. Это вариант. Однако ты не можешь не понимать, что куда выгоднее, чтобы ты продолжал дурить американцев и сообщал оперативную информацию нам, как можно дольше находясь здесь. Так?

– Вы готовы забрать меня сейчас? – вскинулся Салар, но сник. – А дядя? А семья?

– Жена с детьми уже не в Ираке. Скорее всего, мы вывезем ее в Россию. С дядей сложнее. Его не отпустят пока что. Карайылан должен иметь гарантии, нам нет резона водить его за нос. Он не потерпит шпионов у себя в РПК и их родственников. Но если ты дашь согласие и останешься, через время Карвана освободят, у нас будут развязаны руки, при его свободе перемещений появятся варианты его эвакуации.

– Долго это не продлится... – загадочно сказал Салар.

– Что именно?

– Нас тут не будет. Дело нескольких месяцев.

«Вот мы и подошли к самому главному», – подумал Егоров, потянувшись к пачке сигарет, лежащей рядом с Горюновым на камне. Вася закурил, сдержав кашель, чтобы не вызвать боль в лопатке, и сквозь дым посмотрел на лицо человека, загнанного в тупик.

Василий вспомнил характеристики эксперта – конформный психотип. Глядя в черные глаза Салара, майор подумал, что она все-таки ошиблась. Все эти психиатрические градации хороши в мирное время. Но, когда с тринадцати лет, а то и раньше все поставлено с ног на голову, смерть не прячется за бабушками и дедушками, за торжественными ритуалами – она стоит прямо перед тобой и пристально смотрит в глаза, она за камнями, за углом дома, она глядит в небо глазами убитого товарища, топорщится грудкой скелетированного трупа, выжженного беспощадным солнцем, и жизнь воспринимается иначе...

Нет, Салар не заискивал, обладал своим мнением, только оно формировалось в единственно верном в данной обстановке направлении – выжить и сохранить семью. Остался голый инстинкт самосохранения, лишенный мишуры доводов и философствований, которые отвалились чешуйками ржавчины от стержня смысла, от животной сути. И потому курд готов идти за любым, кто выведет его из огня.

А огонь преследовал Салара, словно однажды он вымок в бензине и, куда бы ни шел, как бы ни старался отмыться, оставленные за его спиной следы горели, пламя устремлялось за ним, пытаясь лизнуть край одежды. Если он остановится, то вспыхнет, как факел. И он шел, хотя не видел пути, не имел мотивации идти, его гнали инстинкты.

Весна 2019 года. Москва

На экране телевизора в кабинете Ермилова возникло темноватое изображение. Ссутулившийся человек говорил на незнакомом языке. За кадром слышался перевод Горюнова и сдавленный от боли и нервозности голос Егорова.

Ермилов уже несколько раз проглядел видео, теперь смотрел вместе с майором. Василий выглядел неплохо, только морщился, если приходилось двигать левой рукой, сидел на стуле боком, чтобы не касаться спинки.

К счастью, ранение обошлось без осложнений, хотя, когда они вернулись в Хмеймим на рассвете, врач тут же взял Васю в операционную, извлек еще мелкие обломки кости, которые могли потом наделать бед, сколотую лопатку зачистил, рану промыл и зашил, оставив дренажную трубку, с которой Егоров и прилетел в Москву. Ему еще предстояло ее вынуть. Там же в полевом госпитале влили в вену убойную дозу антибиотика, и Василий до сих пор был словно не в себе.

Отлежавшись сутки после операции, Вася вылетел в Москву, распрощавшись с Горюновым и Зоровым. Он вез с собой видео– и аудиозаписи и винтовку с глушителем, сошкой и ночным прицелом, который все же раздобыл в машине курдов. Салар отдал все это безропотно, без сожаления и со снисходительной грустной улыбкой. Для него оружие стало чем-то вроде зубной щетки.

– Меня, разумеется, не посвящали в детали, – говорил курд на видеозаписи, – но этого и не требовалось. Только дурак не поймет. Оставаться на базе, охранять – вот задача для меня.

– На базе? – переспросил Горюнов.

– На базе в Манбидже. На американской базе в Манбидже, – громче повторил курд.

За камерой вне поля зрения Ермилова, после того как Горюнов перевел последнюю фразу, очевидное смятение и пауза.

– А где в этот момент будут американцы? – наконец нашелся что спросить Василий.

– Уйдут. Вы разве еще не поняли? Они оставят базу туркам. А я должен буду с группой оставаться на базе до их прихода, чтобы там ничего не разграбили. Группу затем уничтожат. Наверное, и меня, хотя мне обещали полную безопасность, – он криво улыбнулся и по его лицу снова, словно волна, пробежал тик. Он потер шрам у виска, пытаясь унять судорогу.

– Как же остальные базы?

– Насколько я понимаю, они уйдут со всех баз в нашем районе. На других останутся, наверное, такие же курдские группы, как и в Манбидже. Я уже подобрал людей... – он замялся. – На верную смерть. Что будет с остальными курдами YPG, одному богу известно.

– Каким образом турки окажутся на базе? Это ротация сил НАТО?

– Будет операция, наподобие «Щита Евфрата», – он протянул руку, через секунду в ней оказалась зажженная сигарета. – Месяца через три-четыре. «Есть какие-то сложности, но они преодолимы», – так сказал мой куратор.

– Ты упоминал Доктора тогда в интервью?.. Это фигура речи или ты имел в виду что-то конкретное?

– Не помню, – курд задумался, но его лицо почти сразу прояснилось: – А, да. Так это тоже были слова куратора. Я не знаю, что он имел в виду...

– Что эксперт? – Ермилов поставил запись на паузу.

– В заключении сказано, что по всем признакам он не лжет. Подавлен, но говорит правду, – Василий встал. Сидеть подолгу ему было больно.

Полковник долго молчал, глядя на замершее на паузе с полуоткрытым ртом лицо курда.

– А что там с этой винтовкой трофейной? Ты ее, разумеется, сдал? – словно его волновало сейчас именно это, спросил полковник и повертел в руке пульт от телевизора.

– Еще чего! – испуганно ответил Василий. – Законно моя. Ее включили в табель положенности департамента и закрепили лично за мной.

– Что они затеяли? «Щит Евфрата», – повторил он. – Какой еще щит, к лешему? Что ты думаешь обо всем этом?

– Два момента. Первый – мы с турками сейчас вроде как по одну сторону баррикад, хотя с ними никогда не бываешь уверен на все сто процентов. И все же, почему мы не в курсе предстоящих перемещений, если это типа ротации? И второй момент – американцы – союзники с курдами, в какой-то степени гаранты их безопасности. Курды воевали вместо них с ИГИЛ. Выходит, янки отдают курдов туркам? Всякому ясно, что без больших жертв там не обойдется. А если предположить, что такая договоренность между американцами и турками возникла не теперь, а года эдак четыре назад?

– Еще до сбитого турками нашего самолета? – прикинул Ермилов. – За что они могли посулить туркам такой щедрый подарок – курдские территории вместе с мальчиками для битья? Против турецкой армии даже опытные бойцы РПК или YPG не устоят. Это ведь не локальные столкновения с полицией. Артиллерия, танки, широкомасштабное наступление. Нет, не устоят. Часть поляжет на поле боя, часть сбежит в Иракский Курдистан. К тому же, если американцы не будут выступать против операции, никто в мире, кроме России, не осмелится на серьезные возражения, чтобы остановить турок. Тявкать-то многие станут, а разгребать последствия в итоге нам. Ну все-таки это все гипотезы. По факту есть только шаткая информация о планах американцев покинуть базы и оставить их туркам. Какой криминал? Они все в НАТО. А то, что база находится на территории курдов, у которых с турками, мягко говоря, многолетние танцы с саблями – это лишний раз продемонстрирует беспринципность американцев. Только и всего. Никого ею не удивишь. Им главное за собой оставить базы в нефтяных районах. К тому же их нынешний президент анонсировал уход из Сирии, он сворачивает деятельность тут в преддверии выборов. Но, думаю, ты прав. Что-то кроется за всем этим. Узнать бы что... Да не просто узнать, а иметь факты на руках, тогда можно было бы и предпринимать определенные шаги, чтобы предотвратить очередную бойню. Не так уж мне милы курды, те еще ребята, тем более получат все сестры по серьгам, нечего было с американцами путаться. И все же...

– Шеф, а нет у вас ощущения, что все это время американцы контролировали и придерживали курдов, чтобы те не беспокоили турок и таким образом давали им возможность сконцентрировать силы для удара, заняться своими внутренними делами, а потом с новыми силами взяться за курдов, которых американцы к тому времени подадут на блюдечке под своим предвыборным соусом?

– Ощущение есть, фактов нет. Обрати внимание, с 2012 по 2015 годы было перемирие турок с курдами. Доктор занимался переговорами. Даже посещал Оджалана на Имралы. В 2014 году в Турции состоялись выборы президента. На фоне перемирия это красиво получилось. А кто мог договориться о перемирии? Само собой, американцы, имеющие влияние и на сирийских, и на иракских курдов, влияние финансовое. Им нужен был у власти не кто иной, как нынешний руководитель Турции, поскольку с Доктором его уже связывали самые тесные дружеские связи.

– А сами мне велели не заниматься Доктором, – с обидой заметил Василий.

– И ты послушал?.. – с усмешкой взглянул на него Ермилов. – Не думаю. Судя по тому, что Леонид переполнен сведениями о Халюке Фырате и фонтанирует фактами его очень засекреченной биографии, вы все же вдвоем до твоего отъезда в Сирию проштудировали материалы.

– Ну так, чуть поинтересовались, – Василий отошел к окну, вознамерившись облокотиться о подоконник, но вернулся к стулу и снова примостился на краешке. – А как вы объясните попытку в 2013 году провернуть в Турции цветную революцию? Уже война в Сирии разгоралась, два года как шла. Если у них были совместные далеко идущие планы, зачем это вмешательство в дела союзников?

– Американцы пошли в Сирию в сентябре 2014 года. В 2013 году не могло быть никакой договоренности насчет еще не существующих американских баз в Сирии, – Ермилов привычно начал рисовать в блокноте, лежащем под рукой, загогулины и цветочки. – Можно предположить, что такой секретный сговор мог возникнуть где-нибудь в 2015 году. Однако эти вещи могут быть и вовсе не связаны с данными договоренностями. Американцам нужно было сменить чиновников на других, лояльных Штатам, и вот. Попытка переворота в 2013 году, довольно быстрое подавление революции на начальном этапе, консультации с американскими друзьями – их встречи, переговоры с Фыратом никто и не скрывал – все это звенья одной цепи. Сняли тогда чиновников, все больше брали цэрэушники контроль над экономикой и в особенности над спецслужбами Турции. Туда же приплюсуй историю с мятежом 2016 года, что стала поводом уволить несколько тысяч чиновников и сотрудников спецслужб Турции.

– Допустим, – согласился Василий. – А как вы тогда объясните постоянное давление на Турцию? Вот сейчас, к примеру, относительно иранской нефти, которую Штаты запрещают Анкаре покупать. А у турок НПЗ «Тупрас» только иранскую нефть переваривает и северо-иракскую.

– Смотри-ка, если наши предположения верны насчет договоренностей в 2015 году, то именно в 2015-м, после подписания Ираном ядерной сделки, ООН сняла ограничения, и Турция все эти годы благополучно запитывалась иранской нефтью. Да так нарастила импорт, что он к 2018 году уже составлял почти сорок процентов от общего объема. Иран у них поставщик номер один. И тут бац – США выходит в прошлом году из СВПД[16]. Импорт резко пошел на спад. Напоминает кусочек мяса на веревочке для бездомной собаки. Позволяют проглотить, а затем выдергивают. Изощренное издевательство.

– Что им это дает? Зачем, если существуют какие-то тайные договоренности по Сирии?

– Ну во-первых, для отвода глаз, – Ермилов загнул палец, собрался загнуть второй и задумчиво на него уставился, но все же загнул и его. – А во-вторых, чтобы стимулировать желание турок начинать очередную военную операцию. Ведь каждая операция – это большие расходы. Популярность в народе будет только в случае успеха, тогда все забудут и про потери, и про расходы. Инфляция у турок приличная, экономика проблемная. Их всячески подстегивают к принятию тех решений, которые выгодны ЦРУ. Списывают неудачи в экономике на упрямство руководства страны. Это удобно, если не вспоминать о Докторе и про тотальную смену чиновников за эти годы. А кипрский шельф с газом, который манит турок уже столько времени, а там и Израиль пасется, и Греция, а бедной Турции обломится ли чего-нибудь? Вот они и рыщут по окрестностям. Ливия опять же, где нефть и газ. Там Турция пытается влезть в местный конфликт. Спонсирует вооружением, физической силой – наемники, инструкторы. Не удивлюсь, если они там базу организуют. Не теряют надежду прихватить и часть территории Сирии. Некогда великая Османская империя ходит по Ближнему Востоку как побирушка. За свои же деньги хочет купить нефть, но американский брат хлопает ее по рукам. И ведь как ловко! Турция могла бы покупать у России и Ирака, но возрастает цена по доставке. Наша им подходит, кажется, марки Urals. Турки берут у саудитов и ОАЭ, но «Тупрас» простаивает. Есть еще НПЗ «Стар», азербайджанцы построили. И потом, раз там замешан Доктор, то я не исключаю, что договоренности идут на уровне спецслужб. При любом исходе удобная позиция. Главы государств в стороне. А глав разведок можно и отправить в отставку в случае провала задуманной операции.

– А как история с хождением Доктора в политику? Это как раз был снова 2015 год, – Вася прикрыл глаза, вспоминая. – Да, точно. В феврале он вдруг ушел с поста, чтобы баллотироваться от ПСР, а уже через месяц вернулся обратно. В марте, кажется. Кто ему держал место? Для чего все это было? Вернулся, чтобы начать тайные переговоры с США? Заманчивые перспективы были или ЦРУ его попросило вернуться и не дурить? Соскочить хотел у них с крючка? Я посмотрел, что в Турции происходило. Двенадцать крупных терактов, новый виток проблем с РПК, летом турки отбомбились по Иракскому Курдистану, тамошним позициям РПК. Перемирие закончилось. Затем сбитый самолет, турки почувствовали, что они хозяева положения, если есть договоренности о дележе Сирии с янки, голова закружилась, и в результате разрыв отношений с Россией, что на руку американцам. Но через год мятеж, тень одиозного Гюлена на фоне звездно-полосатого флага и антиамериканский курс Турции совместно с Россией. Как по нотам. Но как возможен антиамериканский курс для члена НАТО? Затем астанинские переговоры по Сирии. Турция на острие войны и в курсе всех наших дел.

– Ну допустим, не всех, – дипломатично уточнил Ермилов. – Далеко не всех.

– И все же. А Гюлена наверняка используют как подсадного.

– Я думаю, что некоторые противоречия в турецкой политике связаны с тем, что президент, может, и стремится к самостоятельной и силовой, даже агрессивной политике, а сидит под боком человечек и, культурно выражаясь, гадит. Ну как небезызвестная англичанка, которая тем же промышляла и промышляет. А что касается уходов и приходов Доктора в 2015 году, не забывай, что осенью наши ВКС пришли в Сирию. К тому шло. Тогда уж Доктору стало не до политики, когда под носом русские военные оказались. Только успевай поворачиваться.

Ермилов полистал настольный календарь.

– Давай-ка ты с Леней составь мне отчет о твоей командировке и аналитическую справку о наших с тобой пространных рассуждениях, но постарайся свести их к реальности, а не допускам, домыслам, гипотезам... Ближе к земле и к фактам, – он взглянул на Василия скептически и добавил: – В этом я больше полагаюсь на Леонида. Ты можешь увлечься. Что касается вашего боя в Сирии, – Ермилов крякнул и начал багроветь. – Конечно, можно все списать на лихость Горюнова, который и меня протащил по Сирии с Меркуловой под аккомпанемент стрельбы. Ну да, там стреляют, риск никто не отменял. Но голова-то на плечах есть?!

Василий поднялся со стула и привычно уставился на календарь.

– Да сиди ты! Уже небось наизусть этот календарь выучил, – махнул рукой Ермилов. – Ты хоть в отчете сочини что-нибудь логичное. А то ваши спорадические телодвижения вызовут громы и молнии и на мою голову. Пожалей седины.

– А что мы должны были сделать? – сквозь зубы спросил Егоров, у него, как нарочно, разболелась спина. – Бежать, чтобы пятки сверкали?

– Разговорчики! – возмутился обычно мягкий Ермилов. – Решил в спецназовцев поиграть? Ты – оперативник. Твое дело головой думать, а не мышцами поигрывать. Да, надо было повернуться и уезжать, а не полагаться на авось.

– Учту на будущее, – еле слышно ответил Василий.

– Учти.

– Так что, если информации не будет в следующий раз, вы имейте в виду – я учел.

Полковник смерил его таким взглядом, что другой бы провалился через несколько этажей, не зацепившись ни за один кабель спецсвязи.

– Ты сейчас нарвешься, Василий Стефанович, – Ермилов тоже встал. – Свое упрямство примени в работе, а не в препирательствах со мной. Это бесперспективно. Для тебя. Ясно?

– Так точно. Но уехать мы не могли. Нас начали обстреливать, когда мы были вне машины.

Ермилов закатил глаза и вернулся к себе за стол, решив сбить накал выволочки. Тем более сам на Егорова подписал представление о награждении. Если бы не его меткая стрельба, вряд ли вышли бы они живыми с Горюновым из той передряги.

– В общем, я жду отчет. Доведем до руководства наши соображения, пусть и другие поработают. Мы сделали что могли. Теперь хорошо бы агентура узнала, где и что слышно про американские и турецкие планы на будущее. А как отнесся к словам курда Горюнов?

– Никак. Отдал мне записи, – припомнил Василий и замолчал.

Затем Горюнов помогал спецназовцам грузить трупы, отпустил курда на уцелевшем пикапе. Уже начало темнеть. Василий проглотил еще таблетку, которую дал Петр. Спецназовцы все же завели джип, и контрразведчики поехали вслед за бронемашиной. В сопровождении добирались гораздо спокойнее. Сидеть Егоров толком не мог, да и растрясло сильно, пришлось останавливаться. Связались со спецназовцами, те притормозили и вкололи раненому промедол. Хотели даже вызвать вертолет, но Вася послал их и отключился. Промедол перестал действовать на подъезде к Хмеймиму. Пока их пропускали на территорию, пока довезли до госпиталя... Зоров, встречавший их, ругался, но, надо сказать, довольно интеллигентно. Потом Василия ковырял тамошний хирург. Долго и неприятно. Общий наркоз давать не стал после всех пилюль, которых майор наглотался по дороге, и промедола. Горюнова он увидел утром, едва глаза продрал на койке в госпитале. Петр сидел и скорбел...

– Ах да, – вспомнил Егоров, – он просил вам передать. Ваш общий приятель сообщает про «Белые каски». Про то, что в MI6 ищут крысу среди «Белых касок». Подозревают кого-то в руководстве, ищут утечки. На карандаш взяли самого Ле Мезюрье. А в Турцию отправляется какой-то тип, кажется, из Израиля, с проверкой. Я толком ничего не понял. Но передаю дословно.

– Главное, чтобы я понял, – Ермилов нахмурился.

Он знал, что Горюнов просто так рассказывать ничего не станет. Если Петр никак не прокомментировал откровения курда и все же передал через третье лицо, пусть и обладателя допуска, информацию, полученную от агента из «Белых касок», значит, намекал на что-то. Ермилов попытался свести воедино полученные за последнее время сведения о курде и ситуацию вокруг него и вот эту последнюю вводную. Пока мозаика не складывалась в подобие цельной картины.

«Агент вообще-то наш, а не УБТ. А Горюнов пользуется своими связями и узнает информацию там, в Сирии, из первых рук, – с раздражением подумал Ермилов. – Петр ничего не упускает, все крошки подбирает. Но какая связь?.. Почему именно сейчас, в преддверии возможного наступления Турции на курдские территории, начинается шевеление в Израиле, якобы связанное с «Белыми касками»? Это, возможно, внешний формальный повод поездки моссадовца в Турцию, прикрытие. А это однозначно моссадовец. Или в самом деле ему приспичило проверить организатора «Белых касок»? На что намекает Горюнов? Что Израиль – сторона тайных переговоров США с Турцией? Это вполне возможно, учитывая тотальное влияние Израиля на США и в целом на Ближнем Востоке. Израильтяне затаились в тени, когда Штаты бомбили Багдад, ставший родным для Горюнова, когда вешали Саддама, убивали Каддафи, влезли в Сирию; когда президент Сирии отказался от катарско-турецкого газопровода, который должны были провести по их территории; свергали правительства во время цветных революций в ненавистных им арабских, мусульманских странах, строили козни против Ирана и продолжают интенсивно давить персов санкциями».

Егоров рассматривал зависшего, как древний компьютер, шефа. Ждал, но ничего на его лице не прочел.

К чему Горюнов приплел «Белые каски»? Об этом Василий тоже размышлял. И в самолете, когда летел в Москву, и два выходных по прилету. Хотя дома ему было не до Горюнова и белокасочников.

Приходилось отстаивать в хрущевке свой микроКурдистан, а Виктория, как янычар, пропилила ему черепную коробку бензопилой претензий. Проведя трепанацию черепа, она капала непосредственно на мозги, ее слова затекали в извилины и действовали усыпляюще. А если Егоров таки во время ее нотаций задремывал, кое-как примостившись на животе, чтобы не сорвать дренажную трубку со спины и чтобы не испытывать постоянную ноющую боль в лопатке, Вика возмущалась, что он равнодушный и никого ему не жалко.

Василий знал весь перечень обычных претензий и слушал их вполуха. До тех пор пока супруга не касалась в своих речах вопросов разоружения. Тут он взвивался кречетом и заявлял в категоричной форме, что есть вещи, которых он как мужчина не потерпит. Виктория информировала, что она как женщина и без того слишком многое от него терпит. Затем они оба сопели от обиды и расходились по углам, насколько это возможно в крошечной хрущевке. Валерка в это время резался в компьютерные игры, прекрасно зная, что сопеть они будут недолго. Отец захочет есть, а мама – хохотушка, она в принципе долго дуться не умеет. Они уйдут на кухню пить чай, и оттуда будет то и дело раздаваться смех.

...– Шеф, а что с Карваном? Нам ведь он нужен живым и невредимым до зарезу. Только за его безопасность ратует Салар. Наш человек там скажет их службе безопасности, что мы ошиблись? Как в анекдоте. Как-то несерьезно. Такими вещами не шутят. Как бы после таких слов не взялись и за нашего человека. Карван был авторитетным командиром, и вдруг такие беспочвенные обвинения.

– Думаю, нашему человеку там виднее, как поступить. Кстати, он и не наш, а СВР. Но суть не меняется. Карвана надо вывозить. Может, удастся организовать его побег, если он захочет бежать.

Весна 2019 года. Иран

Акчан измучилась в дороге и окончательно потеряла надежду увидеть мужа. Он явно влез в смертельную игру. Ради чего? Старика Карвана прикрывал? Сам наделал дел? Она сломала голову над этими вопросами. Но мало что знала о муже, да и его дяде.

Младшего сына она держала на руках, пока переходили границу, и мысли о побеге растворились в тумане, дождевой пыли, как и размытые тени курдов, несущих ящики контрабандной техники, замотанные в пленку от дождя. По скользким тропам, где верхом, где пешком, продвигались медленно... Дети не хныкали. Они уже привыкли к сложностям горной, довольно спартанской жизни. Пахло мокрым картоном, лошадьми и землей. Шуршал дождь по дождевикам, в которые завернулась Акчан и дети.

Все равно все вымокли, ноги до колен забрызгало грязью. Она не знала, что они уже на территории Ирана. Только когда им навстречу вышли из мокрой темени несколько мужчин в похожих дождевиках и стали перегружать на своих лошадей груз, она поняла – переход состоялся.

Они продолжили путь, но с такими же предосторожностями. Громко не разговаривали, не курили. Контрабандистов ничуть не удивила женщина с детьми. По-видимому, этими тайными горными тропами кто только не ходил. Или эти усталые люди слишком погружены в свои проблемы и мысли, они сами как зашоренные кони, бредут по тропам и видят под ногами только корни деревьев, за которые нельзя цепляться, чтобы не разбить груз.

Акчан заметила, что у одного из парней на руке отсутствуют два пальца. Он держал за повод ту лошадь, на которую усадил Акчан с ребенком. Она догадалась, что этого человека несколько раз задерживали за контрабандный алкоголь. Слышала о суровых законах Ирана.

Остальные дети бежали следом сами, уже не боясь и радуясь ночному приключению. Начало светать, дождь остался далеко за спинами бредущих гуськом людей и лошадей, горячих, в облаках пара, такого плотного, словно животные начали испаряться и вот-вот исчезнут туманными силуэтами, цепляясь за ветки деревьев, тающим дымком скользнут в небо, светлеющее, промыто-блеклое.

Акчан тоже хотела бы стать тонкой струйкой дыма, раствориться в воздухе, чтобы никто не смог уже обидеть, принести черные новости, растоптать и физически, и морально. Она устала так же, как эти изможденные лошади.

Им дали обсохнуть в какой-то хижине, затем приехал старенький разбитый «Пейкан», они еле влезли туда всей семьей. Никакой охраны, только водитель, старый курд, седой, с густой щетиной, напоминающей иголки ежа, с обвисшей кожей, смуглой дочерна.

Куда бежать в чужой стране, не зная языка? Оказаться в местной тюрьме с детьми? Акчан старалась держаться из-за детей, но удавалось ей это с трудом. Она до крови исцарапала ногтями ладони, сжимая непроизвольно руки в кулаки.

Они проехали какой-то небольшой городок, а на выезде, когда из виду скрылись бежевые каменные домишки, Акчан увидела черную машину «Саманд», стоящую на обочине. Из автомобиля никто не выходил, и выглядело все это угрожающе. Старик-курд притормозил на почтительном расстоянии и стал перегружать сумки курдянки, суетливо бегая от своего «Пейкана» до блестящего автомобиля и обратно.

Вдруг задняя дверца «Саманда» открылась, но никто не появился. Водитель «Пейкана» велел:

– Иди, что же ты сидишь? Тебя ждать не будут.

В машине пахло духами, кожаной обивкой сидений – запах дорогой жизни, аромат богатства. За рулем Акчан увидела женщину в черном платке, сбившемся на затылок или нарочно надетом так легкомысленно. Раздался звук резко отъехавшей машины – курд постарался побыстрее убраться отсюда.

Черный «Саманд» тронулся с места мягко, с легким шелестом шин по асфальту. Сидящая впереди женщина посмотрела в зеркало заднего вида. Акчан разглядела ее довольно крупный нос и верхнюю половину лица с продолговатыми почти черными глазами. Девушка заговорила низким голосом на курманджи с акцентом:

– Акчан, тебе не о чем беспокоиться. Сейчас мы поедем на квартиру. Там ты останешься ненадолго. Отдохнешь, приведешь себя в порядок. Я выправлю тебе документы.

– Вы кто?

– Друг, – коротко ответила незнакомка.

– Что будет, если нас остановит полиция по дороге?

– Я решу эту проблему. Но нас не остановят, – она явно намекала на то, что номера машины такие, что никто не посмеет остановить.

Весна 2019 года. Тегеран

Фардин Фируз сменил замки в квартире после своего задержания сотрудниками МИ[17] за подозрение в связях с ОМИН[18], хотя прекрасно понимал: возжелай Симин проникнуть к нему в его отсутствие, никакой замок тому препятствием не станет.

Два года назад он проскользнул по грани провала, и грань эта оказалась словно бы льдом покрыта, скользкая и зацепиться вроде не за что. Но Фардин зацепился, подстраховавшись заранее. Когда он балансировал на этой самой грани, из ниоткуда появился «тросик», который он прикрепил к поясу, и «тросик» этот вытащил его из тюрьмы МИ, откуда настолько безболезненно и без последствий еще никто не уходил.

В качестве «тросика» была информация о Симин Сарда, добытая частично им самим и частично полученная от сотрудника МИ, ее бывшего куратора, первого, кто подобрал художницу Симин и привлек к работе в МИ.

Ее куратор Каве Сами попал в плен к игиловцам с еще несколькими бойцами из КСИР, и, когда их в ходе спецоперации освободили русские, под давлением российских контрразведчиков он переметнулся. Сдал все секреты и отсиживался теперь в России. Выдал и подноготную Симин. А она, узнав, что авторитетный для нее Каве, считавшийся в Иране павшим смертью храбрых, жив и работает на русских, да еще и выдал ее тайны, сломалась и стала податливый, безопасной, словно из осы вытащили ядовитое жало.

С художницей доктор Фируз – ученый, сотрудник Медицинского университета Тегерана, специализирующийся на изучении водорослей, познакомился случайно. Но вскоре, узнав о ней больше и попав в передрягу с МИ, пошел на крайние меры.

Симин он завербовал на грани фола, и теперь сотрудница Министерства информации прикрывала его, разведчика нелегальной разведки России, полковника Фируза, прожившего в Иране уже тридцать лет.

Вот и сейчас, когда из Центра пришло указание переправить Акчан с детьми сперва из Ирака в Иран, а затем и в Россию, он задействовал Симин, благо она в эти дни оказалась не за границей.

Он бы и сам справился, но с риском. Был у него знакомый курд, который снабжал его запрещенным в Иране алкоголем, если требовалось кого-то напоить. Но доставлять Акчан с детьми из Бане в Тегеран слишком опасно. Совсем другое дело в машине Министерства, да еще когда за рулем сотрудница с удостоверением. Никто не придерется.

Симин часто летала за границу. И в США, и в Латинскую Америку, и в Турцию, и в Европу. Легендированная как художница, довольно известная, и не только в Иране, девушка легко перемещалась по миру, кроме Израиля, конечно.

Она занималась работой с эмигрантами, встречалась с ними на светских мероприятиях, слушала их пламенные антииранские речи, провоцируя, вызывая на откровенность и записывая болтовню оппозиционеров. Затем эти дискредитирующие разговоры прокручивали по радио и телевидению в Иране, демонстрируя гнилую сущность типов, предавших отчизну за деньги. Но это была одна сторона медали. Девушка руководила группой, которая ликвидировала некоторых неугодных, опасных для ее родной страны людей.

Фардин, проводя отпуск в Венесуэле, и не только отпуск, но и конспиративную встречу с куратором из Центра, оказался невольным свидетелем очередной такой ликвидации. Симин использовала его как фигуру прикрытия, обосновав свой внезапный прилет в Венесуэлу из Штатов, где проходила ее выставка, желанием встретиться с любовником и отдохнуть с ним вместе несколько дней. Тогда Фируз и догадался, что она не просто художница, хотя до того пребывал в счастливом неведении.

...Ни Симин, ни Фардин не рвались заключать временный брак, практикуемый в Иране. У каждого на то были свои причины. Но из-за этого визиты Симин приходилось обставлять соответствующим образом – внизу в машине ее обычно дожидался «брат», он же соглядатай, являвшийся и ее подручным, и прикрытием для незамужней мусульманки. Однако он не только приглядывал за ней, но и стучал начальству, как считала художница. Фардин соглашался с ее выводами.

Фардин после внезапного ареста, находясь в изоляторе Министерства информации, вынудил Симин сначала посетить его там, а затем выдать за своего агента, оформив это задним числом. Тем более он обладал информацией, отчасти способствующей предотвращению беспорядков, начавших было разгораться в Иране в 2017 году по схеме цветных революций.

Все сработало тогда. Фардина освободили, подозрения сняли. Он теперь числился агентом. А Симин его курировала. От него не требовалось пока ничего сверхъестественного, и это всех устраивало. Он – агент Министерства информации, а значит, со стороны спецслужб ему опасность не грозит. В Медицинском университете его руководитель по научной работе пытался до ареста ввести Фардина в засекреченную секцию с запретом выезда за границу, считая это благом для доктора Фируза, желая использовать его разработки по водорослям для очищения воды от радиации. Но из-за такой работы могла полететь в тартарары возможность осуществлять контакт со связным из Москвы во время отпусков в разные страны, а в особенности в те, у которых с Ираном безвизовый режим.

Из-за ареста, даже после которого его оправдали полностью, из секретной секции Медицинского университета он вылетел, но лабораторию за ним оставили. Косились на него, но старались не вести с ним, как прежде, откровенных разговоров в столовой или на крыше университета, где находились экспериментальные парники и рекреационная зона. Его избегали то ли вследствие ареста, то ли расползлись слухи о его принадлежности к Министерству информации. Ведь просто так не отпустили бы из изолятора. Если в Иране арестовывали, то мало кто выходил на свободу настолько безболезненно, как доктор Фируз.

Планировалось в МИ, что он будет выезжать на научные конференции за границу и там вести такую же подрывную работы среди иранских диссидентов-эмигрантов, какую периодически выполняла и художница.

...Сегодня он ждал Симин с особенным нетерпением, выкурил не одну лишнюю сигарету. Не то чтобы он заботился о своем здоровье, скорее беспокоился о кошельке. Курил самые дешевые сигареты «Forvardin», но и в этом себя ограничивал. Вообще Фируз отличался скупостью, считая это неплохой чертой, поскольку инфляция в Тегеране росла, а зарплата в университете не резиновая, даже если считать преподавательский приработок.

Фардин то и дело выходил на балкон, смотрел на пик Точала, окутанный густым туманом с примесью смога. Жара душила, а снизу из безветрия каменного города поднимались бензиновые пары, причудливо смешанные с ароматом зацветшей акации. Дневные тридцать градусов стали уменьшаться, но духота осталась.

Обернувшись к балконной раздвижной двери, Фируз прислушался. Нет, показалось, что звонят в дверь. Он бы увидел машину Симин внизу на улице.

В комнате уютно светился круглый светильник, подсвечивая новый небольшой аквариум с двумя золотыми рыбками, оставшимися после двух наврузов, прошедших после того ареста Фардина и гибели рыбок, что жили у него раньше. Во время обыска аквариум разбили. Эти две новенькие начали отсчет новой эры в Тегеране для Фируза.

Вернувшись с балкона, он сходил на кухню, достав из холодильника кубик льда, опустил его в аквариум, чтобы слегка охладить воду. Льдинка звякнула о стекло, рыбы удивленно проводили ее выпученными глазами. Этот звук совпал со звонком в дверь.

Симин зашла и, только когда дверь за ней закрылась, поцеловала Фируза в щеку, колючую от короткой бороды. Она с улыбкой, затаенной в больших глазах продолговатой формы, посмотрела на стоящие в коридоре его ботинки. Он всегда их ставил носок к носку, пятка к пятке, и Симин подшучивала над педантизмом Фардина, иногда и раздражалась, в зависимости от настроения. Сейчас она нервничала и пнула его туфли, продолжая все же улыбаться. Прошла в комнату, не разуваясь, по старинным коврам, доставшимся ему от дяди – бывшего офицера иранской армии, героя Священной обороны[19].

Фардин покачал головой, поставил туфли как прежде и проследовал за ней. Симин уже налила себе воды из графина и стояла напротив собственной картины, висящей перед диваном. Попивала воду и скептически разглядывала абстрактную фигуру быка, написанную маслом.

– Надоело. Надо тебе новую подарить, а эту в спальню перевесить.

– Если ее туда перевесить, я не усну. Что с нашей курдской девушкой?

– Я отвезла ее на конспиративную квартиру. Там ее никто не потревожит. Еда есть, – Симин села на диван, устало откинулась на спинку. – Столько часов за рулем!

– А проверки не будет, кого ты там заселила в квартиру? У вас принято перепроверять разведчиков?

– Как и везде. Но перепроверяют, когда проводишь встречи с агентом и чеки на обед слишком большие. Могут сделать контрольный визит к агенту и поинтересоваться, в самом ли деле он так плотно пообедал с куратором? А тут я просто укрываю нужного мне человека. Если недолго, то никто не сунется, особенно если есть в сопроводиловке пометка, что человек не должен быть засвечен. Незачем его видеть кому бы то ни было, кроме меня. Но все же поторопиться стоит. Когда будут готовы ее документы?

– Ты мне отдаешь ее фотографии и детские?

– Ах да, – Симин достала из кармана своего короткого, до середины бедра плащика флешку. Затем сняла платок и плащ, оставшись в джинсах и алой блузке, яркой и пышной. Она напомнила Фардину мятущийся на ветру в степи Ирана весенний мак. Но маки уже отцвели, а Симин – вот она, в его комнате.

Фируз с трудом отвлекся от посторонних мыслей и спрятал флешку.

– Думаю, дня три-четыре. Документы уже собственно, готовы, нам не хватало фотографий.

– Кто она? – художница прилегла на диван, и ее густые волосы с медным отливом разметались по кожаной подушке.

– Не твоего ума дело! Сколько раз я тебя просил не душиться этими духами! – поморщился Фардин. Аромат отвлекал его и навевал совершенно не деловые мысли.

Симин это знала и пользовалась подобными уловками. Она засмеялась. Художница, воспринимавшая Фардина как недотепу-ученого, книжного червя, вдруг обнаружив, что рядом с ней опытный, сильный, изворотливый разведчик, очевидно, находящийся выше ее по положению во всех смыслах, не сразу приняла это.

Она привыкла, что, будучи сотрудницей МИ, она обладает большой властью, почти неограниченной. Во всяком случае, для чувства собственной значимости ей хватало полномочий. Она жила вольготно, в отличие от большинства иранцев легко перемещалась по миру. Правда, платила за это нервами, бессонными ночами, воспоминаниями о ликвидированных ею неугодных родине людях. Но это ничего. Она привыкла. И вдруг появился человек, крепко взявший ее за горло, поставивший под угрозу всю ее безбедную условно свободную жизнь. В секунду она теперь могла лишиться всего материального, а самое главное – жизни. Но не сразу, заподозри ее руководство МИ в связях с российской разведкой, пытать ее стали бы долго, мучительно, не считаясь ни с полом, ни с возрастом. Она для страны бесполый солдат, боевая единица.

Но так она рассуждала только первые несколько дней своего нового существования в роли двойного агента. От ярости расколошматила скульптуру быка, стоявшую в ее шикарной мастерской в пентхаузе элитного дома, в котором она жила формально с «братом» и его женой.

Симин металась, злобствовала, однако выхода из создавшегося положения не видела. Она могла только смириться, в противном случае тут же оказалась бы в изоляторе на месте Фардина. Хотя и его бы схватили, но ей бы уже было все равно.

Через неделю она встретилась с Фардином снова и не испытала никакой ненависти. Наоборот, вдруг поняла, что все больше привязывается к нему. Ей необходим был, по-видимому, человек, за которым она могла идти куда угодно, положившись на него во всем. Пусть даже парить в невесомости или ходить по воде, как пророк Иса. Обострившееся чувство опасности от нового уровня отношений с Фирузом напоминало разряды тока, немотивированного, словно электричество генерировалось прямо из воздуха. Ее так ударяло каждый раз, когда она видела своего любовника и соучастника в деле предательства родины.

– Ты мне хочешь что-то рассказать? – спросил Фардин строго.

Он сел в кресло около круглой лампы, и Симин начала мысленно рисовать его портрет. Очень хорошо свет падал, разделив лицо вертикально строго по линии носа. Светлая сторона и темная.

– Через пять дней улетаю в Стамбул, – нехотя прервала она свое «рисование» и любование.

– Ты же только недавно вернулась из Парижа. Что там в Стамбуле? Выставка?

Они посмотрели друг другу в глаза, и Фардин вздохнул, догадавшись, что речь идет снова о ликвидации. Значит, вернувшись оттуда, девушка будет сама не своя, наверное, неделю, а то и две. С ней очень тяжело в такое время. Она рисует безумные сюжеты, животных и людей – абстракцию с вывороченными наизнанку лицами и внутренностями. Подобная живопись пользуется бешеным спросом, особенно в Европе, картины раскупают как горячий лаваш. Ищут в них глубокий философский смысл, пожалуй, только Фардина с души воротит от такой «живописи».

– Есть один человек... – сказала она задумчиво. – Поступила информация от наших осведомителей в Турции, что он должен прибыть туда в ближайшее время.

Фардин закурил снова, махнув рукой на экономию. Облокотился о колени так, словно собирался смотреть увлекательный футбольный матч и ждал продолжения.

– Его зовут Зерах Яглом. Он «эксперт» по Сирии и Ирану. Выворачивает любую ситуацию в пользу Израиля, США, ДАИШ. Неясно до конца он проплаченный специалист или вообще из Моссада, прикрывающийся учеными степенями. Ну ты знаешь, как это бывает... – она улыбнулась льстиво.

– Если второе, тогда ему было бы целесообразнее работать в другой стране. А он, как я понимаю, обитает в Иерусалиме.

– Ты его знаешь? – приподнялась на локтях художница.

– Я читал несколько интервью с ним. Поразительно, что он давал интервью даже «Хааретц». Есть там оппозиционный журналист Гидеон... – Фардин пощелкал пальцами. – Не важно. Так Яглом преподносил все под тем углом зрения, при котором ловко подстраивался под аудиторию данной газеты, интернет-издания, но в то же время гнул свою линию насчет враждебной Сирии, заполненной иранскими шиитами. И хоть мы – дикие люди, персы я имею в виду, наше оружие довольно опасное для Израиля и нам необходимо отойти от их границ куда-нибудь в Антарктиду. А еще лучше чтобы нас не существовало вовсе, так же, как и арабов. «Хезболла», ХАМАС – всех мы и сирийцы поддерживаем, а потому веры нам нет. Причем все это он выдает не в лоб, не называет вещи своими именами, а исподволь, прикрываясь научными выкладками, теориями, тактико-техническими характеристиками нашего оружия, раскладками по дальности стрельбы, кто и какими ракетами, не дай бог, может угодить по территории Израиля. А потому лучше нанести превентивный ракетный удар. Что они регулярно и делают по позициям нашей Аль-Кудс.

– Его тявканье надоело. Меня, как ты понимаешь, не посвящают в более детальные разработки этого Яглома.

– Одно очевидно, – кивнул Фардин, – евреи бьют по позициям сирийской армии и по нашим ребятам тогда, когда мы начинаем очередное наступление на аннусровцев на юге. Есть очевидно прослеживаемая связь налетов израильской авиации с наступлениями террористов. При этом всё скоординировано с действиями американцев в Сирии. Израиль, как луна, так же влияет на приливы и отливы, в данном случае террористов.

Он пошел на кухню, где все время сипел самовар, подключенный напрямую к газовой колонке. Налил чаю себе и Симин, достал для нее из холодильника блюдо с забанами[20], посыпанными фисташковой крошкой.

– Что ты планируешь предпринять?

Симин зажмурилась, откусив кусочек от забана и накрошив на диван Фардина. Он поморщился, но промолчал, подумав, что заставит Шаисту, его афганскую домработницу, пропылесосить диван особенно тщательно.

– Как обычно, – художница пожала плечами. – Ты же в курсе.

Он уже знал технологию ее работы. За границу она выезжала, как правило, самостоятельно, без сопровождения. Группа, работающая с ней, выдвигалась туда же по отдельности, врассыпную. Как правило, частично группа состояла из местных. Куда без них – они осуществляли почти всю подготовительную работу, учитывая особенности передвижения по городу, обеспечивали транспорт.

Симин всегда хорошо легендировали, то она участвовала в выставках, то в мастер-классах, то встречалась с галеристами, то с частными заказчиками, жаждавшими приобрести ее шедевры. И никто не нашел бы люфт в ее перемещениях по городу, который помог бы заподозрить иранскую художницу, хотя люфт, разумеется, был. Чаще всего ей требовалось переговорить с объектом ликвидации, перед тем как поставить последнюю точку в его судьбе и в спецоперации. Она – координатор. Но допросы, если их требовалось провести после похищения объекта, Симин проводила, скрыв лицо маской на непредвиденный случай.

«Непредвиденных» случаев у нее не происходило, кроме мелких шероховатостей. Ошибок ее руководство не прощало. Если ее разоблачат спецслужбы страны, где она проколется, осуществляя ликвидацию, то Симин лучше не возвращаться. От нее откажутся, в лучшем случае, а в худшем – обвинят в саботаже. При самом позитивном раскладе снимут с оперативной работы и посадят на бумажную, перебирать старые дела.

За последние два года Фардин вникал в ее заботы и нередко давал советы, которыми Симин не пренебрегала. Разработанная в МИ спецоперация порой требовала корректировки, и ставки девушки на службе выросли, когда она стала вносить рацпредложения.

– У нас не много времени, – Фардин позарился на забан, так аппетитно ела девушка, облизывая длинные артистичные пальцы.

Он ухитрился съесть слоеный язычок, не уронив ни крошки. Симин поапплодировала и сообщила:

– Ты зануда все-таки. Так зачем тебе время?.. Нам надо его убрать аккуратно, не вызвать подозрений. По нашей информации, он должен встречаться с кем-то то ли из правительства, то ли из спецслужб. Вот мы и прикидывали как лучше – до встречи или после. Мой начальник ратует за после.

– И чем он обосновывает такое решение? – поморщился Фардин, он был невысокого мнения о руководителе Симин и его оперативной смекалке.

– Он считает, что, если мы его ликвидируем после, у группы будет больше шансов безболезненно уехать их Турции. Ожидающий встречи чиновник поднимет шумиху, когда поймет, что Яглом растворился на просторах Босфора. Ты так не считаешь?

– Резон есть. Однако что-то здесь неладное. Как можно упускать возможность потрясти Яглома? А не предполагал твой шеф, что Яглом, тесно связанный, по вашим же предположениям, с Моссадом, едет в Турцию не с пустыми руками? – Фардин отпил чая, чтобы отбить желание закурить. Не помогло. Он закурил. – Хотя я не исключаю, что, может, и наоборот, он хочет получить какие-то материалы у турок.

– Странный способ передавать секретные документы путем личного визита. Существует масса способов с охраной, вооруженной до зубов.

– В том-то и дело. Если документы сверхсекретные, если не хотят, чтобы они попадали в третьи руки... Нет, как ты хочешь, его надо прощупать до встречи.

– У меня будут проблемы. Поднимут на ноги полицию, захлопнут границу...

– Не впадай в панику, ты не из таких передряг вылезала, – Фардин пересел к ней на диван, стряхнул с покрывала крошки и провел рукой по волосам девушки. Вдохнул аромат духов с горчинкой масляных красок, впитавшихся в ее густую гриву.

– Не жалеешь меня. Вот сложу я голову в том Стамбуле, кто тебя здесь прикрывать станет? – Симин взяла его крупную руку и поцеловала в ладонь.

– Я не предлагаю тебе действовать спонтанно, без согласования с руководством. Но ты должна будешь уговорить шефа. Ты же умеешь, девочка. Ты все сможешь.

– Это, разумеется, мотивирует, – хмыкнула она. – Только знать бы, какие аргументы приводить. К тому же, представь, что мы найдем у него папку с документами. Заберу ее не я, а непосредственные исполнители, то есть будут люди, способные засвидетельствовать существование этой папки. И они не преминут написать о ней в отчете. Изменить их отчет я не в силах. А я как руководитель группы приеду и начну убеждать шефа, что при Ягломе никаких документов не нашли. Кому поверят? Начнут допытываться, где документы? Причем, слово «допытываться» я использовала не в переносном смысле.

– Начнут. Только советую тебе не разводить сантименты. Если поймешь, что документы есть и они ценные, действуй решительно, чтобы не дать возможности своему руководству допытываться.

Симин побледнела. Намек слишком прозрачный.

– Ты не задумывалась, когда о том же попросил тебя Каве. На той яхте ты была одна с тем израильским бизнесменом. Итог мы знаем. Справилась же!

Девушка оттолкнула его руку и встала. Прошлась по ковру. Он скрадывал шаги. Фардин не собирался утешать ее. Она давно преступила черту и шла по горячей тропе, дымящейся под ее легкими ножками. Какой ахират[21] ее ждет по ту сторону? Джаханнам[22] или джанаат[23]?

Он старался не думать об этом и не желал себе признаться, что боится за Симин. И это страх не как за куратора, от которого сейчас во многом зависит его безопасность и стабильность. Фардин порой и про себя не мог сказать – на белой он стороне или на черной. Перс по крови, родившийся в Советском Азербайджане, он теперь работал на родине предков. Любил Иран уже не меньше, чем СССР, но фактически предавал его.

***

Женщина, одетая как иранка, в темно-сером плащике, скрывающем бедра, в черных брюках и темно-синем платке, шла по аэропорту имени Имама Хомейни. Через руку у нее висела сумка, явно не из дешевых. На другой руке она держала сына лет двух. Еще трое детей семенили за ней следом, одетые в новую одежду, отмытые, причесанные. Однако внимательный человек заметил бы, что загар у детей такой, какой бывает у селян или... у курдов, живущих в горах.

Следом за ней шел мужчина, напоминающий шофера богатой женщины. Он чуть сутулился, одетый в синюю рубашку, чуть мятую, с торчащей из кармана белой с красным пачкой дешевых сигарет «Forvardin». Мужчина катил грузовую тележку с новенькими чемоданами.

Между собой они почти не разговаривали, только перекинулись несколькими словами по-турецки, когда он загружал чемоданы на ленту, чтобы сдать багаж. Если бы рядом стоял кто-то понимающий турецкий, то слегка удивился бы, что водитель, а мужчина выглядел как водитель, говорит:

– Не стоит волноваться. Ты в безопасности.

Он ушел заплатить за перевес. А вернувшись, проводил женщину к пограничному контролю. Дальше он идти не мог.

– Попроси детей, чтобы молчали. В самолете постарайся тоже не разговаривать. В Москве тебя встретят, все будет хорошо.

Акчан прошла границу, документы оказались идеально выполненными, их Фардин получил из Центра через своего связного, работающего в книжном магазине. Центр обеспечил ему эту связь, когда два года назад возникла история с работой в засекреченной секции и невозможностью доктора Фируза выезжать за границу.

Симин вчера улетела в Стамбул, и провожать Акчан с детьми пришлось ему самому. Он бродил по аэропорту до тех пор, пока самолет с курдянкой не взлетел. Качнув прощально крыльями над аэродромом, устремился в сторону России.

Фардин мечтал о возвращении на Родину. Хотя в большей степени родиной считал советский Баку – город его детства и недолгой юности, которой у него фактически не было. Слишком рано началась для Фируза служба в нелегальной разведке.

С документами из Центра он получил указание уделить особое внимание инструктажу Симин относительно ее поездки в Стамбул. Центр, не разъясняя причин (что, в общем, не выглядело странным), настаивал, чтобы художница лично не только обыскала бы Яглома, но и в зависимости от ситуации допросила бы его, что вовсе показалось Фардину нереальным.

И все же он попросил Симин сделать все возможное.

Весна 2019 года. Стамбул

Отель «Интерконтиненталь Истанбул» неподалеку от площади Таксим и футбольного стадиона «Иненю» подходил Симин по всем пунктам. Дороговизна отеля соответствовала ее статусу популярной художницы с мировым именем, именно тут она назначила несколько встреч с потенциальными покупателями. К тому же гостиницу оплачивал ее американский агент. Художественный агент, не связанный с разведкой, что девушку и ее руководство весьма забавляло. Работу иранской разведчицы оплачивают американцы. А главное, в этой же гостинице остановился Яглом.

Переодевшись в брючный темно-бордовый костюм, как светская турчанка без платка, Симин мало походила на иранку и не смогла бы обратить на себя ненужное внимание объекта.

Она увидела его в ресторане на последнем этаже отеля. За огромными панорамными окнами синел вечерний Стамбул всеми оттенками сине-фиолетового, практически пастельными тонами, с огоньками города, как звездами, осыпавшимися с тучного дождевого неба. Утром будет дождь наверняка. Влага каждый вечер оседает на асфальт, висит в воздухе и безо всякого дождя...

Яглом смотрел в окно и пил кофе. Художница сразу узнала его, невысокого, с утонченными чертами лица. «Еврейский красавчик, – брезгливо подумала она, скользнув по нему взглядом. – Придушить бы прямо здесь гаденыша».

Ресторан был разделен на зоны волнообразной чередой металлических тонких трубок, которые создавали уют. Потолок тоже сделан по форме волн из металлических рифленых конструкций, переходящих в эти металлические струи-трубки, призванные напоминать водопады. Как художница, она оценила по достоинству интерьер, но ее позабавили микроскопические порции здешней высокой кухни. Она подумала, что Фардина они и вовсе взбесили бы. Он, наверное, неделю ворчал бы после посещения такого заведения.

Мысль о том, что она могла бы с Фардином вместе поехать отдыхать, ходить по ресторанам без заданий Центра, ее или его, заставила взгрустнуть. Что их ждет в будущем? Может, когда-нибудь они уедут вместе в Россию? Зная суровые нравы своей службы, она сомневалась, что российские спецслужбы обойдутся с ней мягче. Начнутся проверки... А вдруг не поверят, вдруг посадят или казнят?

Фардин помнил прежние времена в Советском Союзе, он тоже не знал нынешние порядки и, кажется, сам опасался возвращаться, хотя вроде бы ностальгировал.

Она редко когда могла прочитать его, удивляясь, как беспечна была с ним прежде и не замечала очевидного. Фардин представлялся ей таким, каким она хотела его видеть, как податливый пластик для лепки. Причем этот пластик довольно быстро застывает и превращается буквально в камень. Вот и Симин слепила воображаемого Фардина при их первой встрече, и он застыл так, не меняясь, хотя сигналы были, но художница их проигнорировала. Из-за увлеченности им. А ведь потому ее и тянуло к Фардину – ведь родственные же души.

Яглом беседовал по телефону, не догадываясь, что еще вчера его телефон снабдили жучком. Разговоры израильтянина слушали и знали, что только завтра он встретится с неким «заместителем». Договаривался он не с ним лично, а с его помощником. Ни слова не произнес о документах, которые согласно предположениям Фардина Яглом мог привезти. Ну по телефону подобное и не обсуждается.

Симин подмывало познакомиться с Ягломом. Подсыпать ему яд, который обладает отсроченным сроком действия и практически не оставляет следов – обнаружить их после вскрытия, да еще если прошло время, невозможно.

Но во-первых, и в самых главных, он не станет общаться с незнакомкой, да еще и в мусульманской стране, хоть Турция и позиционирует себя светским государством. Во-вторых, даже согласись он пообщаться, опытный человек не оставит свой стакан с водой или соком без присмотра. В-третьих, войти с ним в прямой контакт – засветиться, что категорически запрещено инструкцией. В отеле везде камеры видеонаблюдения. А заселялась она под своей реальной фамилией. И наконец, яда у нее с собой нет.

Она нечасто ездила под своими реальными установочными данными. Во всяком случае, при покупке билетов почти всегда использовались другие данные. В гостиницу прописываться под другим именем рискованно – ее могли разыскивать покупатели картин, галеристы. А вот по каким билетам она прилетала и улетала, никто не проверял. И выходило, что художница просто-таки телепортируется из одной страны в другую. Она оставалась исключительно в творческом пространстве.

Ликвидацию обычно маскировали под несчастный случай, но, если все же полиция или спецслужбы заподозрили бы неладное, стали бы проверять прилетевших-улетевших в эти дни из аэропортов страны, то не заподозрили бы Симин Сарда. А самое главное, дотошным аналитикам не предоставился бы шанс сопоставить перемещения по миру иранской художницы Сарда и происходившими «несчастными случаями» со знаковыми людьми в дни ее посещений того или иного государства.

Сюда она прилетела снова под другой фамилией. И каждый раз ей приходилось менять внешность при перелетах и прохождении пограничного контроля – нельзя исключать, что какой-нибудь пограничник, тайный ценитель искусства, однажды видел в газете или журнале фото известной Симин Сарда. А документики-то она предъявляет другие...

Однако, оказавшись в безопасной удаленности от пограничников, Симин снова становилась самой собой и свободно существовала в своем обличье.

Обыскать его номер? Такая возможность существовала. Афганская горничная, подкупленная местными подручными Симин, помогла осуществить постановку прослушки в мобильный телефон. Пришлось запустить для этого мероприятия Навида в отель. Симин позвонила на ресепшн, чтобы пропустили к ней человека. Навид до нее не дошел, зато в телефоне Яглома появился жучок, а в карман фартука горничной осела приличная сумма. Хотя Симин предпочитала не пользоваться такими способами и услугами горничных. Выхода не было. Время поджимало, и оно же, время, снимало многие проблемы. Уже завтра-послезавтра группа свернется и умотает врассыпную.

С Навидом девушка работала уже лет пять. Он – технарь. Разбирается в автомобильных моторах, мобильниках – во всем, что можно раскрутить, собрать, но собрать уже с изменениями в конструкции. Он изобретал поистине адские машинки для «несчастных» случаев. Исполнительный и молчаливый. Навид походил и на испанца, и на итальянца, довольно незаметный и универсальный во всех смыслах человек.

Фардин настаивал, чтобы они сработали особенно тщательно, имитируя несчастный случай. Те, к кому Яглом приехал, не должны ничего заподозрить. Однако, если учесть, к кому он прибыл, там дураков не держат. Заподозрить обязаны, даже если он прямо на их глазах поскользнется на банановой шкурке и расколет череп об асфальт. Хотя бы проверят по камерам, кто ел банан, почему оставил здесь шкурку, как часто убирают здешний квартал, потрясти дворников и так далее и тому подобное, доходящее порой до абсурда в степени подозрительности. Но именно с помощью такой въедливости раскрывались зачастую преступления, казавшиеся очевидно «несчастным случаем».

Посмотрев на Яглома в ресторане, Симин поняла, что этот человек не оставит в номере отеля документы, если они существуют, даже в сейфе. Осторожный тип. По движению локтей, почти все время прижатых к бокам, по быстрым взглядам, которыми он окидывал зал ресторана, по вкрадчивому голосу, внешней неброскости, несмотря на красивое лицо, девушка заключила, что он слишком серьезный фрукт, чтобы пытаться обвести его вокруг пальца.

Она вдруг заволновалась, да так, что, торопливо рассчитавшись в ресторане наличными, поехала на лифте вниз, разглядывая в отражение зеркальных лифтовых стен свое озабоченное лицо. В своем номере она сбросила сообщение на турецкий номер телефона: «Отменный обед. Хорошо бы таким же был и ужин».

Вышла из отеля и прошла по мокрой от влажности улице пешком к спуску из отеля. Неподалеку возвышалась еще одна большая гостиница. Избегая таксистов, норовивших остановиться около нее, ослеплявших фарами, она спустилась с горки. Тут уже вечернее бойкое движение транспорта позволяло поймать случайное такси, а не из тех, кто крутился около отелей. Те ребята могли работать на спецслужбы, элементарно стучать. Никаких лишних слов при местных таксистах – так ее инструктировал спец по Турции в МИ перед отъездом.

Она проверялась, пока шла до дороги. Что-то явно ее беспокоило. Теперь она надела джинсы и куртку поверх легкой туники, прикрывающей бедра. Привычные стереотипы в одежде порой были выше доводов разума.

Такси она остановила, затем отказалась в нем ехать, дождалась следующего, благо от желтых стамбульских такси пестрела дорога. Она назвала адрес наргиле-кафе. Но, приехав на место, дождалась, когда таксист уедет, и только тогда пошла в другое кафе, находящееся через дорогу.

Навид уже сидел внутри, окутанный дымом кальяна, как вуалью. Он взглянул на Симин вопросительно. Она подсела к нему за столик.

– Что-то идет не так, – сказала она, при этом выглядела беспечной, бросила в рот черешню, лежащую тут же на низком столике в расписной плошке рядом с физалисом в коричневых подсушенных чехольчиках-фонариках. – Он слишком непростой, чтобы так легко дать нам возможность поставить приборчик.

Навид кивнул. Лохматый, с черной щетиной, топорщащейся на впалых щеках, он смотрел в одну точку на столе, словно медитировал. Однако Симин привыкла к подобной манере общения с ним. Она говорит, он слушает, иногда не соглашается, но без споров и пустой болтовни. Его доводы всегда веские и по делу.

– Что он говорил по телефону?

– Ничего особенного, кроме того, что я тебе уже сообщал. По телефону такие люди лишнего не болтают. Эта сдержанность не вызывает подозрений. Ты хочешь сказать, что он знает о прослушке?

Теперь кивнула Симин.

– Тогда не исключено, что мы уже в разработке у местных, – кальян забурлил – так резко и глубоко затянулся Навид. – Несложно вычислить нашу афганку.

– Вот-вот. Я проверила. В отеле ее уже нет. Часа два как исчезла. Я спросила у другой горничной не на своем этаже и не на этаже нашего приятеля. В гостинице вроде не заметила никаких тревожных сигналов. Ну да разве их так увидишь?

– Документы у тебя с собой? – спросил Навид, повесив трубку с мундштуком на ручку кальяна.

Симин показала ему свой паспорт приоткрыв сумочку. В номере остались только ее вещи, ничего, что могло указывать на ее принадлежность к спецслужбам и к Ирану. Вся одежда с китайскими бирками или Евросоюза. Она не исключала, что больше не вернется в отель.

Лихорадочно обдумывала сложившуюся ситуацию.

– Жучок не стоило ставить, – высказал общую мысль Навид.

Он был против этого, но Симин настояла, поскольку на нее давили обязательства перед Фардином. Его желание узнать, с чем прибыл в Турцию Яглом, перевесило доводы разума и безопасности. Хотя Фардин предупреждал, чтобы она в первую очередь думала о безопасности. Увлеклась. Погорячилась и, кажется, совершила просчет, который может стоить жизни всей группе.

– Ну погоди, еще ничего неясно, – попытался утешить ее Навид и заодно снизить градус своего волнения. – Даже если он заподозрил, проверил. Времени мало прошло. Ну поднял он тут местных своих дружков. Какие доказательства? Потрясут прислугу. Да, – он замолчал, понимая, что афганка тут же сдаст Пынара, их турецкого агента. Ведь именно Пынар с ней договаривался и платил ей. Он взял у нее телефон и вернул быстро, пока Яглом парился в турецкой бане при отеле. – Будут искать Пынара, по камерам могут отследить. Ну и что? Пока его найдут. Пока начнут с ним работать, – он поморщился. – Парень быстро не сдастся. Нам хватит времени уйти, не стоит паниковать.

– А твой визит в отель? Ты там не живешь... – Симин провела рукой по лбу и тихо засмеялась. – Я правда паникую. Туда заходит масса народа. Куча конференций проводится. Когда я выходила, прибыла группа арабов в дорогущих дишдашах и сандалиях.

– Зачем им отсматривать всех? Они поглядят на камерах тех, кто приходил в то время, когда Яглом парился. В первую очередь. А поскольку ты дала указание охране на входе меня пропустить, могут поинтересоваться тобой. Хуже, если проследят, куда я пошел. У тебя ведь я так и не был.

– Это уже след, – побледнела Симин. – Я, конечно, могу сказать, что ты позвонил, хотел приобрести картину, я собиралась тебе показать варианты в портфолио. Ты прошел охрану, но ко мне не поднялся, и телефон твой был уже недоступен.

– Вариант. Однако ты иранская гражданка. Начнут проверять входящие-исходящие.

У Симин для связи с Навидом другой телефон. Но на том, по которому она связывалась с покупателями картин и галеристом, нет подозрительного звонка потенциального покупателя. Оправдательная версия с треском рухнет.

– Звонок на городской телефон в номер? – понял ход ее мыслей Навид, но тут же осекся. – Те звонки они тоже могут отследить. Для отчетности запись ведется. Вдруг кто из клиентов откажется платить за международные звонки. Да и местные могут включить в счет. Вот тут у нас очевидный прокол. Будут отсматривать пришлых по камерам в то время, а затем проверять, к кому они приходили. И тут мы горим.

– Если предположить, что прослушку они нашу раскрыли, сколько времени прошло? Не в первую же минуту он это определил. Он выезжал куда-то?

Навид покачал головой:

– У него арендована машина, стоит на стоянке отеля.

– Зачем он ее арендовал, если до сих пор никуда не ездил? – заинтересовалась Симин.

Она тут же пожалела, что произнесла это вслух. Навид уловил смысл сказанного мгновенно, и та черта, которая раньше ее радовала и позволяла успешно решать совместные задачи, сейчас взбесила.

– Думаешь, у него в машине хранится что-то ценное? Документы? Погоди, – Навид ответил на звонок мобильного: – Как ты сказал? На такси? Угу. Понял. Поаккуратнее.

– Пынар? – догадалась Симин. – Я надеюсь, это у тебя другая «труба», – она показала глазами на телефон.

– Обижаешь. Наш приятель стронулся с места. Арендованная машина тем не менее на стоянке. Он вызвал такси и укатил куда-то в центр.

Симин расстроенная молчала. Документы, наверное, уплыли. Ну что ж, ликвидацию никто не отменял. Только теперь необходимо торопиться, если верно предположение, что охота откроется и на них.

– Мобильный у него с собой? Что слышно на прослушке?

Навид достал еще один телефон и быстро набрал на сенсорном экране несколько слов. Он пользовался излюбленным террористами месcенджером «Telegram». Через минуту он прочел ответ:

– Тишина.

– Скорее всего, тот телефон он оставил в номере отеля, – Симин снова машинально положила черешню в рот и даже не почувствовала ее вкус. – Может, опасается прослушки турецкими спецслужбами?

– Он ведь к ним прибыл. Чего им его слушать? Меня больше занимает, зачем он арендовал машинку? Я хочу ее потрясти. Тем более ее пора уже привести в надлежащее состояние.

Симин пожала плечами. Она решила, что документы они уже упустили и в машине наверняка ничего нет. Один из телефонов Навида звякнул. Пришло сообщение по мессенджеру. Навид назвал адрес, куда приехал Яглом, и уточнил:

– Там табличка офиса «Фонд спасения».

Частью этой организации являются «Белые каски». Симин знала, что это фактически то же самое, что ДАИШ. Видела фотографии боевиков в обнимку с белокасочниками. «Что там забыл Яглом? На их территории проводит встречу с тем загадочным замом, о котором упоминал в телефонном разговоре?» – девушка встала, надела куртку, которую снимала в душном прокуренном кафе. Ей пришла на ум мысль, что раз Яглом упоминал некоего зама, он в тот момент все-таки не подозревал, что его прослушивают.

– Пусть следят аккуратно. Если есть малейшие подозрения, что за Ягломом ездит кто-то еще, уходить немедленно, – распорядилась Симин. – Меняем план. Допросить его, очевидно, не удастся. Как только он сядет в арендованную машину, сворачиваемся и уматываем отсюда.

– Ты сейчас в отель? – спросил Навид чуть удивленно.

– Нет. Но лучше тебе не знать. В отеле мне пока не стоит появляться. Нет меня и вопросы задавать некому, если у кого-то и возникнет желание расспрашивать. Я на связи. Сообщай о малейших изменениях.

Симин вышла на ночную улицу Бешикташа, района, неспокойного особенно ночью. Девушка поторопилась поймать такси и направилась в дом к Хамди. Она много лет дружила с этим художником. Его картины совсем недавно стали продаваться за сотни тысяч долларов. Полезное знакомство. У художника дом на выезде из города на берегу Босфора. Хамди давно приглашал иранку в гости, и она, зная, что богемная публика не спит допоздна, ехала без опасения разбудить хозяина.

Уже на подъезде к вилле Симин увидела, что дом ярко освещен. Когда такси прошуршало по гравиевой подъездной дороге и девушка, расплатившись, открыла дверцу, ее оглушила музыка. Она явно попала на праздник. Удачно.

Стоя у решетчатой калитки, нажала на дверной звонок, сомневаясь, что Хамди услышит что-то в таком грохоте. Симин набрала телефонный номер ресепшена «Интерконтиненталя» и попросила портье:

– Это Симин Сарда из 754-го номера. Я хотела попросить, если мне будут звонить, сообщайте, что я у художника Хамди. А с утра меня можно будет найти в галерее на Каракёй.

Теперь, если и станут разыскивать, во-первых, она не сбежала, а во-вторых, фамилия известного турецкого художника станет для нее своего рода охранной грамотой. Ей надо потянуть время.

Хамди ей очень обрадовался. Оказалось, что сегодня день рождения у его друга. Десятка три гостей, а то и больше, она не пересчитала еще и тех, кто, несмотря на ночную свежесть, торчал в саду, подсвеченном слезливыми от начавшегося дождя гирляндами.

В огромном холле пахло анисовой водкой. Сильно анисом, даже по запаху липко, смешиваясь со сладковатым травянисто-удушливым дымом. Симин подумала, что здесь самое удачное место, для того чтобы спрятаться, пропасть, исчезнуть, раствориться... Никто из собравшихся у Хамди прибалдевших парней и девушек с уверенностью не подтвердит, была ли здесь художница или нет. Ей достаточно помелькать тут однажды, чтобы потом утверждать, что она проторчала здесь целую неделю.

– Я переночую у тебя сегодня, – обворожительно улыбнулась она высокому тощему художнику с копной кудрявых черных волос.

– Симин, дорогая, почту за честь! Живи хоть сколько! – Он хотел ее похлопать по плечу, как парня, но все же еще не настолько захмелел, опомнился и, широко взмахнув рукой, поклонился и пропустил девушку вперед к лестнице. – Выбирай любую комнату. Ты королева!

Королева прошла по дому. Она не собиралась сразу подниматься в спальню. Ей необходимо было помелькать, пока еще градус вечеринки не достиг точки кипения. Симин бродила по шикарным комнатам, мощенным белоснежным мрамором, как самый настоящий Долмабахче или еще какой местный дворец, который по недоразумению забыли включить в туристическую экскурсионную программу.

Звонок от Навида застал ее в саду. Она бродила по газону, блестевшему от дождя и бликов от гирлянд. Под навесом на кафельном полу стоял массивный стол, уставленный бутылками и блюдами с фуршетными закусками. Официанты в черных брюках и белых рубашках молча подносили и уносили грязную посуду. При всем кажущемся хаосе в доме царил порядок, и прислуга у Хамди вышколенная. В Турции за работу держатся.

Навид написал сообщение по закодированному «Скайпу» и все равно не в открытую, эзоповым языком: «Я взял. Тачка оказалась с начинкой. Теперь там другое наполнение. Какие действия? Минут десять назад наши услышали разговор с помощником, с тем же самым. Договорились завтра, за городом». «Ты забрал начинку?» – торопливо набрала Симин, чувствуя, как дрожат пальцы. «Да». – «А если он завтра перед выездом проверит?» – «Я верну, но не могу без тебя».

Симин занесла руку над сенсорным экраном. Ее лицо, подсвеченное белым светом, выглядело мертвенно-бледным. Художница понимала, о чем он. В их группе любые документы имеет право смотреть лишь она. А поэтому без нее делать копии он не может. Только в случае гибели руководителя группы.

«Встречаемся в два через сорок», – написала она.

Вторая точка – круглосуточный магазин «Каньон». Сорок минут ей должно хватить, чтобы добраться до него. Уже пробки рассосались. Однако такси она брать не планировала. Попросила машину у Хамди. Тот показал на мраморную же консоль, на которой валялись штук пять связок ключей. Симин выбрала с брелоком от «Тойоты», затем отыскала ее в гараже, где стояли и мотоциклы.

Она успела доехать до «Каньона» за полчаса. Припарковалась на подземной автостоянке. Надела платок, спрятав волосы. Это сильно меняло ее внешность. Она прошла сразу во внутренний двор огромного торгового комплекса, состоящего из двух изогнутых волной зданий с огромными открытыми или частично застекленными галереями. В узком пространстве между зданиями под открытым небом росли деревья и кусты, стояли скамьи у продолговатых бассейнов. Если бы не сверкающие витрины, можно было бы подумать, что это и в самом деле урбанистический каньон.

Навид сидел под деревом на скамье и смотрел на воду стеклянным от усталости взглядом. Ночной «Каньон» не пустовал. С девяти вечера до ноля часов тут действуют дополнительные скидки. Местных они не слишком прельщают, денег лишних нет, а вот туристов... Так что супермаркет выглядел довольно оживленным.

– Что там? – Симин села рядом, но смотрела в другую сторону.

– Флешка. С трудом нашел ее под днищем. В защите картера. Я туда по своим надобностям, как ты понимаешь, лазил. – Что-то смущало Навида. – Я нарушил правила и заглянул в запись. Там немудреная защита. Это аудиозапись. Симин, это фурор! – он повернулся к ней, глаза у него блестели. Но блеск потух, едва он наткнулся на взгляд девушки.

– Ты вернул флешку?

– Нет, я же сказал. Только глянул, но копировать без тебя не стал. Держи, – он незаметно передал ей электронный носитель.

Обыкновенная черная флешка, ничего особенного. Симин опустила обе руки в свою сумку, словно искала там что-то. В это время она сунула флешку в кардридер, позволявший без компьютера перенести информацию с одной флешки на другую. Если бы понадобилось копировать бумажные документы, пришлось бы фотографировать.

– Мы обсудим твое грубейшее нарушение приказа позже, – сказал она сухо. – Тебе необходимо сейчас же вернуть флешку на место. Ты никого из наших не информировал?

Она плечом ощутила, как вздрогнул Навид, и пояснила, смягчив тон, не желая его вспугнуть:

– Если никто не будет знать о твоей находке, а тем более о том, что ты сунул нос куда не следовало, я, может, промолчу о твоих авантюрных действиях. Посмотрим, как ты проявишь себя. Завтра он едет за город и, я надеюсь, не доедет до пункта назначения. Теперь поезжай, а затем встретимся на набережной у Галатского моста. Увидимся на мосту. Успеешь до двух? А то кафе там закрываются.

Навид кивнул. И, забрав флешку, ушел. Симин отерла повлажневший лоб и оглянулась, пытаясь понять, где здесь туалет.

В кабинке она достала портативный компьютер из сумки. В наушниках зазвучал мужской голос, затем второй мужчина присоединился к беседе. Говорили на английском, но один явно американец, а в английском другого отчетливо звучал турецкий акцент. Симин внимала минуты две, ловя каждое слово, и бледнела. У нее дрожали руки, она едва не упустила в унитаз компьютер.

Она не дослушала до конца, да и запись длилась часа полтора, но с первых слов ей и так стало очевидно, что флешку отдавать своему руководству в МИ ни в коем случае нельзя. Поняла и то, что не хотела принимать, однако неизбежное надвигалось неумолимо, как скоростной поезд. И надо будет успеть выскочить из-под колес этой железной махины.

Симин с перепугу от услышанного не смогла сразу вспомнить номер телефона и парольную фразу. Сбившийся платок она суетливо поправила у зеркала, умылась и вспомнила наконец все необходимое. Отправила сообщение для Эмре все в том же «Telegram», не рассчитывая на быстрый ответ, который ей сейчас был необходим как воздух.

Но Эмре не спал. Предупрежденный Центром, он ожидал звонка или визита. Даже не пошел домой, остался ночевать в своей парикмахерской, притулившейся в узком пространстве между домами давно превратившегося в трущобы греческого Фенера, брошенного греками, в большинстве своем бежавшими из Турции. Если кто и оставался, то тут в районе влачил жалкое существование. Многие дома пустовали. Но в парикмахерскую к Эмре ходили по старой памяти. Особенно портовые трудяги, рыбаки, простые парни, которым нравилось поболтать с Эмре о политике, а то и посмотреть вместе футбол.

Эмре Дамла лежал на топчане, на котором когда-то у него ночевал Горюнов, в бытность его в Турции. Сюда приехала и Симин, бросив машину на набережной и пешком добравшись до парикмахерской.

Свет горел в дальней комнате-подсобке, там мерцал и телевизор, но Эмре открыл дверь тут же, словно затаился в темноте в парикмахерском зале, если так можно было назвать крошечную комнату со старинным креслом, напоминавшим пыточное.

– Проходи быстрей, – шепнул он. – За тобой никого?

– Дождь скоро начнется, – чуть удивленно, что он так легко ее запускает, сказала Симин парольную фразу. – Может, и гроза будет?

– Так бывает над Босфором. То ясно, а то вдруг налетит шторм, поднимет волну, – ответил парикмахер.

Симин разглядела его уже в соседней комнате. Молодой мужчина такого типа, который ей не нравился, – вечный юноша. Истертые выцветшие джинсы, мятая бледно-желтая рубашка-поло, серьга в ухе и тонкие усики на круглом лице. Что-то в нем ей померещилось лакейское. Однако сейчас она готова была кинуться к нему на шею и поплакаться, в какую ситуацию угодила...

Эмре тоже рассматривал девушку с интересом. Платок скрывал волосы, но он видел по контурам, что платком покрыта внушительная копна волос. Продолговатые почти черные глаза словно вобрали в себя стамбульскую ночь, царившую за пыльным витринным окном парикмахерского зала. Но в ее глазах ночь холодная, ледяная, наверное, зимняя, когда ветер с Босфора влажный и стылый и деваться на улицах древнего города некуда. Чтобы девушка пришла, должно было случиться нечто экстренное.

Парикмахер не знал деталей ее пребывания в Стамбуле, его просили только содействовать в непредвиденной ситуации. И такая ситуация наступила, судя по каменному лицу девушки.

Она присела к столу, телевизор все еще транслировал футбол, но без звука. Вспышки цветных бликов отражались на крашеной стене над топчаном. Тут пахло смесью одеколонов и шампуней, как и в зале, но не так концентрированно. За распахнутой дверцей металлического шкафчика, стоящего в углу, виднелись белый парикмахерский халат и кожаная куртка.

Симин выложила на стол флешку:

– Я не могу это везти с собой через границу. Необходимо передать ее в ваш Центр.

Его резануло уточнение «ваш». Он не мог знать всех тонкостей взаимоотношений Москвы с этой персиянкой. Эмре обычный связной. Но понял, что отношения непростые.

– Передадим, – Дамла взял флешку и положил в один из конвертиков, стопка которых лежала здесь же на столе.

Девушка с беспокойством проследила за его манипуляциями. Он заметил.

– Да что ты так волнуешься? Передам все в лучшем виде.

– За это меня казнят, – произнесла она сдавленным голосом и, опустив голову, стянула с головы платок. Волосы рассыпались по плечам.

Парикмахер невольно залюбовался ею, раздумывая, что могло такую красавицу вынудить заниматься разведкой. Он не верил в призвание. Видел только одного человека, служившего по призванию, – Горюнова. Тот просто рожден с такими нервами, психикой и энтузиазмом. «Какой-то генетический сбой», – думал о нем Эмре с улыбкой.

– У тебя есть яд? – спросила вдруг Симин.

– Чего? – он выкатил на нее глаза. – Ты спятила? Если тебя должны казнить, зачем ускорять процесс? Или боишься пыток? Тогда не возвращайся в Иран.

Она грубо выругалась на фарси. Если бы ее услышал Фардин, изумился бы витиеватости фразы, прозвучавшей из такого красиво очерченного ротика. Эмре уловил интонацию и покраснел.

– Выбирай выражения. Зачем тебе яд, можешь объяснить?

– Мне придется убрать члена своей группы. Он не должен вернуться в Иран. Он знает об этом, – она покосилась на конверт с флешкой, который теребил в руках Эмре. – Нарушив инструкции, прослушал запись. По приезду надо будет отчитываться, и он отчитается... О существовании флешки и о содержании записи.

– Э, нет, я про это ничего знать не хочу. Меня твои проблемы не волнуют. Выкручивайся сама. Мое дело передать. Мне хватает и своих рисков.

– Хорошо, пусть не яд, а какой-нибудь препарат для сердца, который у здорового вызовет фатальную аритмию.

Эмре закатил глаза от возмущения, но, поизучав потолок с серыми клоками паутины по углам, нехотя признался:

– У меня сестра в аптеке работает, фармацевт. Она в этой фигне разбирается. Но как достать препарат? Я не могу ее подставлять.

– Через сорок минут я должна поехать на встречу с моим человеком. Другой возможности с ним увидеться до отъезда не представится.

Достав телефон, Эмре снова закатил глаза, но начал набирать номер.

– Зачем я ввязался в это? – спросил он в пространство и, вздрогнув, заговорил в трубку: – Красавица, извини, что так поздно. Есть к тебе дело. Очень срочное и важное. Да никуда я не вляпался! Я могу к тебе подъехать? – обернувшись к Симин, он велел: – Сиди здесь. Я задерну штору на двери, тогда с улицы не видно свет. Жди.

За двадцать минут, которые он отсутствовал, Симин взяла себя в руки. Обратной дороги нет. Надо сворачиваться в Турции и уматывать, пока за ними по следу не пустили все спецслужбы. Она сомневалась, что Яглом вообще поедет на этой проклятой машине. Но все же флешка до сих пор под днищем машины, а значит, есть шанс завершить операцию успешно. Она никогда с такой пылкостью не желала смерти своим объектам, как сейчас. Яглом – участник той беседы с флешки. Подонок! Грош цена выводам этого дутого эксперта. А выводы его приводят каждый раз к новому витку войны.

– Тварь, мразь, – ругалась она негромко.

Симин с радостью бы привезла запись в Иран, если бы не просьба Фардина все, что удастся добыть, передать ему или в Центр через Эмре. Хорошо бы опубликовать запись. Как бы забегали все американские и еврейские тараканы, да и турки не обрадовались бы. Чего им стоит отказаться от иранской нефти, которая нужна им как воздух, но они стелются под американцев.

Но так же она знала, что банальная публикация практически ничего не дала бы, кроме доводов для иранской пропаганды. Все, кто участвовал в данной беседе, сказали бы что запись фальсификация. И хоть ты обклейся с ног до головы заключениями экспертов о ее подлинности, они будут твердить свое. Такая информация лучше срабатывает не в публичном поле.

Вернулся Дамла, вымокший от дождя и спешки. Протянул ей две ампулы.

– Знала бы, чего мне это стоило, – пропыхтел он, снимая куртку и вешая ее для просушки на спинку стула.

– Я твоя должница. Как это работает?

– Можешь вылить в напиток, можешь вколоть ему, – Эмре, спохватившись, достал из кармана куртки упаковку с одноразовым шприцем. – Лучше вколоть, она так сказала.

– Ты ей объяснил для чего? – оторопела Симин.

– Нет конечно. Спросил препарат от аритмии для приятеля – нелегального эмигранта. Официально к врачу обращаться он не станет. Четверо детей, а он в любой момент может помереть, – улыбнулся Эмре самодовольно. – А затем поинтересовался, что будет, если здоровому вколоть это? Часа через три-четыре, а то и раньше, когда попадет в кровяное русло, отек легких и остановка сердца. Снять можно только мгновенным введением противоядия. Это препарат наперстянки. Если сразу не помрет, то мучится будет. Головная боль, рвота, судороги... Слепота.

Симин спрятала ампулы, не говоря ни слова. Взглянув на часы, начала быстро надевать платок. Эмре покачал головой, подивившись ее каменному лицу. Все ж таки напарника травить собралась...

– У этой дряни есть вкус? Горькое небось? – спросила девушка, подходя к двери, занавешенной шторой.

– Там содержится лактоза, сестра сказала, что сладковатый вкус.

– Ты не уходи отсюда, – попросила она. – Мне нужны билеты на самолет. Срочно. Вот на эти документы, – она выложила из сумочки паспорт. – На любое направление, кроме Ирана. Лучше в Европу.

– Как срочно? – Эмре не задавал лишних вопросов, взял паспорт со стола и спрятал его в нагрудный карман рубашки.

– Не позднее двух часов дня завтра. – Она решила, что, каков бы ни был исход поездки Яглома завтра за город, ей лучше улететь. Группа уедет следом. Они от нее не зависят.

***

Кафе на Галатском мосту еще не закрылось, но официанты уже ставили стулья на столы в дальних уголках зала. Протирали столешницы. Но клиенты пока не ушли. Четверо громких немцев и две француженки. Местные сюда почти не ходили, слишком дорого. Навид уже сидел внутри, пил яблочный чай из узкого стаканчика.

– Все в порядке? – спросил он, когда Симин присела рядом, намекая на то, что она опоздала. По их договоренности ждали друг друга на точке десять минут. Дальше исчезали до выяснения обстоятельств, почему напарник не пришел. Это позволяло сохранить группу в критической ситуации.

В экстренной обстановке Симин была наделена практически неограниченными полномочиями. В том числе и на ликвидацию кого-либо из членов группы в случае угрозы провала всей операции.

– Как думаешь, что он забыл в офисе этих ублюдков? – Навид имел в виду белокасочников. – Встречался там с кем-то?

– Слушай, – Симин подалась вперед. – Флешку через границу мы не потащим. Сходи в туалет, утопи ее. А заодно симкарты со своих телефонов. Завтра проконтролируешь, и можно сворачиваться. Со мной больше не связывайся. С парнями тоже. Только если что будет из ряда вон. По резервным телефонам. У тебя они где?

– Симки? В номере отеля. Ты уже передала информацию?

– Разумеется.

Под столом девушка протянула ему пустую флешку. Пока он ходил, Симин сломала головки ампул и вытряхнула содержимое ему в стакан. Она знала наверняка, тут нет никаких камер, поэтому и назначила встречу именно здесь. Посетителей мало, они увлечены своей беседой.

Неожиданностей не произошло. Вернувшийся Навид допил свой чай.

– Расходимся, – сразу же встала Симин и неторопливо прошла по залу кафе, хотя ей хотелось убежать отсюда со всех ног.

Девушка быстро шла по мосту в сторону Галатской башни, ускоряя шаги. И только когда сошла с моста, перебежала дорогу, она оглянулась. Увидела сквозь дождевую пелену темную фигуру на нижнем ярусе моста, где располагались ресторанчики и кафе, все еще ярко освещенные. Симин разглядела, что Навид остановился, приблизился к перилам. Со стороны могло показаться, что он любуется ночным Босфором. Но он уже ничего не видел. Через минуту, перевесившись через парапет, он упал в воду пролива...

Симин решила добраться пешком до парикмахерской. Тут недалеко. Она шла, думая, что Фардин ей слишком дорого обходится. Перед ее глазами, залитыми дождем и слезами, стояло лицо Навида.

У Эмре уже был готов для нее даже посадочный талон, а не только электронный билет до Парижа. Парикмахер посмотрел на ее лицо, все такое же бесстрастное и опустошенное.

– Может, ты есть хочешь? – спросил он, кивнув на стол, где лежали две порции еще дымящегося дёнера, каждая лепешка завернута в грубую коричневую бумагу.

Она почувствовала, что и правда мучительно хочет есть.

– Я возьму с собой? – полувопросительно полуутвердительно сказала она.

– Для того и куплено, – согласился Эмре, – забирай хоть обе.

Симин все же взяла только один дёнер. Пока шла к машине, съела, а когда добралась до набережной, то едва успела добежать до парапета и ее вырвало. До дома Хамди она ехала как в тумане, от усталости и навалившейся апатии. От ворот дома написала Пынару сообщение:

«Навид не выходит на связь. Докладывай о любых изменениях мне лично. Завтра проконтролируйте выезд за город. Фото для отчета».

А вечеринка у Хамди продолжалась. Часть гостей, правда, уже разбрелась по диванам и подремывала. Кто в одиночку, а кто в обнимку. Запах марихуаны уже развеялся, оставался только плотный табачный и кальянный, которым тянуло из большого зимнего сада с экзотическими тропическими растениями и террариумом. Подсвеченные боксы со змеями, тарантулами и скорпионами заставляли вздрагивать при одном взгляде на копошащихся там существ.

Пройдясь по дому в поисках хозяина, Симин остановилась у бокса со скорпионом. Она отражалась в пластиковой стенке его жилища, уже без платка, с броской косметикой, которую нанесла на лицо в машине за несколько метров от дома художника.

«Интересно, скорпион, наверное, тоже считает себя привлекательным, – Симин постучала ногтем по стенке бокса. Скорпион подбежал ближе и наставил на нее свой хвост с острым жалом. – Правильно, всем жить хочется».

– А, Симин, дорогая! – окликнул ее пьяненький Хамди, он держал в руке кисть и то ли дирижировал неслышимой музыкой, то ли рисовал одному ему видное полотно. – А я тебя потерял. – Он, очевидно, уже забыл, что она спрашивала у него ключи от машины.

– Так я в саду побыла, до пролива прогулялась. Красиво тут. Рай для творческого человека. Только завтра мне уже улетать. А так не хочется...

– Оставайся!

– У меня к тебе просьба. Я хотела от тебя прямо в аэропорт поехать...

– Бери любую машину, бросишь в аэропорту, мой водитель потом заберет. Документы только не забудь оставить в ящике для перчаток.

– Нет, дорогой Хамди, я не о том. Я возьму такси. Хотела попросить тебя о другом. Не мог ли кто-то из твоей прислуги утром съездить в отель и забрать мои вещи. Я дам электронный ключ, предупрежу на ресепшене. Номер оплачен до после завтра.

– Брось меня уговаривать, – с интонациями султана сказал Хамди. – Меня в городе знают. Я сам заеду за твоими вещичками.

«Если проспишься к тому времени», – улыбаясь подумала Симин.

Она поднялась в спальню, заперла дверь. Комната напоминала покои в гареме, со множеством тканей, которыми задрапированы стены, с крупными из цветного стекла фонарями-лампами, свисающими с потолка.

«Господи, как в сувенирной лавке», – Симин погасила свет и легла на постель в одежде, разложив рядом с собой мобильные телефоны.

По потолку проползали периодически огни от кораблей, шедших по Босфору, они трубно ревели в тумане, словно звали Симин за собой, тревожно, призывно. Она и хотела бы уплыть прямо сейчас, да так далеко, чтобы не было возможности вернуться.

...Утро не принесло облегчения. Глядя на себя в зеркало в огромной ванной комнате, примыкавшей к спальне, Симин увидела маску, а не лицо. А через несколько минут она узнала из местных новостей по интернету, что мужчина, паломник из Бейрута, упал с Галатского моста. По предварительному заключению, он скончался от острой сердечной недостаточности.

Тут же пришло сообщение от Пынара: «Новости видела? Это наш?» Симин помедлила и все же написала: «Похоже. Что у тебя?» Долго она ждала ответа: «Он уехал десять минут назад».

Хамди и правда сам съездил за вещами Симин и настойчиво предлагал отвезти девушку на аэродром и проводить лично.

– Я помашу тебе на прощание, а потом, как Марк Шагал, напишу тебя летящей по небу. Маслом напишу. Такими крупными мазками. Тебя надо непременно крупными...

– Не такая уж я габаритная, – отшутилась Симин. – Начинай работать уже сейчас. А я прекрасно доберусь на такси. Мне так удобнее.

Ей необходим был сторонний свидетель-таксист, способный подтвердить, что Симин Сарда уезжала в аэропорт из дома Хамди.

Уже в аэропорту она получила долгожданное послание Пынара: «Готов. Горит как факел. Дорога после ночного дождя. Достал его с того света». Он имел в виду Навида. Симин ответила: «Напиши остальным, пусть уезжают. Без суеты».

Она прошла на посадку. Снова в платке, в очках с простыми стеклами, с пририсованной на щеке родинкой – все как на фото в паспорте.

Уже когда самолет взлетел и можно было отстегнуться, Симин встала, прошла до туалета и, запершись в кабинке, почувствовала, как грудь разрывают рыдания. Она закусила губу, чтобы не завыть в голос. Через несколько минут, вернувшись на свое место, она до самого Парижа сидела в кресле, уставившись в одну точку, обессилев совершенно.

Июнь 2019 года. Москва

Пулю, чуть не прикончившую его, Егоров привез из Сирии в стеклянной баночке из-под таблеток валерьянки и поставил на письменный стол на работе. Виктория, едва увидев «эту дрянь», потребовала, чтобы Вася унес ее куда угодно, но подальше с ее глаз.

Егорова уже избавили от дренажной трубки под лопаткой. Он шутил, что из нее ненароком и мозг может вытечь, если вовремя не убрать. Врач шутку не оценил. Он грозил майору тяжелыми последствиями такого ранения. Целую лекцию прочел про переломы лопатки, а в случае Егорова еще и с контузией мягких и костных тканей.

Ну нет кусочка лопатки, она на Васину конструкцию в целом никакого влияния не оказывает. Егоров замечал отсутствие юмора у докторов в их ведомственной поликлинике. Залечат безо всяких шуток.

Ходили слухи про некоего полковника, которого насмерть напугали в их поликлинике, сообщив ему о неизлечимой болезни. Он побежал консультироваться в платную клинику, а когда диагноз не подтвердился... Тут слухи разнились: одни говорили, что полковник обещал засудить врача, другие утверждали, что он угрожал врачу табельным оружием, дабы тот почувствовал себя в шкуре настрадавшегося полковника.

У Васи до этого дело не дошло. Но ему пообещали стойкие боли в качестве возможного осложнения. Хирург намучил его перевязками – рана долго мокла, тем более конец весны и начало лета выдались в Москве адски жаркими. Правда, пекло продержалось недолго. Завертела такая непогода, разве только снег не пошел.

И предсказания недоброго доктора стали сбываться. Лопатка ныла так, что челюсть сводило. Вася сидел на рабочем месте с унылым лицом и жевал горький анальгин с кислым выражением лица. Его русопятое лицо древнерусского богатыря не сулило никому ничего хорошего. Сунься к такому типу, вмиг достанет дубину из-под стола и пойдет гвоздить направо и налево.

Говоров тихонько дремал над документами, во всяком случае, со стороны так выглядело. Он навис над папкой и сопел, стараясь не мешать страдать своему товарищу.

Звонок от Ермилова вывел из транса обоих. Говоров перестал медитировать над бумажками, Вася поперхнулся анальгином, а кашель только усилил боль.

– Немедленно ко мне, – потребовал Ермилов.

Тон его ничего хорошего Васе не сулил. Прикидывая, какие за ним огрехи, Егоров метнулся к шефу.

– Что с тобой? – встретил его не слишком приветливо полковник. – Глаза красные.

– Я кашлял, – смутился Егоров. Он понял, что его заподозрили в принятии горячительных напитков, чем он никогда не грешил, считая алкоголь губительным для стрелка.

– Разве можно так кашлять, что глаза вываливаются? – Ермилов сидел с опущенной головой, и Василий терялся в догадках, к чему все эти прелюдии.

Нечто шефа настолько вывело из себя, что он никак не мог собраться с мыслями или, что хуже, подбирает приличные слова, которыми собирался майора за что-нибудь отчитывать. «Отчитывать всегда есть за что, – так заявлял Ермилов на совещаниях, чтобы подчиненные не расслаблялись. – А если не за что, не обольщайтесь, я найду».

Вася ошибся. Выговаривать ему никто не собирался.

– Нам скинули, если можно так выразиться, бомбу. И надо чтобы она не взорвалась у нас в руках.

– Кто скинул? – задал правильный вопрос Егоров.

– Формально СВР, но после решения руководства, – Ермилов ткнул указательным пальцем в потолок.

Майор машинально поднял глаза к потолку и рассмотрел в деталях две старые, еще советские люстры с огромным плафоном по центру и дюжиной маленьких плафонов, ответвлявшихся от центрального на бронзовых рожках.

– Такое решение было принято в связи с деталями, изложенными в твоем весеннем отчете по курду. Детали нашли продолжение в полученной СВР информации. Более того, руководство после консультаций с нашим Плотниковым пришло к выводу, что в большей степени это должно проходить по линии ДВКР. В самом деле – наш профиль.

– Что-нибудь о Докторе? – оживился Вася и после одобрительного кивка Ермилова сел к столу для переговоров. – Нет?

– Да как сказать. Есть запись, уникальная в своем роде. Как уж ее добыли агенты СВР, остается только гадать. Мне лишь сказали, что это стоило жизни одному парню. Информация едва не оказалась в руках Ирана, но на данном этапе она стала нашим эксклюзивом, как сказала бы Меркулова. Значит, так, Василий Стефанович, – Ермилов погладил столешницу, – дело настолько секретное, что секретнее не бывает. Работать по нему необходимо со всеми предосторожностями. Никаких сотрудников не привлекать, кроме Говорова. Создается группа, вернее сказать, дуэт, с целью проведения всесторонней аналитической работы. Ты старший. Вот распечатка записи одного чрезвычайно занимательного диалога, по-видимому состоявшегося этой весной.

Он протянул Василию папку с грифом особой важности и регистрационным номером, открытой датой, когда ориентировочно данный документ может быть рассекречен. Внутри имелась вклейка с перечнем должностных лиц, которые имеют право ознакомиться с данным документом. Василий нашел в очень коротком списке фамилии Говорова и свою.

Егоров ерзал от нетерпения. Горел желанием приступить к чтению. Он успел углядеть в шапке, что это стенограмма с аудионосителя.

– А где сама запись?

Ермилов показал ему красноречивую фигу:

– Получишь, когда прочтешь это и сделаешь предварительное заключение о целесообразности дальнейших экспертиз. Нам не нужны лишние уши и глаза.

– Хорошо бы проанализировать собеседников так же, как мы интервью курда разложили по полочкам. А тут явно необходима фоноскопическая экспертиза.

– Ты хоть выслушай задачу.

– Как в школе. Условия задачи, – пробормотал Вася.

Он уже догадывался, что будет. Его сейчас прибьют гвоздями запретов к полу и прикажут переползти площадь, где некогда стоял незабвенный товарищ Дзержинский, а теперь постамент Железного Феликса закатали в плитку, как и всю Москву.

– Первое – необходимо установить личности говорящих.

– Вот для этого и нужна экспертиза, – встрял Василий.

– Второе, – строго взглянул на него Ермилов, повысив голос, – выяснить, была ли эта беседа единственной или нет.

– Ха! – не сдержал эмоций майор. – Шутка?

Ермилов покосился на него и вместо ожидаемого выговора за фривольный тон пожаловался:

– Я тоже так подумал, когда меня инструктировали. Не шутка, – мрачный Ермилов покачал головой. – Ты думал, это все трудности? Нет, дорогой ты мой Стефаныч. Это только цветочки. А ягодки – без необходимости не проводить никаких экспертиз, держать все в глубочайшей тайне. Так что тебе с Говоровым придется стать и лингвистами, и аналитиками, и политологами, и геополитиками, чтобы понять что к чему. Единственное, о чем я договорился, мы сможем делать запросы в СВР с конкретными вопросами, которые не позволят кому бы то ни было догадаться о нашем главном интересе.

– Так ведь СВР нам и дала эту запись...

– Знает только их руководство. Некоторые экспертизы они провели сами. Но я пока тебе их не дам. Хочется получить твое и говоровское независимое мнение.

Вася покрутил головой, словно его душил галстук.

– Шеф, вы ведь ознакомились, – он тряхнул папкой. – А что тут за бомба в двух словах?

– Это, если можно так выразиться, сепаратные переговоры американцев, турок в присутствии израильтян. По Сирии. Есть уже некие предположения, кто бы это мог быть, я имею в виду по персонам.

– Если мы с Леней будем иметь список кандидатов, надо же провести фоноскопическую экспертизу. Люди, как я понимаю, известные, значит, есть образцы голосов, выступления в прессе.

– Образец голоса американца, я думаю, мы отыщем, а вот турка и израильтянина – навряд ли. Это наши коллеги, как мне кажется. Они не засвечены на телевидении. Имен друг друга не называют, только что-то вроде псевдонимов. Если тебя волнует подлинность записи, так она подлинная. Что нам еще дает фоноскопическая экспертиза? – Ермилов включил следователя по особо важным, который неоднократно проводил эту экспертизу и прекрасно знал все аспекты вопроса. – Она частично включает психологическую и лингвистическую экспертизы. Это можно сделать отдельно. Далее, идентифицировать личности говорящих можно тогда, когда мы предоставим экспертам несколько образцов речи предполагаемых объектов. Акустическое окружение. Ясно, что запись делали не на улице. Это если слышны какие-то дополнительные шумы. Не уверен, что во время записи не глушили посторонние звуки – есть такая функция в цифровых диктофонах. К тому же соль данного пункта в том, чтобы определить, соответствует ли акустическая обстановка описанным в деле обстоятельствам. У нас нет никакого дела и даже предположения, где проводилась запись. Далее. Элементы монтажа, подлинность записи в СВР проверили. Запись подлинная, без монтажа, без изменений в записи. Ты с Говоровым изучишь запись и вычленишь показательные куски, особо выразительные, но не отражающие суть беседы в целом, тогда мы сможем отдавать их экспертам.

– Сепаратные? – переспросил Василий.

– По другому не назовешь. Иди изучай. Через два часа доложишь.

Стремительно влетев в кабинет, Вася хлопнул перед Говоровым папку:

– Леня, горим. Два часа на все про все. Ву компрене?

– Ты что французский изучил? Что это? – Леня поежился, глянув на гриф на папке. – Как будем читать, копию ведь делать нельзя?

– Вместе, – Егоров выхватил у товарища папку и переместился на диванчик в углу кабинета, похлопал по сиденью рядом. – Давай живее, по ходу все поймешь, некогда объяснять. Из нас с тобой сделали группу для работы с этим, – он постучал ногтем по папке. – Я – старший.

– Последнее мог и не уточнять, – чуть ревниво заметил Леня, усевшись рядом. – Мы как на завалинке, семечек не хватает.

– Зато нам потом на орехи достанется, если не уложимся и в срок не дадим хоть какие-то выводы о прочитанном.

Склонив головы, они читали минуты две, потом одновременно поглядели друг на друга. Леня поцокал языком, Вася потер мощный загривок и выругался. Дальше читали в молчании, даже словно бы и не дышали.

Через полтора часа Егоров заглянул в кабинет шефа.

– Нужна аудиозапись, – попросил он. – Стенограмма, конечно, хорошо, но живой звук...

Полковник достал из сейфа флешку с закрепленной на ней биркой с таким же уровнем секретности, как и на папке, и регистрационным номером. Но отдавать не торопился.

– Садись, рассказывай.

– Говорят трое. Первый из них Зам, то бишь заместитель. Я подозреваю, что это один из замов нашего Доктора. Второй, судя по репликам и уровню информированности, человек из Госдепа США. Третий, если вникнуть в его требования и под каким углом зрения он все преподносит, вероятнее всего, из Моссада. Оговорился о Голанских высотах, о том, что они ведут встречи с игиловцами, лечат их у себя в госпиталях. Однако там есть и четвертый.

Ермилов вскинул брови. Достал свой экземпляр стенограммы (у него он, само собой, имелся):

– Где? – он, привстав, протянул папку майору через свой объемный письменный стол.

Василий полистал и ткнул пальцем.

– Смотрите. Там слова дяди из Госдепа идут, и вдруг ему же приписанный текст, только, по нашему с Говоровым мнению, это говорит его помощник. Цэрэушник не иначе. Из контекста следует, что встреча эта, как минимум, вторая именно в этом составе. Они ссылаются на ту, предыдущую, которая была года три-четыре назад. По времени совпадает с событиями разоблачения турок с поставками игиловской нефти, со съемками колонн со спутника из космоса. Турки хотели защитить канал поставок нефти и сбили в 2015 году наш самолет, в 2016 году попытка мятежа в Турции.

– Да, слишком там много военных, руководитель Турции сидит как на пороховой бочке.

– Предполагаемый моссадовец упоминает еще одну встречу вскользь. Приблизительно 2010 или 2011 год. Он сказал: «Мы вам говорили еще лет десять назад, русских туда не пускать, не допустить даже гипотетической возможности такого развития событий. Теперь обсуждаем детали, потому что глобальное профукали».

– Значит, один неизвестный есть, – кивнул Горюнов. – Заместитель главы MIT, но все же который из них? У него два зама, очевидно, что это тот, который курирует оперативный блок, а не административный. Надо посоветоваться с «турками», нашими и эсвээровскими. Что у кого на него есть. Может, есть записи голоса с каких-нибудь наших совместных встреч. Держи флешку. Будут новости, докладывай.

Егоров и Говоров слушали запись разговора до одури, пока наконец Леонид вдруг не сказал:

– А на заднем фоне все-таки что-то есть. Как будто что-то произнесено или эхо вроде. Вот здесь, послушай.

Василий надел наушники и обратился в слух.

– Да, действительно вроде чего-то есть. Но не по-русски. Тьфу ты, я имел в виду не по-английски, – он засмеялся и потянулся, подняв руки вверх. – Ай, – тут же скривился, вспомнив о раненой лопатке. – Что за язык? Вроде не арабский и не турецкий.

– Французский, – торжественно поднял палец вверх Леонид. – Нам надо вычленить этот кусок из записи и дать его послушать тем, кто знает французский. Звони шефу, испрашивай разрешения.

...Оперативник из французского отдела сам походил на француза: черненький, смуглый, с выдающимся авторитетным носом и блестящими черными близко посаженными глазами, живыми и любопытными.

– Что за запись?

– Не твоего ума дело, – осадил его Леонид, который приятельствовал с этим парнем.

– Ну-ну. Заводи шарманку, – махнул рукой «француз».

Он послушал пару раз выделенный из контекста обрывок, включенный громко. Сказанное на переднем фоне приглушили, а то, что было едва слышно, подняли по громкости.

– Ну и что вы хотите?

– Перевод.

– Этот швейцарский официант говорит, что ему должны девяносто франков. Причем, скорее всего, это старик из деревни. Так обычно разговаривают необразованные сельские жители.

Он рассмеялся, увидев ошарашенные лица военных контрразведчиков.

– Вот так работать надо! – сказал «француз», собираясь уйти.

Но его схватили за руки, предложили чаю, даже посулили чего покрепче, благо рабочий день подходил к концу. На чай «француз» согласился и с лимоном, и с шоколадкой, припрятанной куркулистым Леонидом.

– Ну! Объясняй, – потребовал Егоров.

– Неблагодарное это дело – фокусы раскрывать. Теряется момент волшебства, магии...

– Он мастер спорта по стрельбе, – деликатно напомнил «французу» Леонид. – С чего ты решил, что это в Швейцарии?

– Более того, скорее всего, в Женеве, – уточнил «француз», покосившись на сжимавшего кулаки Василия. – Леня, ты сдерживай порывы товарища, а то он меня своей кувалдой сейчас по кумполу стукнет. Поговаривали, что его ранило в Сирии, а контузии не было?

– Сейчас у тебя будет, – пообещал Василий. – Говори уже.

– Во-первых, франки есть только в Швейцарии. Тут ничего мудреного для образованных людей, – набивал себе цену оперативник. – Кроме того, в женевском кантоне говорят по-французски. И именно там, в Романдии. – Увидев непонимающие взгляды, он пояснил, вздохнув: – Во Французской Швейцарии используют патуа – диалект. В основном в деревнях, старики. Богатые и средний класс разговаривают все же на классическом французском. Во Франции цифру девяносто произносят как quatre-vingt-dix, а в Романдии скажут nonante. Поскольку он говорит: «С вас девяносто франков» – это официант, судя по голосу, пожилой, судя по диалекту – из деревни. Работал небось старик всю жизнь официантом, едва-едва читать и писать научился.

– Допустим, – Егоров перестал сверлить нетерпеливым взглядом «француза». – Почему официант? Так мог сказать и продавец в магазине, и портье, таксист, да мало ли кто!

Леонид смотрел на него, загадочно улыбаясь. Егоров покосился на Леню и, дождавшись, когда уйдет «француз», прихвативший с собой остатки шоколадки «угостить своего соседа по кабинету», Василий не выдержал:

– Чего ты скалишься? Что не так?

– Представь, что наши исследуемые вели эти разговоры в такси, в магазине или стоя у ресепшена.

– Я нарочно так сказал, – покраснел Егоров, – чтобы «француза» с панталыку сбить.

– Тебе это удалось, – Леня прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть очередную улыбочку.

– Хорошо, ресторан. А как они в ресторане могли такие беседы проводить? Мы бы слышали звяканье посуды и еще много голосов, да и как насчет безопасности?

– Дальние звуки диктофон мог отсечь, есть там возможность убирать посторонние шумы, а вот официант подошел близко и попал в зону записи, – не сдавался Леонид.

– Чушь! И что, в Швейцарии возможно на девяносто франков поесть вчетвером?

– Кофе выпить, – сделал еще одну робкую попытку Говоров.

– Официант может фигурировать в обслуживании номеров. Так ведь? Ты же ездил за границу?

– Пару раз, в детстве с родителями. А ты?

– Сначала бабок не было, а когда появились, нам уже выезжать запретили, – пожал плечами Василий. – Я вот только не пойму, как в СВР слушали эту запись. Они упустили что там не трое, а четверо...

– Пятеро, – уточнил Говоров торжествующе и протянул наушник: – Послушай, это еще кто? Другой голос.

Василий вслушался.

– В самом деле. Он что-то говорит про запись. Дай-ка стенограмму.

Василий нашел этот кусок. Стенограмма была на двух языках. Под английскими фразами шли строчки русского перевода.

– А, вот. Гляди, он говорит, что запись пригодится для истории, вроде как иронизирует. Его речь приняли за слова моссадовца. Он сказал только пару слов. Но это точно другой голос.

– Там он еще и в конце говорит: «Не волнуйтесь, я запись вам потом привезу». А что, если это тот человек, у которого эту запись взяли эсвээрщики? Значит, его персона установлена. Кто он?

Этот же вопрос Егоров задал через несколько минут Ермилову. Тот нехотя ответил:

– Считалось, что на встрече он не присутствовал, поэтому я не стал грузить тебя лишней информацией. Зерах Яглом – израильский эксперт по Ближнему Востоку, в большей степени по Ирану и Сирии, человек, оказывающий большое влияние своими выводами на правительство страны и спецслужбы, а, что вероятнее всего, пишущий и говорящий то, чем потом правительство и спецслужбы прикрываются, принимая резкие и грубые решения по Сирии и Ирану, по бомбежкам некоторых районов Сирии. Он обосновывает целесообразность и необходимость, скажем так, с научной точки зрения. Но теперь уже не будет. Яглом погиб в Турции в автомобильной катастрофе. В Стамбул приезжал, по сведениям СВР, для встречи с неким «замом».

– Чтобы передать ему флешку с этой записью, – подхватил Егоров. – А флешку свистнули, и Яглома кокнули.

– Что за выражения? – сдержал улыбку и никак не стал комментировать выводы подчиненного полковник. – Значит, их уже пятеро. Двое от Израиля, двое от Америки и один турок.

– А в чем собственно проблема? Очевиден сговор за нашей спиной, за спинами Ирана, Сирии, курдов – предать огласке, и дело с концом. Тем самым предотвратим очередное турецкое вторжение в Сирию.

– Разбежался! Во-первых, чтобы утверждать что-то, надо установить все обстоятельства встречи и сепаратных переговоров, личности переговорщиков. Во-вторых, если мы сейчас встрянем, ничего не получим, кроме очередной волны нападок, обвинений в фальсификации, да к тому же формально мы партнеры с турками и вроде как не должны ожидать с их стороны подвоха и подобных необдуманных шагов. Дело тут скорее дипломатического характера. А наша забота факты предоставить нашим дипломатам. Нам необходимо установить примерный временной отрезок, когда могла происходить эта встреча. Любые зацепки из их разговора. Беседа явно свежая, этого года, с января по май. Но необходимо сузить рамки. Тогда можно будет озадачить снова СВР, их резидента в Швейцарии конкретной проблемой – отыскать следы присутствия в Швейцарии в такой-то период двух американцев, двух израильтян и турка.

– Они люди опытные, разве могли так засветиться? Как в анекдоте – собрались в Женеве американец, еврей и турок...

– Турки и в особенности моссадовец – ребята наверняка ушлые, а вот американцы грешат шапкозакидательством. Исходя из позиции, что они хозяева мира, сложно соблюдать конспирацию и вообще какие бы то ни было правила. Они их сами пишут. Вот на этом их можно подловить. Госдеп вообще любит пошиковать, их чиновники себя не особо ограничивают. Значит, заселились в отель не с четырьмя звездами.

– А если в тот же день после проведения встречи улетели? В отель не селились вовсе.

Ермилов кхекнул недовольно:

– Ты же сам пять минут назад меня убеждал, что они встречу проводили в отеле, в чьем-то номере, раз их обслуживал старик-официант. Так? К тому же ты поверишь, что, приехав в Швейцарию за казенный счет, госдеповец и цэрэушник не воспользовались всеми благами швейцарского курорта? СПА там всякие, бассейн и т. д., и т. п. Им ведь надо себя беречь для блага Соединенных Штатов Америки. Но кто это может быть из Госдепа? И цэрэушник рангом должен быть не меньше того же турецкого зама. Надо будет проверить сперва замов нынешнего директора ЦРУ. По голосам, я имею в виду, тех, кто у нас когда-нибудь засвечивался. Потом уж спускаться на коллег пожиже.

– И какие у нас сроки? Понял-понял, – вскинул руки Егоров от одного гневного взгляда шефа.

...– Конечно, никто не может знать, когда все эти события стартанут, – Говоров услышал от Егорова, пришедшего от шефа, что, может, придется сидеть в обнимку с наушниками и записью с флешки всю ночь. – Надо быть во всеоружии, и чем раньше, тем лучше. И эсвээрщикам необходимо время дать проработать наши запросы. Им там в положении цейтнота просто опасно работать, они ведь не дома действуют, риск больше.

– Какой ты сердобольный стал, – поддел его Егоров. – Поработаем ушами.

Они сидели с полчаса, каждый со своими наушниками. Вдруг Егоров захохотал.

– Ты чего? – опешил Леня, опустив наушники на шею.

– Мы сейчас, как в советское время, вражеские голоса слушаем.

– Иди ты! Давай работать. Я уже, во всяком случае, понял, почему шеф определил, что встреча является событием именно 2019 года, а не раньше. Американец тут говорит, что президент продлил срок вывода американских военнослужащих из Сирии до четырех месяцев. Якобы чтобы игиловцев добить. Словно они вообще там этим занимались, а не своими махинациями. Так вот их президент это объявлял в январе 19-го. Американец намекает турку, что тянуть дольше с выводом они не в состоянии и надо решаться на новую операцию, иначе все их договоренности, ранее достигнутые, провалятся.

Егоров покивал.

– Но ты обрати внимание на то, что курды согласно астанинским переговорам и так сами покинули Манбидж, отдав его сирийским военным еще в 2018 году, в обмен на защиту от турок. Все шло к тому, чтобы уладить дело мирно. Американец же просто науськивает турка, чтобы они зашли и перебили курдов, сломали все переговорные достижения.

– Кончай трепаться, давай дальше искать, – прервал его Леонид. И снова стал слушать, записывая отдельные фразы и сверяясь со стенограммой, когда не улавливал все нюансы в английской речи.

Вася отвлекся и поискал в своих материалах, добытых в Центральной базе данных и в открытом доступе, факты о событиях с января по май 2019 года. Официальный представитель Госдепа сообщил, что после вывода американских войск в Сирии останется небольшой миротворческий контингент, человек четыреста. Союзников из Европы будет больше тысячи и еще двести на базе в Эт-Танфе. И ни слова о ротации, даже намека на турецкий контингент.

Егоров взялся снова за наушники и наконец, кажется, нашел то, что искал. Турок предъявлял претензии, обосновывая нежелание организовывать наступление наподобие «Щита Ефврата», опасаясь, что американцы подведут, кинут их, как бывало не раз.

«– А нам, к примеру, не нравится, что вы за две недели до нашей нынешней встречи организуете конгресс и пытаетесь примирить сирийские власти и это раковое курдское образование у нас на границе».

Егоров пропустил несколько строчек, взволнованный услышанным.

«– Вот для чего вам именно сейчас было проводить этот конгресс? За две недели до этой нашей встречи? Это же намеренная демонстрация неуважения. Вы призываете сирийцев признать курдскую администрацию на северо-востоке, воспринимать их всерьез, договариваться с ними. О чем можно договариваться с террористами?

– А вы, вместо того чтобы выполнить обязательства, натравливаете на курдов вашу протурецкую сирийскую национальную армию. Пытались прорвать оборону около Тель-Рифаата, – напомнил моссадовец. – Вместо того чтобы не распыляться, а решать вопрос кардинально. А что касается этого конгресса, согласен с коллегой, это можно назвать убаюкиванием. Пусть YPG считают, что свято блюдут их интересы. Это для того, чтобы они раньше времени не впадали в панику. В надежде на светлое будущее под покровительством людей Оратора они не будут искать других спонсоров и покровителей, скажем, в лице того же сирийского правительства или российских сил».

Оратором в разговоре они называли американца.

– Погоди-ка, погоди, – опасаясь спугнуть удачу, прошептал Егоров и полез искать упоминание о конгрессе в своих папках. – Третьего мая Конгресс родоплеменных союзов, племен и народностей Сирии.

– Чего?

– Леня, вот оно! Конгресс! Понимаешь?

Говоров посмотрел на товарища заинтересованным и нежным взглядом врача-психиатра.

– Да вот же! – Василий хлопнул тыльной стороной ладони по стенограмме. – Теперь посчитаем!

– По-моему, пора нам на боковую. У тебя мозги расплавились, – посочувствовал Леня, машинально потянувшись под стол, где обычно лежали зимние ботинки. Вспомнил, что лето на дворе. – Мой процессор тоже перегрелся.

Вася с отрешенным видом загибал пальцы, повторяя как заговоренный:

– Две недели назад, две недели назад... Три плюс четырнадцать – это выходит семнадцать.

– Удивительное умозаключение, – согласился Вася, на всякий случай отодвинувшись от крепкого Егорова. Если у того в самом деле с головой проблемы, он разнесет половину дома два.

– Они встречались 17 мая! – торжественно заключил Василий. – А Зерах Яглом разбился в Стамбуле 22 мая. Все сходится!

– Вася, а кто такой Захар?.. Или как там его? – вкрадчиво поинтересовался Леонид.

– Хватит смотреть на меня как на психа! Я разве тебе не говорил про Зераха? – Егоров быстро посвятил напарника в дело, уже успокоившись, сухо и сдержанно. – Пошли к Ермилову докладывать.

Июнь 2019 года. Женева

Работающему на должности офицера безопасности посольства России сотруднику управления внешней контрразведки СВР Семену Москалькову прошвырнуться в Женеву – все развлечение. Официально обставили выезд Семена как короткий отпуск – несколько отгулов. Если бы не висящие на хвосте швейцарские контрразведчики...

Почти год назад местная пресса написала в утвердительном тоне, что каждый четвертый российский дипломат – шпион. Это началось после фиктивного отравления предателя в Лондоне. Подозреваемые в псевдоликвидации посещали пару раз Швейцарию, из чего тут сделали далеко идущие выводы обо всех дипломатах.

Затем статьей разразилась местная «Тагес-Анцайгер», ссылавшаяся только на анонимные источники, за которыми наверняка скрывался господин Мюнхгаузен. Они утверждали, что россияне, задержанные в Голландии и депортированные оттуда на родину, планировали следить за лабораторией в Шпице. Эти же задержанные и депортированные пытались взломать антидопинговое агентство в Лозанне. Ну и наконец, журналисты договорились до того, что готовится атака на ту же лабораторию радиологического и химико-бактериологического анализа в Шпице.

Посла таскали в МИД Швейцарии, а за сотрудниками посольства и Генконсульства в Женеве контрразведка организовала тотальную слежку.

Москальков собирался встретиться с агентом, что противопоказано делать в присутствии соглядатаев. В данном случае бессмысленно было посылать сотрудника глубокого прикрытия, никогда не светившегося перед спецслужбами и выходившего на контакт со швейцарским агентом после определенных многочасовых отвлекающих маневров «засвеченных» разведчиков, которых местная разведка и без того подозревает.

Теперь следили за всеми, наверное, и за детьми посольских сотрудников, и за домашними животными. А вдруг с волнистым попугайчиком кто-то переправит шифровку?

В такой обстановке рисковать разведчиком глубокого прикрытия нецелесообразно. Поэтому резидент поручил дело опытному Москалькову. И агента вербовал Семен сам, еще когда швейцарцы, не натравленные MI6 и ЦРУ, расслабленно попивали кофе с шоколадом в своих кофейнях. В стране – центре политических и шпионских интриг, где сосредоточение штаб-квартир различных организаций.

Агент работал портье в одном из старейших отелей Женевы, куда и заселился Москальков. Чего проще и безопаснее – передать записку вместе с документами при заселении?

Единственный минус отеля – цена. Но каждый раз, отчитываясь перед руководством, Семен разводил руками и говорил: «Ну что поделаешь, если наш человек там работает. Как иначе с ним контактировать? Самый удобный способ – заселиться».

Четырехэтажная пятизвездная гостиница походила на старинный бастион с маленькими окнами-амбразурами и уютным входом, напоминающим монастырскую лавку с двумя полукруглыми окнами-витринами, занавешенными до половины белыми полупрозрачными шторками, расположенными справа и слева от двери, находящейся в углублении. В номерах каменные стены, кое-где нарочито оставленные неоштукатуренными, тяжелые балки на потолке из старинной древесины. Все лаконично и стильно. Правда, Москальков больше любил приезжать сюда зимой, в рождественские праздники, когда снег и голубые вечера, подсвеченные разноцветными фонариками. В альпийском чистейшем воздухе звуки кажутся хрустальными, музыка, звучащая на ярмарке, разносится повсюду. И когда не видно дорогих иномарок и попадаешь в старинные кварталы Женевы, кажется, что тебя отбросило в средние века и навстречу пройдет какой-нибудь мастер, изготавливавший шоколад или часы уже тогда...

Теперь Семену оставалось только ждать. Причем ожидание может затянуться, что позволяло Москалькову погулять по Женеве, наплевав на хвост. Пусть ходят, они зарплату во франках получают. Но он надеялся на старину Жюля.

Жюль Февре выглядел абсолютно бесстрастным, с сухощавым желтоватым лицом, с дежурной улыбкой на бескровных бледных губах, в темно-зеленой жилетке поверх белоснежной рубашки. Портье с многолетним стажем, он поддерживал марку отеля даже своим чопорным видом, стоя за квадратной небольшой стойкой ресепшена, отделанной белым мрамором. А по совместительству сообщал немало информации.

Наблюдательный от природы, имевший в знакомых чуть не пол-Швейцарии, он, может, не обладал доступом к военным секретам, хотя знавал многих офицеров, выпивавших в ресторане отеля и ночевавших тут нередко. Все, что касалось гостей отелей, особенно женевских, – Жюль бывал незаменим.

В данном случае речь шла именно об отелях Женевы. Погуляв до вечера, посидев в ресторане отеля, часть столиков которого под оранжевыми зонтиками выставляли на раскаленную за день мощенную камнем узкую улицу, Москальков проторчал до позднего вечера на улице, попивая кофе, глядя на гуляющих людей, пытаясь вычислить, кто за ним приставлен.

Возвращаясь в номер, проходя мимо ресепшена, он не увидел Февре на посту, вместо него стояла немолодая дама, блондинка с кудряшками, напоминающая немецкую фрау, как изображение с иллюстраций немецких сказок.

Семен открыл настежь окно с видом на соседний дом с черепичной крышей и прислушался к негромким звукам, доносящимся с улицы, – голосам, звонку велосипеда, отдаленной музыке, вроде бы джазу. В Женеве не принято шуметь, хотя ночных развлечений тут хватает. Постоял у окна и сжевал пару шоколадок, положенных гостеприимными хозяевами гостиницы в качестве приветствия гостю. Жена утверждала, что Москальков уж чересчур увлекся местными шоколадками, кофе, какао, горячим шоколадом... Он отвергал эти гнусные инсинуации и утверждал, что это необходимо для усиленной работы мозга.

Вздохнув и отказавшись еще от одной шоколадки на сон грядущий, Семен лег спать. Едва коснулся головой невесомой, как облако, подушки в дверь постучали и подсунули записку на бланке отеля, написанную почерком Февре, хорошо знакомым Семену. «Спустись с небес на землю», – гласило послание. В этом весь Жюль. При постной физиономии он саркастического склада ума.

Семен влез в брюки и рубашку и прошелся по коридору до лестницы. В этом здании семнадцатого века, не так давно отремонтированном, лифт все же установили. Убедившись, что ни на лестнице, ни в коридоре никого нет, Москальков спустился в подвальное помещение. Прошел знакомой дорогой по чистенькому, но темноватому коридору почти до конца, мимо нескольких дверей, в одну из них постучал и зашел. Кафельный пол и металлические кухонные стеллажи блестели чистотой. Между стеллажами сидел на табуретке Жюль и ел пасту, громко и смачно всасывая макаронины.

– Садитесь, мой друг. Есть для вас кое-что. Вы везунчик. Хотите? – он показал глазами на серебряный клош, закрывающий блюдо на столе. – Тут только и можно поужинать спокойно. Вино есть. Fendant.

– Белое? Красные у вас, не в обиду будет сказано...

– Да, дрянь! Кислятина, – Жюль дотянулся до стеллажа, откуда взял два бокала и налил вина щедро в оба.

Под клошем оказались мелкие поджаренные окуни с жареной картошкой и соусом, блюдо Жюль явно припас для гостя. Отказываться Москальков не стал, пахло заманчиво, тем более он знал, что местные готовят окуня, старательно вытягивая пинцетом все кости, и от еды получаешь одно удовольствие, а не кости в язык и десны.

– Когда вы написали мне сегодня записку, я сразу подумал о старине Жане-Филиппе. Только он у нас самый старый официант и разговаривает на диалекте. Он работает в «Президенте Вилсоне» – это один из наиболее дорогих отелей. Там есть и королевский пентхаус, в котором даже президенты останавливаются. Но и стоит пентхаус по семьдесят тысяч евро за ночь. Семнадцатого мая Жан-Филиппе работал, он проверил по своему журналу дежурств. А потом припомнил тех важных господ. Американцы остановились, конечно, не в пентхаусе, но тоже тысяч по шесть за ночь. Пробыли они двое суток.

– Погодите, а старик когда их видел, когда те заселялись?

– Нет, он принес им в номер сок и кофе. Кто-то из них решил сразу расплатиться наличными, и Жан-Филиппе согласился. Не американцы конечно. Тем просто на счет расходы записывали. Жан-Филиппе получил хорошие чаевые. Все чин по чину.

– Там были только американцы?

– Нет, с ними за столом сидели еще трое. Он описал их внешность, я тут записал, – Жюль протянул Москалькову листок бумаги, а взамен получил конверт с деньгами.

Они выпили еще вина, чокнувшись бокалами, довольные друг другом.

– Да, кстати. У Жана-Филиппе зять работает в аэропорту. И в тот день прилетел частный самолет из Штатов. Зять утверждал, что самолет принадлежит ЦРУ. Хотя на нем нет, конечно, никаких специальных опознавательных знаков. Частный самолет из Америки. Он еще пошутил, что это американцы прилетели либо за деньгами в наши банки, либо указания нашему правительству давать.

– А те трое других, они не в отель Жана-Филиппе заселились?

– О если бы ему принадлежал отель! – засмеялся Жюль. – Нет, они пришли и ушли. К их разговорам он не прислушивался. Он знает только французский, да и при нем они перекинулись лишь парой слов.

– Что, в этом отеле часто такие важные иностранцы останавливаются?

– Чиновники разных государств, как правило, именно там и останавливаются. В отеле повышенная система безопасности, особенно, конечно, в пентхаузе.

– Это заметно, – хмыкнул Семен. – Они-то следят за безопасностью, но только есть общительный Жан-Филиппе. И слава богу!

Утром, едва рассвело, Москальков сел в машину с посольскими номерами и отправился обратно в Берн, чтобы переслать в Центр новые сведения и описание внешности пяти вершителей мировой политики, решающих вопросы войны и мира.

В ответ Центр намекнул, что если бы сложились благоприятные условия и удалось бы добыть запись с видеокамер аэропорта, где видно самолет ЦРУ и его пассажиров, то резидентура в Швейцарии оказала бы неоценимую услугу своему Отечеству. А предоставивший такую запись получит щедрое вознаграждение.

Озадаченный Москальков сомневался, что в принципе реально провернуть такую операцию по изъятию видеозаписи в чопорной и законопослушной Швейцарии. Но и он, и резидент понимали, что идея вызрела в Центре не на пустом месте, а в связи с упомянутым зятем Жана-Филиппе, работающим в Женевском аэропорту.

– Что же, мне снова ехать в короткий отпуск? И в ту же самую гостиницу? Не наведет это наших швейцарских друзей на определенный ход мыслей? – спросил Москальков у резидента.

– Вопрос правильный, но не своевременный. Раз просят, значит, надо попробовать. Жаль, ты не можешь связаться с Жюлем из Берна. А то, что в одной и той же гостинице... Но ты и раньше останавливался, а до сих пор за сотрудников отеля никто не взялся, – резидент призадумался. – Однако поступим иначе. Попросим посла усилить консульский отдел в Женеве.

– Но тогда я должен остановиться в консульстве. В служебной квартире. Кто будет в своем уме оплачивать рядовому сотруднику пятизвездный отель?

Резидент крякнул от наглости зама. Он каждый раз напоминал Москалькову, что тот мог завербовать человека в гостинице подешевле. Шутил не без задней мысли, ведь расходы в Швейцарии на работу резидентуры и так одни из самых дорогих, в силу того что страна недешевая.

– Поселишься в служебной квартире, а сходишь несколько раз столоваться, так уж и быть, в тот отель, – вздохнул резидент, оценивая предстоящие траты. – Только не слишком усердствуй. Садись-ка лучше на диету. Вот уж правда «неоценимая услуга Отечеству». Родину спасай, но про бухгалтерию не забывай.

– Се ля ви, – вздохнул Москальков.

Две недели он добросовестно отработал в консульском отделе. И ожидал ответа от Жюля, лишний раз стараясь не мелькать около отеля.

У них была договоренность, что в случае невозможности заселиться в отель Москальков обозначит свое присутствие для Жюля, проходя в ресторан через лобби отеля, хотя в ресторан можно попасть и с улицы. Невинно и без затей. Увидев своего куратора, Жюль через некоторое время заходил на кухню ресторана, куда приносили кожаные папки со счетами и деньгами от клиентов, а чаще с кредитными картами.

Обычно старые отели в Европе это семейный бизнес. Официантом в ресторанчике при гостинице работал внук Жюля. Дед нередко заглядывал на кухню перекусить и просто потрепаться с шеф-поваром, когда заканчивал работу. Из папки для денег можно было легко и незаметно взять из кармашка для кредиток послание, выглядевшее как старый чек этого же отеля, забытый в кармашке официантом.

В следующий раз, наведавшись в отель, Москальков не прошел через вестибюль, а просто окинул его взглядом, словно договорился здесь о встрече, но, не увидев того, кого искал, направился в ресторан, обогнув здание гостиницы.

За столиком он почитал сегодняшнюю цюрихскую газету на немецком, выпил кофе с пирожком со свиным паштетом, памятуя об избыточных расходах и жалея нервы резидента, но в то же время уважая женевскую выпечку.

Положив кредитную карточку в папку, Москальков дождался, чтобы папку с кредиткой и чеком вернули ему обратно. И он забрал чек, только не свой, из кармашка вместе с кредиткой.

Расшифровал он послание, уже вернувшись в Генконсульство, и приуныл. Жюль писал, что куратор хочет его подставить, раз предлагает такое. Но в итоге пообещал порешать вопрос за дополнительные финансовые вливания. И выкатил такую сумму, которую Москальков долго еще переживал как личную трагедию.

Через день Москальков снова заглянул в отель нарочно не в дежурство Жюля.

На ресепшене он напомнил девушке, что останавливался в их отеле пару недель назад, когда приезжал сюда в отпуск. Она его, разумеется, помнила. Он ведь нередко здесь гостил.

Москальков попросил сообщить ему, если кто-нибудь пришлет по почте письмо на его имя, дескать, он сообщал друзьям этот адрес, так как думал, что отпуск продлится дольше, но, увы, вызвали на работу. Он оставил рабочий номер Генконсульства, понимая, что звонить никто не будет. Зато записку с его номером телефона и именем положат на виду на ресепшене. И это станет сигналом для Жюля, что сумма одобрена и ее заплатят в срок.

Теперь предстояло ждать и прогуливаться по набережной, где Жюль оставит со дня на день парольный знак на одном из камней около парапета. После этого можно забирать посылку из тайника.

Когда Москальков увидел парольный знак, ему необходимо было оставить свой о готовности изъять содержимое тайника. Он проехал на машине вдоль озера и припарковался напротив бьющего почти на сто пятьдесят метров фонтана. Перешел дорогу и с полчаса, усевшись на плоский каменный невысокий парапет, любовался озером и фонтаном.

Фонтан Же д’о наводил его на мысль, что в Швейцарии тоже проблемы с водопроводом. Ничего красивого он в нем не находил, словно трубу прорвало. Хорошо хоть при сильном ветре фонтан отключают, а то получить бодрящий заряд озерной воды в физиономию нет никакого желания.

Через час, посетив кафе на набережной, чтобы подкрепиться очередной булочкой, Москальков в туалете над старинным бачком унитаза нашел крошечный сверток, приклеенный туда скотчем.

Флешка буквально жгла ему ляжку, пока он пил чай и доедал булочку, не чувствуя вкуса. Затем он добрался до Генконсульства. Пробыв для отвода глаз в Женеве еще до вечера следующего дня, он вернулся в Берн, отправив вализой флешку с видеозаписью из аэропорта. Что уж там Жюль сочинил для зятя своего приятеля Жана-Филиппе, Москальков и думать не хотел. Наверное, про любовника жены приятеля, которую хотел застукать с поличным, или что-то в том же духе... Главное, что деньги и в Швейцарии открывают запоры, кажущиеся невероятно сложными, как и везде.

17 мая 2019 года. Женева

Самолет, принадлежащий Центральному разведывательному управлению, заходил на посадку в Женевский международный аэропорт. С одной стороны взлетно-посадочной полосы Альпы с белоснежными вершинами, с другой – город и Леман, подернутый солнечной слепящей рябью.

Шелдон Говард из ЦРУ и высокопоставленный чин из Государственного департамента США Эйден Кингсман сидели друг напротив друга в широких кожаных креслах цвета слоновой кости. Разговор у них то возникал, то затухал во время долгого перелета. Кингсман попивал виски, чтобы унять аэрофобию. Толстяк боялся летать, что забавляло Шелдона, и злился из-за необходимости снова встречаться и уговаривать турок.

– Эти хабиби ненадежные! – говорил он, вальяжно развалившись в кресле и прокручивая стаканчик с виски на полированном подлокотнике. Лед постукивал о стекло. – Мы из-за них оттягивали уход из Сирии, чтобы русские не заняли наше место. А сколько лет уже кормим этих дармоедов курдов!

– Хабиби – это арабы, – уточнил цэрэушник.

– Они для меня все на одно лицо, что курды, что арабы, что турки. Нигеры, как и наши, только чуть посветлее, но такие же дикие.

Дипломат Кингсман – республиканец. У него задача одна – увести американские войска побыстрее домой, чтобы готовиться к выборам в следующем году со спокойной душой, деньги налогоплательщиков не будут расходоваться на амбиции горстки людей во властных структурах, ведь обычным американцам ни тепло ни холодно от осознания, что их военные несут диким племенам на Среднем Востоке цивилизацию и демократию.

О сговоре с турками в Штатах знали единицы – в ЦРУ и Госдепе. Сам Шелдон ратовал за решительные действия в Сирии с самого начала. Он жаждал иракского варианта: с бомбежками и введением еще большего военного контингента – только так можно получить неограниченный доступ к нефти, а не то шаткое положение, которое они имеют на данный момент. Сирия с помощью россиян начинает набираться сил, пытается возвысить голос. Диверсии на тех базах, что поближе к нефтяным вышкам, будут американцам обеспечены. А если Сирия и вовсе решится на прямое противодействие коалиции, когда за спиной маячит Россия, поигрывая мускулами, держа на плече новейшее оружие?

«Толку от этого типа не будет», – решил Шелдон, глядя на Кингсмана. Этот уже второй переговорщик на встречах с турками. В прошлый раз четыре года назад Шелдон сопровождал другого дипломата.

Тот был потолковее и весьма удачно, по мнению Шелдона, исподволь подвел турка к идее решительно поставить Россию на место. «Сбить пару самолетов, поостерегутся там летать, высматривать, какие колонны и куда идут». «А если ответят?» – у турка загорелись глаза – соблазн ведь слишком велик. «Риски всегда есть, но ведь и ставки высоки. Вряд ли они ответят. Почувствуют вашу силу, отступятся. В конце концов, это ваши земли, вы не просто соседи с Сирией, там живут туркоманы, не так ли?»

Шелдон тогда понимал, что это удачное сталкивание лбами турок и русских им в любом случае на пользу. Нельзя допустить сближения. Надо чтобы турки оказались в изоляции и снова кинулись в объятия НАТО и американцев. А то они нашли себе синекуру в получении нефти и артефактов из Сирии и вроде как этим утешились. А на полномасштабные действия их подвигнуть слишком сложно. Для русских разбитый самолет – комариный укус, однако при их патологическом патриотизме и умении раздувать из мухи слона заварушка выйдет знатная.

– Нам необходимо подтолкнуть турок к решительным действиям, – витийствовал Кингсман. – Но давить не стоит. Они этого не выносят. Я консультировался с нашим специалистом по туркам. Он говорит, что педалировать ни в коем случае нельзя.

– Это все хорошо, однако не забывайте о третьей стороне наших переговоров. У израильтян свои интересы. Турки им тоже под боком не слишком-то нужны. Тут важно дать им понять, что мы будем контролировать турок и не допустим их дальнейшего продвижения, – поморщился Шелдон, подтянув галстук, узел которого распустил во время полета.

Он сам является специалистом по Среднему Востоку, и по туркам в особенности, и ему неприятными и унизительными показались слова Кингсмана. «С кем там этот болван мог советоваться? К тому же все надо держать в глубокой тайне», – подумал Шелдон, ставший одним из создателей плана тогда, когда ни Америка, ни уж тем более Россия еще не зашли в Сирию и все было зыбко и неясно.

Шелдон проявил удивительную прозорливость в 2011 году, когда только поднялась муть вокруг Сирии с помощью американцев, катарцев, турок и израильтян. Уже к тому времени американцы довольно крепко осели в Ираке, оттуда проводили тщательную разведку на территории Сирии и некоторых других стран, готовили боевиков и тренировали силы, способные противостоять нынешней сирийской власти. Вели исподволь пропагандистскую работу через телевизионные каналы Ирака и арабоязычные радиостанции.

Так же, как когда-то действовали в Советском Союзе. Агенты влияния, вбросы информации в прессу о том, что власти Сирии осуществляют гонения на национальные меньшинства, масса политических заключенных, тирания, в тюрьмах пытки, инфляция скоро накроет всю страну, чиновники воруют поголовно. В тогда еще благополучной стране даже поверили. Стали коситься сосед-араб на соседа ассирийца или турка. И все в таком русле.

– В каком плане «контролировать»? – зацепился за слова Кингсман. – Мы не будет тратить на это ни цента!

– В том-то и дело, что нам и не придется, – усмехнулся цэрэушник. – Мы только посулим контроль. А сами благополучно забудем о проблеме. Пусть там варятся в собственном соку.

Кингсман с облегчением кивнул и понимающе улыбнулся.

– А когда турки уже окажутся на наших базах, займут в том числе авиабазу в Аль-Кулаибе, посадят там свои самолеты, уже будет поздно размахивать руками. Израильтяне знают упрямство турок и в лобовую с ними не пойдут. Если между ними начнется война, то сложно предсказать последствия. Да и турки с евреями ссориться не станут. Во всяком случае, пока Израиль из тени дирижирует на Среднем Востоке, и не только там, как мы с вами знаем. Они еле-еле наладили отношения после истории с «Флотилией свободы», дулись друг на друга года четыре. Из-за этого прерывались и наши совместные переговоры по данному вопросу.

Они переглянулись понимающе. У Кингсмана у самого предки евреи.

– А что они тогда спутались с этой «флотилией»? Так уж туркам дороги арабы в секторе Газа? Вы же вели к тому времени переговоры, почему допустили эти действия турок?

– Это инициатива Доктора. Он только пришел на должность директора. Ему необходимо было проявить себя, зарекомендовать решительным человеком, готовым отстаивать не только права братьев по вере, но и распространить влияние на весь Средний Восток, стремясь возродить Османскую империю.

Шелдон умолчал, что и тогда американцы приложили к этому руку. Предшественник Кингсмана из Госдепа, участвовавший в переговорах 2011, а затем 2015 годов – консерватор, как и те, чьи интересы он представлял. В тот период он считал, что необходимо проучить Израиль, чересчур зарвавшийся. Это было стремление вырваться из-под опеки Израиля, но таких чудиков в США единицы, и вскоре их поставили на место.

Турция приветствовала позицию «проучить Израиль», особенно после того, как замглавы МИДа Израиля в Иерусалиме не пожал руку турецкому послу и усадил его в низкое кресло, ниже, чем стулья, на которых сидели израильские дипломаты. При этом на стол даже не выставили флаг Турции, как принято во время подобных встреч. А вызвали турка по поводу шедшего по турецкому телевидению антиизраильского сериала.

– А нам нужна эта империя? – Кингсман мельком глянул в иллюминатор и потянулся к пиджаку, висевшему на плечиках за спинкой сиденья.

– Нам нужен на всех этих землях один хозяин. И, само собой, не Россия. Турция на данном этапе самый подходящий кандидат. Она в НАТО, у нас есть рычаги влияния.

– Они легко выйдут из-под контроля, к тому же это их сближение с Россией... – засомневался республиканец.

– Это внешнее. Всего лишь политика. Она не связана с делом. Кому, как не нам, с вами знать, как это делается. Вот хоть в случае с курдами. Мы им тоже много чего наобещали, но разве мы собираемся выполнять обязательства?

Они засмеялись.

– Вы давно были в Швейцарии? – спросил Шелдон, чтобы отвлечь напрягшегося чиновника – самолет снизился и собирался с минуты на минуту приземлиться.

– Несколько лет назад. Не люблю летать. А что, тут разве что-то изменилось?

Они снова рассмеялись. Нет, в Швейцарии все было так, как и тридцать, и сорок лет назад, и во времена Второй мировой войны, когда швейцарцы упорно держали нейтралитет.

Из новых примет времени только компьютерные технологии, шикарные автомобили, но все это как-то не бросается в глаза ни в Берне, ни в Женеве, ни в Лозанне, ни в Люцерне. Разве что в Давосе...

У местных хватает ума не превращать старинные дома, улицы в новоделы, оснащенные по последнему слову техники, хотя они как раз так у них оснащены. Но все это не бросается в глаза, устроено деликатно, ненавязчиво и позволяет отдохнуть от суеты. Поэтому Шелдон и любил Швейцарию, отдыхая здесь от американской круговерти: людей, зарабатывания денег, машин, чиновников, которые там на каждом шагу, и любой из них думает только о карьере и снова о деньгах.

Шелдон не был исключением, и он тоже думал о деньгах, хотя бы потому, что хотел летать по миру не только за казенный счет, но и с семьей.

В аэропорту их ожидала пригнанная заранее и оставленная на стоянке машина женевской миссии США.

Местная контрразведка сейчас, после успешной операции с английским отравлением, тревожила русских, и Шелдон не опасался, что возьмутся за них. Тем более сильно влияние ЦРУ на швейцарские спецслужбы. Опасаться стоило французов, они тут работают более активно и агрессивно.

За руль сел Шелдон. Он подумал, что на узких улицах Женевы черный джип «Инфинити» – это слишком громоздко, но вел его с удовольствием. Машина как комфортабельный танк. На таких Шелдон ездил будучи молодым оперативником и казался самому себе крутым парнем.

Сейчас, когда он забрался в такие дебри политики, когда мог вершить судьбы пусть небольших, но государств, он уже не считал себя крутым, скорее усталым и беспринципным, но, однако, в положительном смысле, насколько вообще беспринципность может быть положительной.

Увидев сверкающий отель President Wilson, как сошедшую с Монблана прозрачную льдину, Шелдон подумал с долей зависти: «Вот как живут люди с «Туманного дна»[24]. Шикуют».

У него была информация, что президент хочет в следующем году урезать бюджет Госдепа на двадцать три процента, что-то около десяти миллионов долларов, хотя им все равно хватит и на операции в других странах – хотя бы в Венесуэле, и на такие гостиницы.

В этом отеле на набережной королевский пентхаус Кингсман не заказывал, но два номера по пять тысяч евро за две ночи тоже неплохо.

Встречу решили провести в номере Кингсмана. Там в комнате с панорамными окнами с видами на Женевское озеро и Альпы стоял удобный для переговоров деревянный сервированный стол с рюмками цветного стекла и белыми орхидеями в вазонах по центру.

Шелдон уселся в углу комнаты в полукруглом кресле, посматривал на нервно прохаживающегося вдоль окон Кингсмана и подумал, забавляясь, что Кингсман рискует получить пулю в лоб от снайпера, если бы за ними сейчас охотились. Но предлагать ему сесть не стал. Формально старшим являлся именно Кингсман. И Шелдон предпочитал не раздражать «шефа» по мелочам, чтобы тот был податливее во время беседы.

Сперва появились израильтяне. Оба смуглые, коренастые. Зерах Яглом более утонченный и более гаденький тип по сравнению с моссадовцем Ади Леви. Цэрээушник считал, что фамилия эта – оперативный псевдоним и не собирался обременять себя лишней информацией.

Они общались, избегая имен, потому что разговор шел под запись. Турка называли Зам, Зераха – Эксперт, Ади – Представитель, Кингсмана – Оратор, хотя он впервые участвовал в переговорах, но это наименование ему перешло от предыдущего госдеповца. А Шелдону еще в ходе самой первой встречи полушутя присвоили имя Спорщик.

Начался непринужденный треп. Словно собрались парни в раздевалке. Турок чуть запаздывал, демонстрируя, что не слишком-то он и рвется участвовать в этом мероприятии, когда четверо возомнивших о себе чрезмерно много возьмутся убеждать его втянуть Турцию в очередную военную операцию. И ладно если бы это зависело только от Зама. Но ему предстояло уговорить еще Директора, который уже начал отступать от ранее достигнутых договоренностей.

Директор избегал встреч, и у его американских кураторов все чаще возникали вопросы, не действовал ли он изначально злонамеренно, подставившись под их вербовку, раз теперь не слишком боится угрозы огласки – то единственное, чем они могли на него повлиять. Отношения с ним цэрэушники заморозили на неопределенный срок, а на встречи пятерки Директор посылал своего зама, все же не отказываясь от контакта в рамках договоренностей 2011 года.

Турок вошел, кивнув всем присутствующим разом, и присел к столу с видом человека, который заглянул на минутку и спешит по своим очень важным делам. Его ноздри чуть вздрагивали, как у скакуна. То ли он запыхался, потому что все же не намеревался опоздать, то ли волновался и злился, предчувствуя, как на него сейчас будут давить и что новый Оратор припрятал в рукаве какую-нибудь подлую крапленую карту.

В прошлую встречу неуверенность турок, их нежелание начинать преждевременную операцию в Сирии привело к мятежу в стране. Сорвать американский план туркам удалось, только пригрозив ликвидировать базу «Инджерлик», а компромиссным соглашением стало возвращение к переговорам через некоторое время.

«Некоторое время» растянулось на три года, и теперь наступил, по мнению Госдепа, крайний срок и самый благоприятный момент для реализации давнего плана.

– У нас новый Оратор, – представил госдеповца Шелдон, – но вы и так успели это заметить. Мы приветствуем наших друзей и партнеров. И я бы сказал, переполняет гордость от сознания, что наше с вами общее предприятие живет и все еще актуально. А точнее, оно сейчас актуально как никогда. Пришел час Х.

– Мы готовы уйти с баз и подготовить их для наших турецких партнеров по НАТО, – взял слово Оратор. – Я считаю, что нам нет смысла ходить вокруг да около. Как успели убедиться Эксперт и Представитель в ходе операций «Щит Евфрата» и «Оливковая ветвь», угрозы для них никакой нет. Так и в данном случае мы гарантируем, что проблем не возникнет.

– Нас беспокоит, что ваши укрепленные базы перейдут к ним в руки без нашего контроля. Где гарантия, что вы не оставите там все вооружение, и вопрос в том, какое там вооружение? Не такое же, как на базе «Инджерлик»? Плюс самолеты, вертолеты, – оглянувшись на Эксперта, сказал Представитель. – Мы бы хотели иметь возможность проинспектировать, посетить в первые же дни все точки.

У Зама дернулся кадык от унизительного тона Представителя и в то же время от предвкушения. А вдруг американцы и правда бросят с барского плеча пару самолетов и вооружение по мелочи? Что им стоит? Турки ведь и деньги потеряют во время военной операции, и технику, и живую силу. Курды им крови попьют. Легко не дадутся.

– Разумеется, и речи об этом нет, – отрезал Оратор. – Такие траты не входят в наш бюджет. Ничего оставлять мы не намерены. Достаточно того, что мы оставим вам хорошо укрепленные базы и курдов, – он белозубо улыбнулся турку.

Зам отвернулся. Он не принимал снисходительного тона от неверного. Вера и традиционное воспитание были сильнее его и сильнее основ дипломатии, полученных им в университете Билькент, и специфики спецслужб, освоенной в процессе многолетней работы.

То, что ему пытались внушить американские преподаватели в Билькенте, вызывало у него глухое раздражение и противоречивые чувства. Но он смирял свой норов, чтобы добиться успеха в карьере, смекнув, что никуда теперь не продвинешься без американских идей, которые внедрялись в Турцию через такое вот обучение, телевизионные программы, кино, газеты. Надо соответствовать.

Он добился больших успехов, дослужившись до заместителя директора MIT. И снова уткнулся в американцев – хозяев жизни, которые ему, прошедшему трудный путь, указывали, как себя вести.

Шелдон решил смягчить формулировки, тем более он был здесь наиболее информированным человеком, в том числе и в плане «начинки» передаваемых туркам баз.

– Уважаемый Зам, наш Оратор не совсем точен, – он успокаивающе взглянул на возмущенного госдеповца. – Мы оставим вам и кое-что из техники, и склады с боеприпасами.

«Списанными», – мысленно добавил он. – А то, что будет поновее, за то мы спросим турок позже. Бесплатно они ничего не получат. Дешевле бросить, чем транспортировать».

– И все-таки, что насчет инспектирования баз, без затяжек, без проволочек, вы понимаете, о чем я? – спросил Представитель. – Мы не мешаем, но в то же время должны лично убедиться.

– Вы нам не доверяете? – повернул к нему Оратор свой массивный влиятельный организм.

– Ну как вам сказать? Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. Вам-то мы, может, и доверяем. А вот... – он покосился на Зама и умолк.

У турка от ярости загар волной бледности словно смыло с лица. Он вскочил и хотел было выбежать из номера, однако его остановил Шелдон:

– Я всех попрошу оставаться в рамках приличий. Вопрос мы решаем серьезный. Вам, Представитель, хочется, чтобы освободившиеся базы и территории заняли иранцы или русские? Или, может, нравится, что курды создали свое образование и вот-вот начнут выстраивать свою особую политику в этом регионе, захотят расширяться, поглядят в сторону Голанских высот, чтобы порешать водные вопросы, стоящие остро в Сирии? Для Зама и его страны курды – вопрос давно назревший, наболевший и перезревший. Плод падает им в руки, и пускай они решат свои территориальные и национальные проблемы сейчас, нежели тогда, когда курды окрепнут после боев с ИГ и начнут поглядывать в сторону турецкой границы, привлекут, чего доброго, иранских курдов для усиления, я уж не говорю про иракских и РПК, которые обязательно слезут с гор при малейшей заварушке. По всему выходит, что никого из присутствующих нынешнее положение не устраивает. Изменения грядут, и надо их проконтролировать, а не пускать на самотек. Нам вот-вот придет приказ сворачиваться и уходить. Столько потрачено сил и денег, чтобы закрепиться в Сирии, а предвыборная кутерьма выбивает из-под наших стараний табурет, и все повиснет в воздухе, а то и прикажет долго жить.

Турок, нервно подергивая плечами, вернулся за стол.

– А что с Гюленом? Мы уже давно просим депортировать его в Турцию.

Оратор призадумался, переглянулся с Шелдоном, и тот взял на себя инициативу снова:

– Мы же договорились, что в рамках наших встреч обсуждаем только проблемы Сирии и не касаемся внутренних и внешнеполитических вопросов наших стран.

– Нам бы крайне не хотелось, чтобы вы совершали необдуманные поступки, вступив с курдами в прямой контакт, – заметил Оратор, подливая масла в огонь.

– Что вы подразумеваете под «необдуманными поступками»? – сквозь зубы процедил Зам. – Мы влезем в большие траты, притом, что благодаря вашей политике последних лет у нас инфляция прыгает выше минаретов Голубой мечети. И чем мы оправдаем операцию перед населением, кроме как решением курдского вопроса?

– Нежелательно, если ваше решение курдского вопроса станут называть зверствами и геноцидом. – Игнорируя пыхтящего от возмущения турка, Оратор продолжил: – А кроме того, нам не нравится, что вы усиливаете вашу связь с Россией.

– А нам, к примеру, не нравится, что вы за две недели до нашей нынешней встречи организуете конгресс и пытаетесь примирить сирийские власти и это раковое курдское образование у нас на границе.

– Это очевидно, уважаемый Зам! – вмешался Шелдон, видя, что Оратор борзеет и турок вот-вот найдет очередной повод отказаться или оттянуть решение проблемы. – Мы готовим почву. Во-первых, наши рекомендации для сирийской власти как красная тряпка для быка, а во-вторых, успокаиваем курдов, чтобы они до последнего не верили своим глазам, когда увидят перед своим носом турецкие флаги, полощущие на ветру.

– И все таки именно сейчас, – проворчал турок. – Это же намеренная демонстрация неуважения. Вы призываете сирийцев признать курдскую администрацию на северо-востоке, воспринимать их всерьез, договариваться с ними. О чем можно договариваться с террористами?

– А вы, вместо того чтобы выполнить обязательства, натравливаете на курдов вашу протурецкую Сирийскую национальную армию. Пытались прорвать оборону около Тель-Рифаата, – не удержался Представитель. – Вместо того чтобы решить вопрос кардинально. А что касается этого конгресса, согласен с коллегой, это можно назвать убаюкиванием. Пусть YPG считают, что свято блюдут их интересы. Это для того, чтобы они раньше времени не впадали в панику. В надежде на светлое будущее под покровительством людей Оратора они не будут искать других спонсоров и покровителей, скажем, в лице того же сирийского правительства или российских сил.

– Мы их отвлекали, оттягивали от ваших границ все эти годы, давали деньги им на войну против ИГ, их это устраивало и вас. А мы надеялись на перспективу нашего сотрудничества и работали на перспективу, памятуя о договоренностях почти десятилетней давности.

Оратор заскучал. Он в отличие от Шелдона не видел никаких перспектив общения с турками. Ни с турками, ни с курдами, ни с арабами. Для госдеповца все они дикие племена, бедуины, блуждающие по своим пустынным землям, к несчастью, переполненным нефтью... А если их выдернуть с привычной почвы, они к тому же довольно агрессивны, а поскольку в большинстве своем малообразованны, то их легко настроить на любой лад, особенно если добавить в уговоры толику патриотизма и лозунги борьбы за веру. Срабатывает железно. Особенно при свержении правительств, неугодных Штатам, не желающих делиться нефтью и газом.

Израильтяне, как всегда в переговорах, все больше отмалчивались. Никогда не перегружали ситуацию излишними требованиями, но все, что озвучивали, они не просили, а требовали, последовательно и упрямо. И почти всегда добивались своего.

Однако цепкий Шелдон, к удивлению Кингсмана, продолжал раскачивать турка, где лестью, а где намеками на угрозы. У госдеповца создалось впечатление, что прозвище Спорщик Шелдон получил не случайно. Он дырку в голове просверлит и высосет мозг через коктейльную трубочку.

Уже через полчаса разговоров Кингсман, придремавший под монотонные взаимные претензии турка и Шелдона, вдруг обнаружил, что они уже смеются и чокаются соком.

– Через три месяца начнем, – решил Шелдон. – Плюс-минус месяц. Мы сверим часы уже ближе к делу. Завтра ваш священный праздник Рамадан. Мы сделаем вам небольшой презент. Не так ли, Оратор?

– Да-да, – подавил зевок Кингсман. – У нас запланированы кое-какие мероприятия. Мой коллега завтра сделает заявление о нарушении сирийскими властями режима прекращения огня в зоне Идлиба с применением химоружия.

Шелдон переглянулся с Зерахом. Эксперт кивнул. Они не так давно уже обсуждали необходимость воспользоваться снова услугами «Белых касок» для очередного химического мероприятия, вкупе с «Джебхат ан-Нусрой».

– Вам бы стоило несколько ослабить давление в Идлибе и сосредоточиться на нашей общей задаче, – вдруг проснулся Представитель, обращаясь к турку. – Ваша «Аль-Джебхат аш-Шамия»[25] продвинулись к Идлибу. Вы там завязнете и не выполните наши договоренности к августу.

– Выполним, не волнуйтесь, – поднял в примирительном жесте руки турок. – Мы люди слова.

Все остальные, сидящие за этим столом, на полировке которого отражалось заходящее над Женевским озером солнце, не поверили турку. Однако все кивали и улыбались.

Октябрь 2019 г. Москва

Егоров страдал уже несколько месяцев без тренировок по стрельбе. Он только последние недели две обнаружил, что при отдаче не болит лопатка. И, что называется, дорвался. В любую свободную минуту торчал в тире.

К тому же почти месяц не выходил на связь курд, и это тревожило, и придавало Васе пылкости в стрельбе. Если курд молчит, что это может означать? Предательство? Или его раскрыли и либо держат взаперти, либо уничтожили? Может, погиб в бою?

Запрос агенту из «Белых касок» ничего не дал. Тот сейчас работал в другом районе Сирии, и не было повода у него съездить навестить курда.

За то время, что прошло после вербовки, Егоров успел встретить в Москве семью курда и отвезти Акчан и детей на конспиративную квартиру. Их обеспечили всем необходимым, а главное, предоставили возможность передать весточку Салару, и он ответил ей, пока еще был на связи.

Василий отвозил курдянке ответ, но, посмотрев в ее черные грустные глаза, понял, что она не верит, считает ответ подделкой. Тогда в следующий раз пришлось просить связного получить у Салара письмо, написанное собственноручно, и прислать фотографию с любой газетой, на которой видна актуальная дата. Это Акчан немного успокоило, и она позволила присылать ей и детям репетитора по русскому языку, хотя до того отказывалась.

Руководство приняло решение адаптировать ее и детей к жизни в России, поскольку о возвращении речи быть не могло. Да и сам Салар просил оставить их в России. Сюда же через полтора месяца прибыл и дядя Карван.

Его доставили с базы РПК сперва в Эрбиль, а оттуда под другим паспортом он с сопровождающим прилетел в Россию. Правда, без приключений не обошлось. Дядюшка пару раз порывался сбежать. Пришлось в конце концов вколоть ему препарат, от которого он присмирел и выглядел как человек, страдающий от гипертонического криза.

Когда понял, что летит в Россию, притих, но разговаривать с контрразведчиками отказывался. Сперва Карван решил, что его арестовали, однако, когда курда перевезли к Акчан и детям, он сменил гнев на милость.

Говорить о жизнедеятельности РПК он все равно не стал, но молодой оперативник, находившийся с курдами, с облегчением сообщил, что «этот дед хотя бы перестал дымиться как старый, недовольный жизнью дракон». До этого он курил столько, что жена оперативника заподозрила, выветривая на балконе его костюм и куртку, что муж посещает притон.

Егоров отслеживал в августе информацию из Турции и Сирии, памятуя о сроках, обозначенных переговорщиками в Женеве. Но только к пятому августу началось какое-то движение в стане Анкары.

Туда прибыли американцы и начали вести пространные переговоры, в результате которых создали центр совместных операций, чтобы организовать буферную зону на головах у курдов. Зачем им вообще дополнительные центры и договоренности, если они и так союзники по НАТО и могут решать все эти вопросы в рамках Северо-атлантического альянса? А для того чтобы не привлекать для обсуждения других участников альянса, которые заведомо против подобных действий. Зачем буча в прессе со стороны Европы, если можно ее избежать таким примитивным способом – договоренности вне рамок НАТО.

Коммюнике переговоров гласило, что речь идет о сорока километрах вглубь Сирии. Мнение арабов на этот счет спрашивать, разумеется, никто не планировал. И снова американцы заявили, что будут поддерживать курдов, тем самым успокаивая их, путая, сбивая с верного курса.

Хотя Россия, уже зная о сепаратных переговорах, семафорила YPG, что пора бы, ребята, прийти на поклон к сирийским властям. Те вас, конечно, не приласкают, однако примут блудного сына. Но курды упрямствовали.

А тем временем после августовских переговоров в Анкаре турки заявили во всеуслышание, что подготовка к военной операции на севере Сирии почти завершена.

Вася в один из дней снова забрался в тир в обеденный перерыв, но его выдернул оттуда встревоженный Говоров. Несмотря на довольно теплую осень, он прибежал за напарником в куртке, завернувшись в шарф до ушей.

– Шеф зовет, срочно! – прогудел он через шарф. – Срочно! – добавил он страшным голосом, заметив, что Василий вознамерился дострелять обойму.

...Ермилов выглядел взволнованным. Увидев майора, он даже не стал привычно отчитывать за то, что тот торчит в тире.

– Турки начали операцию «Источник мира». Бомбят приграничные города. Вчера еще пришло сообщение от Салара об этом. Жив курилка!

Василий, не дожидаясь разрешения, в растерянности плюхнулся на стул.

– Как же? Мы же передали все сведения на этот счет.

– Всему свое время, – не слишком уверенно сказал Ермилов. – Дипломаты должны теперь подключиться. А ты что хотел, чтобы они предъявили факты о сепаратных переговорах до того, как началась операция? Нам могли ответить: да мало ли кто там о чем договаривался. Статус-кво соблюдается. Все на своих местах. А теперь уже по факту другой разговор пойдет.

– Курдов успеют перебить... – скривился Василий. – Как бы наш там не пострадал.

– Им раньше надо было думать, с кем связываться, кого брать в покровители. А как тебе названьице операции в американском стиле?

– Нам тоже надо так. Скажем «Березовая ветвь», в том смысле что всыпать им березовой каши, и вся недолга.

За остальными событиями с девятого по четырнадцатое октября несколько человек в доме два, кто был в курсе весенних событий и сговора США и Турции, наблюдали по новостям, только догадываясь, что остается за кулисами внешних реакций той или иной страны, всплывающих мутными айсбергами на поверхности общего беспокойства.

В Европе вообще не понимали, что там делят американцы, турки и русские, но на всякий случай дружно возмущались действиями Анкары, как эхо повторяя выступления американцев по данным вопросам. Европейцы напоминали зрителей на теннисном матче, которые едва успевают уследить за быстрым мячом, перелетающим через сетку от одного мощного игрока к другому. Вправо-влево, вправо-влево...

Американцы формально дали согласие на операцию, вывели из района боевых действий своих людей, но вдруг начали твердить, что все это «плохая идея»...

Как помнил Егоров, такое развитие событий обсуждалось и утверждалось заговорщиками в Женеве, чему доказательством служила аудиозапись, да и раньше, в Вене и Риме. Места встреч Егорову удалось установить неимоверными усилиями, перелопатив горы информации, воспользовавшись феноменальной памятью Говорова, по косвенным сведениям о перемещениях по миру госдеповца, Шелдона, Яглома и других.

Одобрить, затем пожурить, а дело-то будет сделано. США со своим «неодобрением» в стороне, а базы заняты турками. Однако что-то у турок пошло не так...

Полетели наши дипломаты в Турцию, начались интенсивные телефонные переговоры, а затем, как догадывался Егоров, состоялся звонок одного верховного руководителя другому, решивший исход дела. Шах и мат.

За три дня курдам удалось осознать, что земля горит в прямом смысле под ногами. Помчались договариваться с ненавистными сирийскими властями. И тут без нашей помощи не обошлось. Зная, что вопрос решится так или иначе мирно благодаря собранным российскими военными контрразведчиками фактам, все же не стали курдов успокаивать, а напротив, подтолкнули к переговорам с властью. Как увещевали сирийцев, отказывающихся поначалу защищать предателей, сказать сложно. Наверное, объяснили, что их обиды лучше отложить куда подальше. А то пока они будут обиженно сопеть, турки под шумок займут все ключевые позиции на севере, и базы в том числе, и тогда их долбежкой не выбьешь.

Намек поняли, и арабы метнулись на всех парах на север в воскресенье, а в понедельник заняли несколько подконтрольных YPG городов.

Увидев решительно настроенных сирийцев в бинокль, руководитель Турции вдруг начал утверждать, что Манбидж с самого начала собирался передать «его настоящим арабским хозяевам».

В какой момент состоялся судьбоносный разговор двух верховных, когда удалось России выложить козыри на стол, история умалчивает.

Однако уже в среду пятнадцатого октября американцы, оставившие базы сперва целыми и невредимыми, вдруг в панике и спешке начали бомбить их, в том числе и собственную базу около бывшего цементного завода в провинции Ракка.

Как высказались официальные американские представители по этому поводу: «Такой сценарий применяется в случае крайне неблагоприятных обстоятельств». Что могло заставить рачительных американцев разбомбить собственную технику, склады боеприпасов? Информация, полученная ими от Зама, что дело провалено, русские предъявили разоблачительные материалы и пообещали их обнародовать, если турецкие вооруженные силы попробуют занять базы.

Американцы спешно эвакуировали и другие базы, которые ранее, видимо, не планировали оставлять туркам. В провинции Хасака они уничтожили на базе и взлетно-посадочную полосу. Сжигали мосты американцы.

Уже во вторник сирийцы зашли на базу в Манбидже. На следующий день, когда американцы отбомбились, уничтожая матчасть, предназначенную туркам, сирийцы заняли и остальные базы. Хотя об этом Василий узнал позже и практически при непосредственном участии...

Еще четырнадцатого октября Ермилов вызвал Василия и с довольным лицом загадочно спросил:

– И чего мы сидим, кого ждем?

Вася оглянулся, подумав, что позади него на диване в кабинете еще кто-то сидит.

– Я к тебе обращаюсь, – забавлялся Ермилов. – Бери свой тревожный чемоданчик и чеши-ка ты, Василий Стефанович, на аэродром «Чкаловский». Нам нужны свои глаза на тех базах. Саперы все уже проверили. Надо все прошерстить до сирийцев. Там есть наши ребята, но мне хотелось бы понять, куда во всей этой кутерьме делся наш Салар. Ведь по американскому плану он должен был оставаться на одной из баз с группой курдов.

– А турки нас бомбить не начнут? – Василий пошевелил лопаткой. – У меня, конечно, есть вторая лопатка. Но они мне обе одинаково дороги.

– Так ты не высовывайся из окопа, – пошутил Ермилов. – Насколько мне известно, там все фактически закончилось. Ты же догадываешься, какие страсти кипят в том котле, отдельные взбулькивания еще будут происходить, да и турки в силу национальных черт вряд ли в состоянии резко выплюнуть овцу из пасти тогда, когда уже вовсю выделяется желудочный сок. И все-таки. Выплюнут. День-два, и все заглохнет, а далее придут к совместному с Россией решению, удобоваримому для турок, чтобы им сохранить лицо. Но все же ты там поаккуратнее. Твое представление к медали подписали, и мне надо, чтобы тебя наградили в добром здравии.

– Медали? – переспросил Василий. – Какой медали?

– «За отвагу». Это за твои стрелковые умения, проявленные там, в Сирии. У тебя ведь первая госнаграда? Поздравляю, – Ермилов пожал руку смутившегося Василия.

Октябрь 2019 года. Сирия

По дороге в «Чкаловский», Егоров попросил водителя завезти его домой, где оставил записку Виктории. К ПМ, который получил на работе, добавил еще «Беретту» из домашнего сейфа. Снайперская винтовка хранилась на службе, но ее он решил не тащить.

Василий сберег куртку, подаренную ему спецназовцем весной после ранения, и теперь щеголял в ней и в потертых штанах, доставшихся от Горюнова. Выглядел бывалым бойцом. Выехали из Хмеймима на рассвете, еще затемно. Егорова подвезли на бронированной машине военной полиции на самую разбитую американцами авиабазу в Аль-Кулаибе. Он выбрал ее не из-за того, что хотел поглазеть на разрушения, а потому что именно здесь должен был оставаться Салар с несколькими курдами, участь которых решили бы турки.

Передумал ли Салар в последний момент? Может, бежал вместе с американцами, догадываясь, что планам турок не суждено сбыться? Указания на этот счет Центр ему не давал, предложили действовать на свое усмотрение. По ситуации.

Василий обошел воронку во дворе базы.

– Эй, товарищ... – кричавший и не мог разглядеть на плечах Егорова звездочки на отсутствующих погонах. Но поскольку вид у Василия авторитетный, а тут случайные люди по базе не ходят, кричавший сапер с щупом и металлоискателем в руках добавил на свое усмотрение: – Полковник! Туда не ходите, мы там еще не все проверили.

Он указывал на один из уцелевших ангаров. Егоров обогнул его, пройдя по периметру.

Октябрьское солнце припекало и слепило глаза. И хоть Василий надел солнцезащитные очки, он не сразу углядел силуэты в камуфляже, стоящие у одного из ангаров. Свернув в тень, где зрение чуть восстановилось, Егоров рассмотрел, что там довольно представительная компания военных. Они смотрят куда-то вниз и явно крепко озадачены.

Одна из фигур показалась смутно знакомой. Затем еще одна.

– Эй, Василь, это ты там, что ли? – окликнул его хрипловатый голос от группы офицеров.

– Ну конечно, Горюнов, – проворчал Егоров себе под нос, – кому бы тут еще быть впереди всех. И Зоров, похоже.

Они пожали друг другу руки, когда Горюнов, отделившись от группы военных, приблизился. Зоров, с кислой физиономией стоящий в стороне, только взмахнул рукой в приветственном жесте.

– Что там? – Василий видел по их лицам, что находка неприятная. – Заминировали?

– Курды, – негромко пояснил Горюнов.

Привычной ироничности полковника как не бывало, и Василий уже скоро понял, отчего Петр впал в такую задумчивость.

Около воронки роились мухи, это траурное облако указывало, что под ним трупы. На жаре они стали быстро разлагаться. Из ямы раздавались неприятные и странные звуки.

– Что это? – спросил Егоров шепотом.

– Мышцы сокращаются, газы выходят, – пояснил более опытный в таких делах Петр. Ему здесь в Сирии приходилось не однажды видеть подобные страшные натюрморты, в прямом смысле слова. – Среди этих курдов и наш приятель может оказаться, – Горюнов отвел Василия в сторону. – Опознать их не представляется возможным. Слишком изуродованы.

– А как ты определил, что это курды?

– Шаровары вон у того традиционные, видишь?

– Да не горю желанием туда смотреть, – Вася зажал ладонью нижнюю часть лица, борясь с тошнотой.

Петр казался седым из-за пыли, осевшей на коротких черных волосах. Он достал сигареты, отмахнувшись от мух, которые атаковали всех собравшихся около воронки, ставшей коллективной могилой.

– Сколько их там? – Егоров отвернулся, впервые порадовавшись, что Горюнов курит, табачный дым хоть как-то забивал запах.

– Здесь трое. Я знал, что ты уже летишь, но не стал терять время. Сейчас подъедет док из нашего госпиталя.

– Погоди... – перебил Василий. – Что значит «здесь»? А где еще?

– Вон за тем ангаром четверо. Тех расстреляли, – Горюнов многозначительно посмотрел на майора. – Вот так-то. То ли они тут друг друга перебили, а других накрыло во время бомбежки, то ли их янки прикончили, перед тем как покинули базу. Тогда это напоминает времена фашизма, когда гитлеровцы, покидая объекты, расстреливали обслугу, опасаясь, что та раскроет их секреты.

– В любом случае, гнусно. Военная прокуратура будет наша или сирийская?

– Наверное, совместное расследование. В любом случае, Зоров все сфотографировал и сделал видеосъемку с привязкой к местности. Надо будет дождаться машины, трупы упакуют, вернее, то, что от них осталось... Ты видел их модули? Неплохо янки жили. Кондиционеры до сих пор работают.

– Да мне вообще-то необходимо тут везде полазить. Пофотографировать. Ты же понимаешь – ДВКР все здесь интересно.

– Ты гляди под ноги. А то еще и тебя паковать в мешок мне неохота.

– Что за врача ты ждешь из Хмеймима? Он не будет потом трепаться?

– Подписку возьмем, – весело пообещал Горюнов. – А Зоров еще одну. Он теперь злой. Мироша траванулся несколько дней назад. Доктора местные его хотели в больничку упрятать, объявить карантин. Я его еле отбил, привез местного докторилу, он тут же дал Мирону свою пилюлю, и хляби небесные закрылись на обеденный перерыв. Они тут лучше знают свои болячки и не паникуют. Но на докторов из нашего госпиталя Зоров затаил.

Василий побродил по территории, где уже можно было, пофотографировал и пошел посмотреть на место расстрела. У стены ангара лежали тела довольно молодых парней. Среди них Салара точно не было. Они застыли в таких позах, словно шли вдоль стены, а сзади кто-то полоснул из автомата. Только один, шедший позади остальных, по-видимому, обернулся. Он лежал чуть в стороне.

– Документов не нашли? – спросил Василий у приблизившегося Зорова.

Тот покачал головой.

– Ничего – ни часов, ни цепочек, – Мирон был в резиновых перчатках и все равно держал руки чуть наотлет, подальше от чистенького камуфляжа. – Думаю, те трое расстреляли этих парней. А потом прилетела авиация и... – он махнул рукой.

– Здесь нам, в общем, делать нечего, – подошел Горюнов, пиная смятую жестянку от пепси. – Давай смотаемся на другую базу.

Пока они шли к машине, полковник пояснил:

– Тебе же надо составить полное впечатление. На других разрушений меньше. Практически все цело. И там забавные послания они нам оставили, в основном ненормативная лексика. Они ушли в Иракский Курдистан, их тут гнилыми помидорами местные закидывали. Мы с Зоровым тоже парочку им вслед запульнули. Наши вертушки уже вчера прилетели на их бывшую авиабазу в Эт-Табке. Только вертолеты там и могут сесть. Еще со времен боевых действий все в запустении, разбомбленное. Для американцев курды аэродром в Табке отбили, но янки ведь не советские войска в Афганистане, ничего ремонтировать и строить для местных не стали.

Они подошли к тому самому многострадальному джипу Горюнова. Его, конечно, подремонтировали, но джип выглядел большим пыльным израненным зверем, только пулевые отверстия загрунтовали и стекла вставили.

Так же на полике перед задним сиденьем перекатывались консервные банки, но, памятуя о недавнем отравлении Зорова, аппетит у Василия поугас. Чем он там потравился? Не полковничьими ли запасами?

Горюнов вырулил на дорогу с базы и пристроился за бронемашиной военной полиции, двигавшейся в том же направлении. Он придерживал руль двумя пальцами, поворачивался то и дело к Егорову, устроившемуся на заднем сиденье вместе с Зоровым.

Василий нервничал от такой манеры водить, но Зоров, как видно, уже смирился, привык, на фортели полковника не реагировал и даже подремывал.

– На тех базах, что они оставили раньше, мы кое-что нашли, – подмигнул Горюнов. – И документы, и компьютерные серверы... Большую часть уже перевезли в Хмеймим, потом поглядишь. Это все по нашей контрразведывательной теме. Мы американцам вслед платочками с Зоровым тоже помахали.

– Долгие проводы – лишние слезы. Турки во время своей предыдущей операции «Щит Евфрата» заняли территории между Африном и Манбиджем. Они как относятся к нашим перемещениям? – Вася судорожно поискал ремень безопасности, когда Горюнов очередной раз обернулся к нему, бросив руль.

– Да чихали мы на них! – беспечно ответил полковник.

– Они тебя поймают и на кол посадят, – приоткрыв один глаз, сонным голосом пробубнил Зоров.

– Не каркай, отравленный ты наш! «Маруся отравилась...» – пропел он фальшиво. – Живы будем, не помрем. Курды им операцию «Вулкан Евфрата», а турки «Щитом Евфрата» прикрылись, чтобы их лавой в шароварах не забрызгало. А под этим щитом прикрыли свои делишки на территории Сирии. В том числе махинации с ИГ.

– Слушай, янки же знали, что тут курды остались... – Егорова никак не отпускало зрелище жутких трупов на дне воронки.

– Не факт. Те, кто бомбил, обычные исполнители, с вероятностью девяносто девять процентов они не знали, – возразил Горюнов. – А вот этот расстрел... Как я думаю, Салар решил до последнего действовать по плану, предложенному ему американцами. Курда понять можно. Какая у него альтернатива была на тот момент?

– Сегодня надо запросить ДНК его дяди. Думаю, детей пока не стоит беспокоить на этот счет, жене раньше времени тоже сообщать не станем, – Василий смотрел в окно, загрустив. – Мы долго будем кататься? Я сегодня с самолета, с корабля на бал.

– Устал, мальчик, – мгновенно отреагировал Горюнов. – А придется поработать!

– Только потому, что ты полковник, не отвечу тебе во всей полноте! – Вася хмыкнул. – Балабол!

– Мы сейчас едем уже по направлению к Хмеймиму. Но стоим, так сказать, в начале векторного отрезка, хоть медленно, но продвигаемся. Погоди-ка, – он услышал сигнал спутникового телефона. – Да! – рявкнул он в трубку, словно докрикивался до звонившего ему человека безо всякого телефона.

Зоров испуганно вздрогнул и схватился за автомат, стоящий около его колена. Но увидев, что полковник просто разговаривает, откинулся на спинку сиденья. Однако почти сразу, заметив выражение лица Горюнова, подался вперед.

Петр слушал с напряженным лицом, остановившись посреди дороги. Их объезжали редкие машины и гудели.

– Ты пока оставил все как есть?.. У нас нет времени дожидаться судебных медиков, их песчаные лисицы и мыши на сувениры растащат. Ну что-что! Возвращаемся. Жди.

Полковник тут же развернул машину. Зоров и Василий смотрели на него, прожигая затылок незаданными вопросами.

– Док приехал сразу после нашего отъезда и пока возился с теми трупами около ангара, сапер нашел еще одного, между двух габионов[26] чуть прикопанного. Сапер думал, что там «лягушку»[27] поставили, ан нет. То, что откопали, уже не прыгает. Труп, как сообщил док, со следами пыток.

Все в машине подумали об одном – не Салар ли это?

– Что он, собственно, нам сообщил такого ценного, чтобы за это убивать? То, что Доктор придет и всех усмирит, или как там? – Зоров вытащил из-под ног бутылку с минеральной водой и протянул Егорову.

– Почему ты решил, что это он? – раздраженно спросил Горюнов. – Хотя, конечно, все может быть.

Они не успели далеко уехать от Аль-Кулаиба и вернулись за полчаса. Труп до их приезда доктор оставил в могиле, велев бойцам накрыть его от солнца куском брезента, подцепив за края двух габионов.

Первым под брезент зашел Горюнов, а выйдя, сплюнул и достал сигареты.

– Можно не посылать за образцами ДНК. Это он.

– Кто «он»? – встрял любопытный доктор. Крепкий, лысоватый мужичок в камуфляже и перчатках на руках.

Егорову показалось, что это тот самый, что оперировал его после ранения весной. Но сейчас его больше занимал труп. Он нырнул под брезентовый навес и в полутени рассматривал нечто, слившееся по цвету с серо-коричневой землей.

– Что у него с лицом? – спросил Егоров. – Почему оно как будто коркой покрыто?

Доктор попросил закурить у полковника. И только закурив, сказал:

– Он был окровавленный, и кровь еще не высохла, когда его прикопали, вот земля и налипла. Хотя здешний грунт – это скорее каменистый песок. Я думаю, хотя, конечно, это покажет вскрытие, что похоронили его еще живым...

– Вася, сфотографируй, – попросил Горюнов.

Его серые глаза глядели устало и грустно. Курить он стал еще чаще. Зоров и вовсе не пошел смотреть на останки Салара. Он сел на невысокий бетонный куб и стучал пятками ботинок по бетону, подкидывая в руке камешек.

Однако он не просто так загорал, пока Василий, скрутив все в себе в жгут – и внутренности, и нервы, чтобы не случился конфуз, залез под брезент. Сфотографировал со вспышкой, а затем попросил брезент убрать, хотя от солнца фотографии, скорее всего, получатся словно засвеченными.

– Я вот что думаю, – Зоров пригладил свои и без того идеально уложенные волосы. – Если тут в модулях работают кондиционеры, электричество есть... Сами кондиционеры не утащили, а видеокамеры?

– Мне не попадались, – Горюнов завертел головой, а потом двинулся к уцелевшим ангарам и модулям, разглядывая точки, в которые из его опыта стоило бы воткнуть камеры.

Он нашел несколько опустевших гнезд из-под камер с пучками проводов, оставшихся после того, как камеры с мясом вырвали. Полковник исчез из поля зрения Егорова. Вася взял бутылку воды у Зорова и жадно отпил больше половины, борясь с очередным приступом тошноты.

– Василь! – крикнул откуда-то издалека Горюнов.

Егоров пошел на голос. Солнце уже крепко напекло макушку и загривок. Одурительный калейдоскоп из мертвых тел и впечатлений слегка выбил его из колеи. Но, увидев, куда указывает Горюнов, почувствовал, что усталость как рукой сняло. Под самой крышей в тени поблескивала камера. Оглянувшись, Василий прикинул ее обзор, попадавший примерно на тот участок, где лежали расстрелянные курды.

– Как будем снимать?

– Вот и я о том же. Поэтому они ее и не забрали, – Горюнов задрал голову и рассматривал пятиметровую стену. – Однако обстреляли. Приглядись, видишь сколы на бетоне? Вопрос, обстреляли до или после произошедшего здесь? В таких обычно есть карта памяти. Может, соорудить пирамиду? Зорова вниз поставим для устойчивости. Он монументальный!

– Лучше что-нибудь понадежнее. У саперов есть наверняка.

– Мыслишь в правильном направлении, – Горюнов свистнул, как мальчишка-хулиган, командиру саперов. – Серега! У тебя есть алюминиевая лестница?

Наверх послали самого молодого сапера, как самого легкого, заставив его снять бронекостюм ОВР[28], затем и охлаждающий жилет. Только в таком можно работать по сирийской жаре.

– Она разбита, товарищ полковник! – крикнул он сверху. – Пуля вот сплющенная, – он скинул ее в пыль под ноги Егорова, придерживающего лестницу вместе с командиром саперов. Поковырявшись узкогубцами в отверстии, где была закреплена камера, сапер ее извлек, осмотрел и сообщил: – Вам повезло. Здесь есть небольшая карта памяти, и она цела. Так-то трансляция шла на пост дежурного или кто у них здесь этим заведовал. Вы держите там, полковники, а то я загремлю сейчас и кости переломаю.

– Держим, держим, – пропыхтел Василий, так как лестница норовила соскользнуть по песку и камням, как на шарикоподшипнике.

– Ну? – Горюнов забрал камеру и понес в свою машину. Зоров и Василий устремились следом.

Чемоданчик с ноутбуком и кардридером был у Зорова. Он занялся картой памяти.

Распахнув двери, Петр сел на порожек с водительской стороны, покуривая и ожидая, когда Мирон разберется. Вася считал следы от пуль по бортам машины и качал головой.

– Есть! – воскликнул Зоров. – Идите сюда. Гляньте-ка, камера запечатлела даже тот момент, когда ее расстреливали. Я всего на десять минут назад отмотал.

– Давай хоть на час, – предложил Горюнов, упершись руками в чуть согнутые колени, как запыхавшийся футболист.

Установленный на заднем сиденье ноутбук в тени не так перегревался, и в тени хоть что-то можно было разглядеть на экране. Вася, сунув руки в карманы, стоял чуть позади, гадая, что они сейчас увидят.

Зоров поманил его рукой. Вася, обняв за спины Мирона и Горюнова, склонился над ними, выглядывая поверх их голов.

– Шайтан! – только и сказал полковник.

– Они расстреляли и тех троих. Наверное, посчитали, что все курды заодно с Саларом, – сказал Зоров.

– А вот и его выносят, – осипшим голосом прокомментировал Василий.

– Волокут, – холодно уточнил полковник. И снова выругался, теперь уже по-арабски. Отошел в сторону. – Непонятно, на чем он прокололся? Наверное, все же всплыла история с погибшими курдами от одного меткого стрелка, – он взглянул на Егорова.

– Или его застукали, когда он последний раз выходил с нашим человеком на контакт и передал информацию о начале операции.

– А он передал, – понимающе покивал Петр.

– Как считаешь, он перед смертью все им рассказал? – Это в самом деле волновало Егорова.

Горюнов долго молчал, а потом все же ответил:

– Этот Салар не вызывал у меня симпатии. Однако, когда мы с тобой с ним разговаривали второй раз... Не знаю. С учетом, что у нас его жена и дядя, думаю, он принял страшную и героическую смерть. Будем говорить о фактах – и это хорошо видно на записи – с ним поквитались не курды. Остальных убили как свидетелей, с одной стороны, и как возможных пособников шпиона – с другой.

– Когда они его тащили, заметны конвульсии, – некстати выдал Мирон, продолжавший смотреть на экран.

– Братцы, вы еще здесь? – подошел к ним доктор. Зоров захлопнул ноутбук. – Я там еще кое-что нашел. Перед тем как тех ребят разбомбили, их пристрелили.

– Да мы уже в курсе, – Горюнов протянул руку доктору, потряс ее и попросил вкрадчиво: – Ты уж дождись вертушку. Они трупы заберут.

– А упаковывать их кто будет? – у доктора вытянулось лицо.

– Ты, дорогой, – Петр ободряюще похлопал его по плечу. – Вон, может, саперы пособят, а нам ехать надо. У нас еще дел невпроворот. И на базе их надо в холодильник положить до приезда экспертов из Москвы. А то им смотреть нечего будет.

– Эй-эй! – замахал руками доктор, но понявшие, что надо сматываться, Зоров и Вася уже уселись в джип, а Горюнов, помахав ручкой, быстренько обогнул машину и плюхнулся за руль.

– Заскочим все же в Манбидж, чтобы Васе потом специально не мотаться, – Зоров обхватил подголовник пассажирского кресла и выглядел расстроенным.

Горюнов хмурился и ничего не отвечал. Через час дороги он врубил арабскую музыку на полную катушку. Василий хотел было попросить урезать звук, но Мирон тронул его за руку и покачал головой.

Тогда Егоров в расстроенных чувствах взялся за консервы. А через пятнадцать минут жутких завываний из магнитолы Горюнов успокоился и, прижавшись к обочине, попросил ему тоже «консервину» открыть.

Василий успел подремать после перекуса, когда его растолкал Зоров.

Впереди по курсу джипа торчали вышки связи на подъезде к базе американцев рядом с Манбиджем. Затем потянулся забор с колючкой, бетонные блоки. Все серо-бежевое, в том числе и габионы, окружающие вышку наблюдателя и почти все постройки.

Спешно американцы бежали. Оружие, компьютеры, средства связи побросали. Егоров заглянул и в их госпиталь, где валялись на полу несколько пластиковых мешков с донорской кровью рядом с деревянными столами, вызывающими отчего-то ассоциации с моргом. Наверное, из-за того, что день не задался с самого утра.

Во дворе стояли пустые картонные коробки, а некоторые даже нераспакованные, с присланными из Штатов запасами консервов. Василий фотографировал все. И кучи пепла с блестевшими в золе компьютерными платами, и госпиталь, и оставленные надписи по-русски... Эту базу американцы использовали для координации работы коалиции.

Вася подобрал с земли несколько черных мишеней с разной величины силуэтами на одной и той же картонке, рассчитанных на тренировку по стрельбе с разных расстояний, в том числе и для работы снайпера.

– Твоя тема? – подкрался бесшумно Горюнов и заглянул через плечо. – Поехали. К ночи только будем в Латакии. Туда пилить еще почти шесть часов.

Егоров не сразу понял, что Латакию Петр упомянул не случайно. Они добрались до этого приморского городка рядом с базой Хмеймим уже в темноте. Скудно освещенный город с оживлением на центральной улице, с небольшими магазинчиками семейного бизнеса без витрин и даже без стен по фасаду вообще, словно обычные склады – с мешками фруктов, стоящими частично внутри, частично на тротуаре. Но попадались и торговые центры побогаче. Кафешки и рестораны, палатки со специями и шаурмичные около которых на пластиковых стульях сидели местные, попыхивая сигаретками и коротая еще жаркие вечера.

– У него тут нора, – шепнул Зоров и кивнул на спину Горюнова.

– В каком смысле?

– Я все слышу, – подал голос полковник, сворачивая с центральной улицы.

– Своего рода конспиративная квартира, но только для него одного. Он здесь с агентами встречается, со своими дружками из Ирака, – посмеиваясь, уже в полный голос рассказывал Зоров. – На базу их не протащишь. И алкоголь там не приветствуется.

– Вот так и спалил меня, – вздохнул Горюнов. – Чего мы будем куковать в модуле, как три кукушки, не уместившиеся в одних часах? Переночуем, искупаемся и поедем в Хмеймим. Может, уже эксперты из Москвы прилетят. Хотя нового мы ничего не узнаем. Разве что спецы поработают с видеозаписью, чтобы морды этих упырей увеличить.

Квартира в Латакии оказалась в замызганной пятиэтажке, на четвертом этаже. Во дворе сидели соседи, шумно приветствовавшие по-арабски Горюнова, которого называли Кабиром. Он пожал им руки, передав Егорову пакеты с продуктами, которые они купили по дороге в маленьком магазинчике.

– Чего они хохочут? – негромко поинтересовался у Зорова Василий.

– Говорят, что он гостеприимный хозяин. Меня они знают, – Мирон тоже заговорил по-арабски, и раздался новый взрыв хохота.

Один из сирийцев метнулся в подъезд и вынес в тазу штук шесть рыбин, кажется, сибаса. Таз перекочевал в руки Мирона. Он брезгливо морщился, глядя на вяло толкавшихся лбами друг о друга рыбин, но вежливо улыбался. Кабир дал денег рыбаку. Как успел заметить Егоров, с десяток зеленых тысячных купюр сирийских фунтов. Юноша обрадовался.

– Это примерно тысяча триста на наши деньги, – пояснил Мирон. – Пошли, я хоть душ приму. А то ощущение, что песок забрался даже в мозг и шуршит между извилинами.

– Были бы извилины, а песок начистит их до блеска, – начал снова шутить Горюнов. Пообщавшись с сирийцами, он вроде начал оттаивать.

В маленькой квартирке из двух комнат, где пахло, как в казарме, оружейной смазкой, табаком, кофе и одеколоном, Петр ушел на кухню и принялся готовить рыбу, ловко разделав ее десантным ножом.

Василий, сонный, встал в очередь в ванную, прислонившись спиной к бетонной стене, где было чуть прохладнее. Над дверью ванной располагалось матовое зеленое стекло, на котором мелькали блики воды.

Старенький кондиционер только включили, и он тарахтел, как трактор, поставляя в квартиру пока теплый воздух с привкусом мокрой пыли. Его тут отродясь не чистили, и можно схватить легионеллёз. Но Егоров старался об этом не думать и пресечь поток кровавых картинок, ползущих по сетчатке прикрытых глаз так же, как ползли по стеклу над ванной водяные блики.

После душа слегка прояснилось в голове. Можно было почувствовать, что ты человек и что ты живой человек, а не лежишь там вместе с парнями в той воронке, как в братской могиле. И эта мысль «Я жив!» вызвала такой зверский аппетит, что Василий умял целую рыбину, даже не заметив костей.

– Котяра, – по-отечески похвалил Горюнов удовлетворенно и выставил на стол бутылку арака.

– Я не буду эту анисовую дрянь! – возразил Зоров, деликатно выкладывающий частокол из костей по краю тарелки.

– А есть и нашенская, – не растерялся полковник и бухнул непочатую бутылку, выудив ее из-под стола.

– Не пей с ним, – посоветовал Мирон. – Его не перепьешь.

– Да я и не задавался такой целью. – Василий хлопнул рюмку водки, заел ее салатом из помидоров и огурцов, нарубленных крупно, от души с луком и дольками зеленых мандаринов.

К удивлению майора, Горюнов купил целый пакет мандаринов с абсолютно зеленой шкуркой, но, как выяснилось, спелых и поразительно сладких. Уже начинался сезон цитрусовых. Пока сегодня мотались по городам и весям Сирии, Егоров видел много зацветших деревьев, покрытых фиолетовыми, розовыми и белыми цветами, мясистыми и наполнявшими воздух дурманящим ароматом.

– Я на боковую, – с трудом произнес он.

Глаза слипались. Вася добрел до спальника, расстеленного на полу, плюхнулся на него, повернулся к стене и тут же засопел.

– Младенец! – сказал о нем Петр. – Выпить не с кем. – Он закупорил бутылку и спрятал ее в холодильник.

– Любишь ты кого-нибудь напоить, а потом сидеть напротив и в глаза заглядывать. Что за удовольствие? – с затаенной обидой выдал Мирон. – Сам ведь как слон толстокожий. Все правила нарушаешь, плевать тебе на конспирацию, законы контрразведки. Живешь как нелегал до сих пор. Все соседи знают, что ты сюда русских водишь. Донесет кто-нибудь боевикам. Накроют тебя здесь...

– Пошли спать, утонченная натура.

Зоров занял плацдарм на диване, Горюнов, черный от загара, морской звездочкой раскинулся на большой кровати в спальне на белой простыне на правах хозяина. К звукам кондиционера присоединилось акапелльное похрапывание.

Через два дня после приезда Егорова в Сирию турки прекратили боевые действия. А уже двадцать второго октября был заключен меморандум между Россией и Турцией о совместном русско-турецком патрулировании буферной зоны, отведении курдов из нее, но уже под контролем России и с гарантией безопасности.

А тем временем сирийцы все больше восстанавливают контроль над собственной территорией. Только еще остаются американские базы на нефтяных месторождениях, где американцы приросли, как навозные жуки, и тянут ресурсы из чужих недр. Все в русле старых и недобрых ковбойских фильмов, пропагандирующих силу и наглость.

В отместку за неудачу в реализации сепаратных договоренностей Штаты в эти же октябрьские дни признали геноцид армянского народа турками, чего не делали десятилетиями. Нажали на очередную больную мозоль Турции.

Октябрь 2019 года. Москва

У Егорова перед глазами еще стоял пляж Сахра абъяд с белыми слоистыми скалами, расположенными по берегу и торчащими прямо из бирюзового моря, как куски слоеного торта. Там под ногами хрустела галька вперемешку с ракушками и клешнями крабов. Попадались и опустевшие панцири морских черепах, словно им надоела война, они сняли камуфлированные доспехи и голышом ушли купаться.

Но больше всего на берегу валялось мусора. Когда-то красивое, место отдыха опустело и заросло банками из-под газировки, пакетами и еще бог знает чем.

Да и сама Латакия зарастала мусором. Горюнов, когда выехали со двора и проехали чуть вперед по улице к морю, и сам выбросил на пустыре пакет с мусором.

Искупавшись в бодрящей прохладной воде, они вернулись на базу, куда уже в самом деле прилетели эксперты из Москвы...

Но теперь за окном стояла сырая московская затянувшаяся осень, не пускавшая в город снег. И сирийскими мандаринами, и жареным средиземноморским сибасом не пахло. Так же, наверное, сейчас в окно смотрела и Акчан, думая о Саларе.

Вчера Егоров съездил к ней с этим тяжелым известием. Фотографию, которую он захватил с собой, ему, к счастью, доставать не пришлось. Она поверила. Сидела с каменным лицом, и вряд ли ее тронули слова, переведенные оперативником, приставленным к ней, что Салара наградят, а дети их ни в чем не будут нуждаться. Дядя Карван завыл в голос и стал рвать на себе волосы, узнав о гибели племянника. И только дети, кажется, ничего толком не поняли...

Ноябрь 2019 года. Москва

Егоров дремал у телевизора, а присмиревшего Валерку усадили за уроки. В вазе на столе лежали мандарины, уже спелые сирийские, привезенные Горюновым из очередной командировки в Сирию. Вот ведь не поленился, захватил и для Василия целую коробку и сам завез. Как только адрес узнал? Ручки Вике целовал, обаял ее совершенно. Вася его еле вытолкал.

Валерка только что бегал по квартире, нацепив отцовскую медаль на футболку, и пластиковыми оранжевыми пулями расстреливал из коридора тапок отца, повисший у того на кончиках пальцев. Один меткий выстрел сорвал тапок, мягко шлепнувшийся в экран телевизора. Тогда Егоров восстал из кресла, и тапок шлепнулся уже не мягко по Валеркиной заднице.

– Сам же его учишь стрелять, – вступилась Вика за насупившегося сына и усадила его за уроки, а медаль отобрала и велела Васе спрятать в оружейный шкаф.

Егоров покладисто выполнил ценные указания, подумав, что он, как Горюнов, с ног до головы не обвешан наградами, упомянутыми Ермиловым, и ему его солдатская медаль дороже множества других, которых у него, впрочем, еще и нет.

Он дремал, когда раздался неожиданный звонок от шефа. Вика, встревоженная, высунулась с кухни, откуда аппетитно пахло варившимся холодцом. Виктория не любила ночные звонки по работе.

– Сидишь? – спросил Ермилов.

– Сижу, – согласился Василий, удивившись в первую секунду прозорливости шефа. Затем, стряхнув сонливость, сообразил, к чему такие вопросы. – А что случилось?

– Новости смотрел?

Вася хлопал пушистыми ресницами в телевизор и пытался вспомнить, в какой момент он смотрел новости, а в какой уже видел сновиденья.

– Ле Мезюрье хлопнули в Стамбуле. Погляди в интернете. Завтра поговорим, – Ермилов дал отбой.

– Что там? – Вику обрадовало уже то, что благоверный все еще сидит в кресле с задумчивым видом, значит, «пожара» нет, иначе бы его уже ветром сдуло с насиженного места.

– Где? – переспросил Василий.

– А хрящики есть будешь? – задала она проверочно-контрольный вопрос.

– Угу, – тут же отозвался Егоров.

– А где моя большая ложка? – предварила его вопрос Виктория и засмеялась.

Когда она вышла, Вася отобрал ноутбук у сына, вместо уроков игравшего в стрелялку, и вернулся в кресло.

Выхватил обрывки новостийных лент о смерти одного из основателей «Белых касок»: «С переломами ног и черепа... Причина смерти неизвестна... В 04.30 тело обнаружено рядом с офисом Фонда спасения...» Из других информационных источников: тело нашли в 05.30 в саду его дома с указанием тех же повреждений. И тут же обвинили Россию в причастности к убийству. «Куда же без нас?» – подумал Василий.

...На следующий день первым делом заглянул к шефу. Тот поливал свои плантации алоэ на подоконнике.

– Заходи, заходи, кто там скребется? – позвал Ермилов, не видя пришедшего, остановившегося в широком простенке между первой и второй дверью. – А, Василий! Присаживайся. А ты знаешь какое у меня предположение? Помнишь нашего Зераха Яглома? Ну этого горе-эксперта. Его Зам попросил привезти запись женевской беседы, наверное, для отчета перед Доктором. Но перед тем как это сделать, Яглом нанес визит в офис Фонда спасения. Цели его нам неясны. Как докладывает наш агент из «Белых касок», вроде искали двурушника в их рядах, но вряд ли подозревали самого Ле Мезюрье. Теперь наш агент сообщает, что ходили слухи, дескать, Ле Мезюрье взялся писать мемуары, и были желающие это поползновение пресечь. Чушь конечно! Он все-таки сотрудник MI6, хоть его и называют его бывшим. Уж он-то понимает, что можно писать, а чего нельзя.

– Допустим. Мемуары, проверки... А почему к нему отправили Яглома, какое он отношение имеет к английской разведке?

– Наш пострел везде поспел, – усмехнулся Ермилов. – Но это я все к чему... Сам посуди. Яглом прибывает в Стамбул с записью о сепаратных переговорах спецслужб Турции и США при участии Израиля. Заезжает к Ле Мезюрье, которого, скажем, подозревают в связи с российскими спецслужбами или в написании каких-то мемуаров. На следующий день Яглом погибает в автокатострофе, флешка исчезает-сгорает, в общем, нет ее. И все бы ничего, но через время, когда в октябре начинается операция «Источник мира», прекращенная довольно резко, в результате которой мы заняли американские базы, становится ясно, во всяком случае туркам, а через них и американским спецслужбам, что флешка попала к нам в руки. Вывод? Кто последний видел перед гибелью Яглома?

– С какой целью Ле Мезюрье мог писать мемуары? – выводы шефа были понятны Егорову. – Вы же понимаете, что такие люди просто так ничего не пишут, без санкции руководства спецслужбы или, более того, с подачи этого самого руководства. Об участии сотрудников «Белых касок» в боевых действиях вместе с игиловцами общеизвестно. Существовала и связь белокасочников с турецкими спецслужбами. Что, если Ле Мезюрье решил в своих «мемуарах» слить информацию о действиях турок по заданию MI6? И получил от турок.

– Если бы он собирался подложить туркам свинку, то чего бы он сидел в Стамбуле прямо-таки на пороховой бочке? Только если он продался турецким спецслужбам и прятался у них под боком, планируя вломить собственную спецслужбу в мемуарах. Но как ты хочешь, со смертью Яглома это каким-то образом связано! Одно хорошо, как передает агент из «Белых касок», наши действия по предотвращению бойни среди курдов и перехват американских баз косвенно отвлекли внимание от поиска крота внутри «Белых касок». На время, конечно.

– Ну а что Доктор?

– Это риторический вопрос. Как человек неглупый, он вовремя скинул все переговоры на стрелочника в лице Зама.

– И что же, ЦРУ так легко простит ему такую индифферентность в данном вопросе? – засомневался Егоров.

– Оно все ему простит. Если наши предположения верны и он их агент, то на таком уровне совсем другие счеты с агентами. Потерять его можно в секунду, а добыть такого человека – это годы работы и тонны баксов. Нет, они его и простят, и еще вылизывать будут, оберегая от разборок внутри Турции после неудачи на севере Сирии. Что это у тебя такой мечтательный вид?

– Вот, думаю, не позвонить ли вашей Меркуловой, вдруг она еще чего-нибудь выловит из своих многочисленных интервью?

– Она не моя. Но ты не особо усердствуй, – скрывая улыбку, посоветовал Ермилов. – Медаль получил, на этот год исчерпал лимит поощрений. Даже если самую главную буржуинскую тайну раскроешь, наши кадры не расщедрятся ни на орден, ни на внеочередное звание.

«Вот и закончился звездопад», – усмехнулся Егоров.

[1] YPG (курд.) – Отряды народной самообороны. Организация сирийских курдов, боевое крыло курдской партии «Демократический союз» (PYD).

[2] Кара харп окулу (тур.) – военное училище сухопутных войск.

[3] РПК – Рабочая партия Курдистана – организация, борющаяся за права курдов и создание автономии в составе Турции.

[4] УБТ – Управление по борьбе с терроризмом.

[5] ДВКР – Департамент военной контрразведки.

[6] Мурат Карайылан – руководитель Рабочей партии Курдистана, сменивший на этом посту арестованного в 1999 году Абдуллу Оджалана.

[7] MIT (тур.) – национальная разведывательная организация Турции.

[8] The patriot act ( англ.) – «Патриотический акт» - федеральный закон США, принятый в октябре 2001 года, «О сплочении и укреплении Америки путем обеспечения надлежащими средствами, требуемыми для пресечения и воспрепятствования терроризму».

[9] ССО – Силы специальных операций – армейская группировка сил Минобороны РФ, предназначенная для выполнения спецзадач.

[10] ЦСН – Центр специального назначения.

[11] Цева адом – израильская система оповещения (сирена), включающаяся во время артналетов.

[12] PTT – push to talk (англ.) – букв. нажми, чтобы говорить.

[13] Зен (араб.) – хорошо (иракский диалект).

[14] НСП – ночной снайперский прицел.

[15] Апо (курдск.) – дядя. Имеется в виду Оджалан. Это его прозвище.

[16] СВПД – совместный всеобъемлющий план действий по иранской ядерной программе.

[17] МИ – Министерство информации, спецслужба Ирана.

[18] ОМИН – Организация моджахедов иранского народа.

[19] Священная оборона – так персы называют ирано-иракскую войну.

[20] Забан (перс.) – букв. язык, слоеное поджаренное тесто в форме языка.

[21] Ахират (араб.) – конец, последний, будущая жизнь. Вечная жизнь.

[22] Джаханнам (араб.) – ад.

[23] Джанаат (араб.) – сад, рай.

[24] «Туманное дно» – так в шутку называют Государственный департамент США по названию района, где расположен Госдеп.

[25] «Аль-Джебхат аш-Шамия» – подразделение Сирийской национальной армии.

[26] Габион – сетчатые изделия в фортификации – корзины без дна, металлические сетки, набитые землей, песком или камнями, защищают от осколков, в том числе от сброшенных квадрокоптерами мин.

[27] «Лягушка» (жарг.) – противопехотная мина нажимного действия.

[28] ОВР – общевойсковой комплект разминирования, предназначенный для защиты сапера от поражающих факторов взрыва. ОВР-2-02 – с охлаждением.

Горячее небо Кореи

Tue, 13 Apr 2021 06:00:00 +0300

Далекое‒близкое

Считается, что холодная война между СССР и США потому так и называется, что дело не дошло до прямых вооруженных столкновений. Дескать, то было противостояние на политическом и дипломатическом фронтах, состязание экономик и идеологий. А если где-то на нашей планете и возникали локальные войны, то сверхдержавы участвовали в них опосредованно, помогая враждующим сторонам оружием, деньгами и мудрыми советами.

Это не совсем так. Иногда в период холодной войны дело, увы, доходило и до прямых вооруженных конфликтов. И первый из них разгорелся всего через пять лет после окончания Второй мировой войны – в небе над Корейским полуостровом. Тогда в смертельном поединке схлестнулись советские и американские пилоты. Забегая вперед, отметим, что убедительную победу в этой воздушной битве одержали советские летчики. Предыстория вкратце такова.

Север и Юг: вечный конфликт

Отношения между Корейской Народно-Демократической Республикой и Южной Кореей не заладились с первых же дней существования двух государств. Правительства обеих стран намеревались объединить Корею под собственной властью, что и провозгласили в принятых в 1948 году конституциях. Северную Корею поддерживали Советский Союз и Китай, Южную Корею – Соединенные Штаты Америки.

Вооруженные стычки вдоль 38-й параллели, по которой проходила граница между государствами, то и дело разгорались на протяжении всего 1949-го и в первой половине 1950 года. Иногда в этих стычках участвовало более чем по тысяче человек с каждой стороны. А 25 июня 1950 года начался полномасштабный вооруженный конфликт.

Сначала военные действия развивались успешно для Северной Кореи. В результате ряда блестящих операций армия КНДР захватила большую часть территории Южной Кореи. Американо-южнокорейская группировка войск была прижата к морю.

Однако затем ситуация начала меняться в пользу Южной Кореи. США срочно перебросили на юг Корейского полуострова дополнительную группировку войск, и уже 16 сентября 1950 года при поддержке авиации американские и южнокорейские войска перешли в контрнаступление. Используя господство в воздухе и численное превосходство на земле, союзники довольно быстро заняли ранее потерянную территорию и перешли 38-ю параллель. В результате северокорейские войска оставили Сеул и Пхеньян и на ряде участков были отброшены до корейско-китайской границы.

В октябре ситуация для северян сложилась критическая. В Кремле это прекрасно понимали. Захват американцами всего полуострова означал потерю важного для СССР союзника, каким обещала быть свежеиспеченная КНДР во главе с Ким Ир Сеном. И тогда Сталин принял решение оказать Северной Корее реальную военную помощь.

Уже в конце октября 1950 года на территорию КНДР были введены китайские войска. А для их прикрытия с воздуха СССР направил в Китай 64-й истребительный авиакорпус. Боевую технику и личный состав разместили на нескольких аэродромах близ Порт-Артура и города Дальний. Впрочем, помимо помощи своему корейскому союзнику советское руководство преследовало еще одну, сугубо прагматичную цель: попробовать в деле новые реактивные самолеты МиГ-15, только что сошедшие с заводских конвейеров. Кстати говоря, аналогичную цель преследовали и американцы. Им тоже страсть как хотелось апробировать свои реактивные первенцы. И тут для обеих сверхдержав подвернулся удобный случай: война в Корее. Грех было этим не воспользоваться!

Эпоха реактивных скоростей

Работы над созданием реактивных самолетов начались еще в годы Второй мировой войны. Наибольших успехов в этом деле, как известно, достигла Германия. На вооружение люфтваффе уже в конце 1944 года стали поступать первые реактивные «мессершмитты», значительно превосходившие в скорости и маневренности любые другие самолеты того времени. Впрочем, изменить обстановку на фронтах новая немецкая техника уже не могла: через несколько месяцев Третий рейх капитулировал. А немецкие разработки в области реактивного самолетостроения стали предметом пристального интереса как советских, так и американских специалистов.

Первый американский реактивный самолет со стреловидным крылом был создан осенью 1945 года. А в серию он пошел в мае 1948-го под обозначением F-86, или «Сейбр», как его называли сами пилоты. Первые 19 «Сейбров» прибыли в Корею 16 декабря 1950 года.

Сначала Советский Союз значительно отставал от американцев. У нас разработка реактивного самолета началась лишь в апреле 1947 года в ОКБ-155 А.И. Микояна. Конструкторам была поставлена задача: создать фронтовой истребитель с реактивным двигателем, герметичной кабиной и стреловидным крылом. Для отечественного авиапрома это было серьезным технологическим прорывом. Через девять месяцев такой самолет был создан. 30 декабря 1947 года он впервые поднялся в воздух, а в марте 1948-го был запущен в серийное производство. В Советском Союзе началась эпоха реактивных скоростей.

По основным параметрам советский истребитель МиГ-15 и американский F-86 были примерно равны, но каждый имел свои преимущества и недостатки. Наши реактивные первенцы превосходили «Сейбров» в скорости подъема, однако американский аналог быстрее набирал скорость на пикировании и обладал большей дальностью полета. А кроме того, параллельно с самолетом американские конструкторы разработали противоперегрузочные костюмы для летчиков, чем значительно облегчили им жизнь. О таком комфорте наши пилоты могли только мечтать.

Зато американцы могли мечтать о таком вооружении, какое было установлено на наших МиГах. Чего стоила одна только 37-миллиметровая пушка! Ничего похожего у американских пилотов не было. На «Сейбрах», правда, были крупнокалиберные пулеметы системы «Кольт Браунинг», способные производить до 1200 выстрелов в минуту, но их патроны не шли ни в какое сравнение с мощными снарядами советской пушки. А еще на советских МиГах были две пушки 23-го калибра. Их снаряды тоже пробивали любую броню.

«Миги» против «Сейбров»

Вот эти самолеты – настоящее чудо авиатехники того времени ‒ и сошлись в небе над Кореей. Первый бой состоялся 17 декабря 1950 года. В тот день противники просто покрасовались друг перед другом и выпустили несколько очередей. Никто не пострадал. А вот спустя пять дней, 22 декабря, состоялся настоящий воздушный бой. Мы потеряли два самолета, американцы – пять.

Кстати, этот бой стал полной неожиданностью для американских пилотов. Они никак не предполагали, что им придётся столкнуться с новейшим советским истребителем, ничуть не уступавшим американским «Сейбрам». Кроме того, неприятно удивила американцев и отменная боевая выучка противника. Янки ожидали встретить в небе недоученных корейских пилотов на допотопных машинах, а воевать пришлось с советскими асами, многие из которых прошли Великую Отечественную войну.

Излюбленная тактика советских летчиков в Корее – дождаться, пока американцы сядут им на хвост, а затем стремительным маневром сделать разворот с таким расчетом, чтобы через мгновение самим оказаться в хвосте у американцев. Это было, конечно, рискованное занятие, но технические возможности наших «мигов» и мастерство летчиков позволяли такого рода эксперименты.

В архивах сохранились материалы летно-тактической конференции 64-го авиакорпуса, прошедшей 25-26 июля 1951 года. Вот как Николай Сутягин, самый результативный летчик той войны, выступая на конференции, описывал один из боев в небе над Кореей:

«Задание выполняли десяткой. Ударное звено – майора Пулова, звено прикрытия – капитана Артемченко справа выше и пара Перепелкина. Я шел в звене прикрытия с ведомым старшим лейтенантом Шулевым. В момент левого разворота в районе Сенсен я отстал от пары капитана Артемченко на дистанцию 400-500 м. Развернувшись на 50-60 градусов влево, я заметил: внизу слева, из-под ведущего звена, заходит нам в хвост пара F-86. Я подал команду: «Атакую, прикройте», и левым боевым разворотом, в момент которого выпустил тормоза и убрал газ, с последующим полупереворотом пошел за парой F-86. На второй петле мы уже были в хвосте у F-86-x, и в верхнем положении я дал две короткие очереди по ведомому. Очереди прошли: одна с недолётом, другая с перелетом. Я решил подойти ближе. После выхода из пикирования пара F-86 сделала отворот вправо, а затем влево с набором высоты. За счет этого отворота уменьшилась дистанция до 200-300 метров. Заметив это, противник сделал переворот. Выпустив тормоза, мы пошли за F-86 под углом 70-75 градусов в сторону моря. Сблизившись до дистанции 150-200 метров, я открыл огонь по ведомому. F-86 был сбит».

На счету Николая Сутягина 22 сбитых самолета противника и 66 боевых вылетов. Никто не смог повторить его рекорд. Золотую звезду Героя Советского Союза Николай Сутягин получил – и вполне заслуженно! – именно за воздушные победы над американскими «Сейбрами» в небе Кореи.

20 самолетов противника сбил Евгений Пепеляев. Из Кореи он также вернулся Героем Советского Союза. По 15 самолетов уничтожили Лев Щукин, Александр Сморчков и Дмитрий Оськин.

Герой Советского Союза Сергей Крамаренко сбил за время Корейской войны 13 самолетов противника. По его мнению, американские пилоты воевали в Корее как настоящие асы. А Сергею Крамаренко есть с чем сравнивать: он прошел всю Великую Отечественную войну и не раз бывал в жестоких передрягах. Так вот, по степени накала и ожесточенности бои с американцами в корейском небе ничуть не уступали воздушным схваткам с немецкими асами в годы Великой Отечественной. Свою звезду Героя Сергей Крамаренко (кстати, единственный доживший до наших дней летчик Корейской войны) получил по совокупности сбитых немецких и американских самолетов.

Всего же, согласно официальным данным, летчики 64-го истребительного авиационного корпуса за время Корейской войны провели 1872 воздушных боя, в ходе которых было сбито 1106 самолетов противника. Советские потери ‒ 335 самолетов.

В дальнейшем американцы пытались всячески скрыть этот неприятный для себя факт. В США одна за другой выходили массовыми тиражами книжки, в которых на все лады превозносятся американские герои Корейской воздушной войны (например, Джеймс Джабара, сбивший в Корее 16 самолетов) и ни слова не говорится о советских асах. Да и цифры своих потерь американцы старались занизить, зато искусственно завышали количество сбитых «коммунистических» самолетов. Иногда эти цифры действительно выглядят внушительно. Например, в «Энциклопедии авиации», вышедшей в 1977 году, отмечается, что всего за годы Корейской войны американскими летчиками было сбито 2300 вражеских самолетов. Правда, составители энциклопедии забыли сказать о том, что относятся эти цифры к потерям северокорейских и китайских ВВС. Их самолеты американцы и вправду сбивали пачками. А вот с советскими МиГами приходилось изрядно возиться...

На 38-й параллели без перемен

А пока советские асы изумляли американцев в воздухе, на земле инициатива вновь перешла к северокорейской стороне. В январе 1951 года китайские и северокорейские войска существенно продвинулись на юг и даже заняли Сеул. Правда, полностью разгромить южан северянам так и не удалось. В июле 1951 года фронт стабилизировался примерно по 38-й параллели, и война приобрела позиционный характер.

Так продолжалось почти два года. К лету 1953-го стало очевидно, что ни одна из сторон не сможет одержать победу. И тогда 27 июля 1953 года в Пханмунджоме было заключено перемирие.

Корейская война стала одним из самых кровопролитных вооруженных конфликтов второй половины XX века. Суммарные потери обеих сторон убитыми и ранеными оцениваются от трех до пяти миллионов человек. По официальным американским данным, США потеряли в Корейской войне 54 тысячи 246 человек убитыми и 103 тысячи 284 человека ранеными – немногим меньше, чем в печально известной вьетнамской авантюре.

Советские безвозвратные потери ‒ 315 человек, в том числе 168 офицеров.

Сергей ХОЛОДОВ, историк

Командировка в войска. Новые картины грековцев

Sun, 11 Apr 2021 06:00:00 +0300

Картина ‒ это мгновение, оставшееся с нами навсегда. Поток жизни уносит это мгновение, сдвигает людей, предметы, меняет свет, фон, тени. Только талант художника способен сделать мимолетное мгновение вечным. Ради поиска такого мгновения живописцы преодолевают тысячи километров, жадно ищут натуру, композицию.

Для художников Студии имени М.Б. Грекова командировки в воинские части ‒ обычная практика. Только в них они могут увидеть своих героев ‒ ракетчиков и летчиков, моряков и связистов. Ни с какой фотографии не срисуешь то, что можно заметишь на аэродроме в Сирии, в бухте на Камчатке или на полигоне в далекой степи.

На кадрах любой киносъемки пейзажи Новой Земли выглядят черно-белыми. Скалы и снег ‒ главные короли этой заполярной северной территории. А вот поехавший туда в командировку Вячеслав Потогин увидел Новую Землю совсем иной. На его картине «Белушья губа» ‒ дома, раскрашенные всеми цветами радуги, пронзительно синее море, мазки зеленой травки по коричневой земле. Картина «Аэродром Рогачево» показывает главную авиабазу Новой Земли. Только побывавший там художник мог передать один из важнейших моментов жизни за Полярным кругом. На эти отрезанные морем острова лишь с помощью ариации можно доставить продовольствие, технику и смену. Самолет и вертолет ‒ это символы жизни, символы того, что продолжается очень важная служба военных специалистов на этой отдаленной земле. Особенно сейчас, когда в мире разворачивается настоящая битва за Арктику. За выход к этим местам претендуют десятки стран, в том числе не имеющие никакого территориального отношения к Заполярью.

В сирийской командировке увидел летчика, прилетевшего с боевого задания, Алексей Евстигнеев и сделал его героем своего полотна. А в Кронштадте он не мог пройти мимо композиции с Никольским морским собором и кораблями. Над тремя судами и проходящим мимо них буксиром словно бы духовной защитой висит в блеклом балтийском небе золотой купол собора.

Самая большая награда для художника-грековца ‒ это возможность побывать на больших учениях. Именно там они набираются впечатлений и видят мощь нашей армии. На масштабных полотнах Ивана Крившинко «Высадка десанта» и «Форсирование водной преграды» показаны лишь эпизоды современных учений, но их накал и масштабность чувствуется во всем. Даже в том огромном объеме неба, которое присутствует на обеих полотнах.

Эпизодам из жизни современной армии и флота посвящены картины Сергея Трошина «Переправа» и Олега Ездакова «Идут учения». Тема переправы многократно была использована художниками еще со времен Великой Отечественной войны, но, скорее всего, впервые Сергей Трошин показал переправу установки баллистической ракеты через водную преграду. Сразу появляется чувство уважения к нашим военным инженерам, которые могут спокойно переправить через реку установку «Ярс» весом более полусотни тонн.

Олег Ездаков немало времени проводит в командировках на флот. Маринистика ‒ его тема. Он продолжает традиции великих русских художников, отдавших свою дань морю и написавший множество морских батальных картин. Полотно «Идут учения» ‒ это символ мощи современного Военно-морского флота России, где сведены воедино все три стихии этой мощи. Атомная подводная лодка, большой противолодочный корабль и вертолет олицетворяют нашу способность противостоять противнику во всех стихиях нашей планеты.

В мягких пастельных тонах решена картина Екатерины Камыниной «Теплый Каспий». Именно таким она увидела море и именно так рассказала о службе наших военных моряков в регионе, который еще недавно казался оплотом стабильности и мирной жизни.

Работа Александра Ананьева «Артиллерия на полигоне. 102-я база. Гюмри. Армения» была написана по итогам командировки в Закавказье. Тогда еще ничто не предвещало войну между Азербайджаном и Арменией. Сейчас это полотно смотрится по-особому. Оно рассказывает о будничной боевой учебе нашей воинской части за границей, а на самом деле как бы предупреждает возможных захватчиков этой земли, что лучше не связываться с нашими военными.

Картина Андрея Дроздова «Проведение эксперимента с лазерной установкой» ‒ это короткая новелла о курсантах нового поколения, для которых наука стала не просто чем-то теоретическим, а важным приложением к практике. Не случайно появление в Вооруженных Силах научных рот и создание Военного инновационного технополиса ЭРА в Анапе. Именно ученые в погонах должны обеспечить поиск, развитие и внедрение прорывных технологий в оборонной сфере. Уже в наши дни стало реальностью создание в нашей стране оружия на новых физических принципах, ведутся работы с робототехникой и искусственным интеллектом. Только научное движение вперед может обеспечить нам мирное небо над головой и возможность творить и дальше, созидать страну двадцать первого века.

Интересна работа Леонида Штрикмана «Выездная приемная». Скорее всего, он впервые показывает работу Общественной приемной министерства обороны и управления по работе с обращениями граждан в разрешении спорных моментов и коллизий на местах. Не у каждого есть возможность приехать в Москву и прийти в Колымажный переулок, чтобы разобраться со своими проблемами. Такие выезды в войска ‒ прекрасная возможность разобраться с проблемами, как говорится, из первых уст и помочь военнослужащим и членам их семей.

В плакатном стиле решена картина Евгения Корнеева «Тяжело в учении». Наш десантник способен на все, даже выбежать из пламени и одним броском нейтрализовать врага, посмевшего броситься на нашего бойца с пистолетом. Такой динамики и экспрессии нет больше ни в одной картине этой подборки.

Тему огня и мощи художник продолжает и в картине «Ночной удар». Он как бы говорит нам: луна и звезды всегда будут висеть над мирной страной, пока есть такая ракетная мощь в нашей армии.

Картина Полины Минеевой «Солдатские будни» продолжает подборку репортажных полотен грековцев. А вот ее работа «Детский сад» раскрывает необычную для армейского художника тему. На полотне главное не начальники, которые пришли проверить работу учреждения, а дети, у каждого из которых свой характер, свои привязанности и интерес. Это дети гарнизона. И можно с уверенностью сказать, что многие из них продолжат дело своих отцов и станут офицерами.

Смотреть фотогаллерею.

Игорь ДОНЦОВ

Виват, Виктория!

Tue, 06 Apr 2021 06:00:00 +0300

Искусство на службе Отечеству

Издавна, со времён античности, в честь знаменательных военных событий и знаменитых полководцев воздвигались триумфальные арки, колонны, обелиски. Богиня Победы – Ника (Виктория) изображалась крылатой, с лавровым венком в руке, иногда на колеснице.

На Руси олицетворением Победы был святой Георгий Победоносец – всадник, пронзающий копьём дракона. Он особо почитался в иконописи. С XIV века был эмблемой Москвы, затем вошёл в состав её герба, а позже – герба империи. Отстаивая свою свободу и независимость, Российское государство чтило героев-защитников. Деяния современников и далёких предков восхвалялись в памятниках светского, мемориального и культового характера, многие из которых принадлежат мировой сокровищнице искусства.

Во славу торжества русского воинства над татаро-монгольскими завоевателями на Куликовом поле великий князь Дмитрий Донской заложил в Москве церковь Всех святых, что на Кулишках. В честь присоединения к России Казанского ханства сооружён Покровский собор – храм Василия Блаженного – свидетельство блестящего расцвета русской архитектуры XVI века.

«Преславные виктории» Петра Великого и его «птенцов» нашли яркое отражение в памятниках, исполненных в основном по замыслу самого «чудотворца-исполина», стремившегося «украсить, распространить и умножить все художества, служащие к славе и выгоде Российской империи».

Таков грандиозный дворцово-парковый ансамбль в Петродворце (Петергоф), ставший всемирно известным символом могущества России над Швецией в Северной войне. Большим успехом пользовались картины, гравюры, медали, изображавшие сухопутные и морские сражения при Нарве, Гангуте, взятии Риги, Выборга и других городов. Весьма популярны были воспроизведения Полтавской битвы, на которых Петр I предстаёт на фоне боя как триумфатор, увенчанный лаврами.

В знак признания выдающихся заслуг князя Александра Невского по указанию императрицы Елизаветы Петровны была отлита на Петербургском Монетном дворе и Петровских заводах гробница (рака) из серебра. Монументальный памятник (саркофаг, пирамида, трофеи; вес около 1440 килограммов, высота 500 сантиметров), где запечатлены победы великого полководца на Неве, Чудском озере («Ледовое побоище»), во Пскове, – превосходный образец работы русских литейщиков, чеканщиков, серебряных дел мастеров.

Славные традиции по увековечиванию ратных подвигов продолжали и последующие поколения. Творческое содружество мастеров разных национальных школ эпохи классицизма явило миру непревзойденные по художественным достоинствам и исторической значимости произведения «трёх знатнейших художеств». Великолепные архитектурные ансамбли, отдельные замечательные памятники украсили улицы и площади городов; различные предметы с военной атрибутикой заполнили интерьеры зданий.

Победам России над Османской империей посвящено множество достопримечательностей, созданных по велению Екатерины Великой, «Минервы Росской». В Царском Селе, загородной резиденции императрицы, был воздвигнут Кагульский обелиск в честь победы на реке Кагул, где под предводительством генерала П.А. Румянцева «Российское воинство числом семнадцать тысяч обратило в бегство» полторы тысячи турок. Сооружена также Морейская колонна в память о сражении у полуострова Морея в Средиземном море, в котором под командованием графа Ф. Орлова «войско Российское было числом шестьсот человек», а «в плен турков взято шесть тысяч». Историческим морским боям в Эгейском море посвящены царскосельская Чесменская колонна и серия картин художника Я.Ф. Хаккерта (ГМЗ «Петергоф»).

Блистательная плеяда – зодчие К.И. Росси, О. Монферран, О.И. Бове, ваятели П.К. Клодт, С.С. Пименов, В.И. Демут-Малиновский и многие другие отдали дань любви и уважения народам России, сражавшимся во время Отечественной войны 1812 года и кампаниях прошлого.

По модели М.И. Козловского была отлита скульптурная группа «Самсон, разрывающий пасть льва» – аллегория победы России над Швецией и выхода к Балтийскому морю. Фигура библейского богатыря заняла центральное место водной феерии Петергофа среди «алмазных фонтанов», летящих «с весёлым шумом к облакам». М.И. Козловский – автор памятника А.В. Суворову (СПб.). Генералиссимус всех российских войск в доспехах, с мечом и со щитом готовый к бою, устремляется вперед, к победе. Отметим, что под командованием А.В. Суворова одержано свыше шестидесяти побед.

В Петербурге возводится величавый Казанский собор, ставший после погребения в нём М.И. Кутузова пантеоном русской славы. Перед собором установлены памятники «зачинателю» М.Б. Барклаю-де-Толли и «совершителю» М.И. Кутузову скульптора Б.И. Орловского.

На Дворцовой площади «в знак воспоминания торжества российских воинов» возвысился колоссальный «Александрийский столп» и Арка Главного штаба, увенчанная колесницей Победы. Крылатые виктории с лавровыми венками украсили Триумфальные ворота в столице и Первопрестольной.

Несомненный интерес представляет уникальная по замыслу, масштабу и исполнению «Военная галерея 1812 года», где размещены триста тридцать два живописных портрета – М.И. Кутузова, его соратников-генералов (художник Д. Доу, при участии А.В. Полякова и В.А. Голике), императора Александра I и другие.

Строгий, торжественный зал служит «вечной памятью Двенадцатого года» (А.С. Пушкин). Достойную страницу в художественную летопись тех событий внёс Ф.П. Толстой, исполнивший серию из двадцати одного медальона. Среди них – «Битва Бородинская», «Освобождение Москвы», «Народное ополчение», «Освобождение Берлина», «Покорение Парижа», «Мир Европе». Повторения рельефов в различных материалах (гипс, гальванопластика, бронза, чугунное литье, фарфор) были широко распространены и получили мировую известность.

Противоборство России и «Порты горделивой», длившееся более столетия, завершилось в 1878 году победой русского флота. «Адмирал русской живописи» И.К. Айвазовский, воздал должное героизму русских матросов и флотоводцев П.С. Нахимова, В.А. Корнилова, С.С. Макарова, запечатлев на своих полотнах «чрезвычайно верно» сражения: «Синопский бой. 1853», «Взрыв турецкого броненосца «Сейфи» в 1877 году на Дунае».

В 1912 году, к 100-летнему юбилею Отечественной войны 1812 года и «Великого дня Бородина», в Москве открылась панорама, посвященная эпохальному сражению. Её создатель Франц Рубо, соединив с высочайшим мастерством огромное художественное полотно (14х115 метров) и предметный мир, с исторической достоверностью представил поле брани. Грандиозное изображение Бородинской битвы не только шедевр панорамного искусства, но и памятник боевой славы русского народа.

В двадцатом столетии человечество постигло самое жестокое, после Первой мировой войны, испытание – борьба с фашизмом. Советский народ, проявляя непоколебимую веру в победу, беспримерную доблесть и отвагу, спас от порабощения Родину, и совместно с союзниками – государства Европы и Азии. По всем весям нашей необъятной страны и за рубежом возведены памятники в честь героев Великой Отечественной войны и Второй мировой. Они повествуют о людях, проявивших мужество в боях, в тылу, в блокаду; о радости побед и горечи утрат. Решающие, судьбоносные свершения отображают панорамы: «Сталинградская битва» (Волгоград), «Прорыв блокады Ленинграда» (Санкт-Петербург), «Курская битва» (Белгород) и другие.

Героическим пафосом, эмоциональной насыщенностью отмечены скульптуры Е.В. Вучетича. На Мамаевом кургане в Волгограде высится памятник «Родина-мать зовёт!». Стремительно идущая женщина возносит меч в высоко поднятой руке. Классическим, энергичным жестом она призывает своих сыновей исполнить священный долг и защитить Отчизну. Символична и скульптура «Воин-освободитель» (Терптов-парк. Берлин): советский солдат держит в одной руке спасённую немецкую девочку, а в другой – меч Победы, которым рассекает свастику врага, словно Георгий Победоносец дракона.

Примечательна фотография, где запечатлён парад Победы на Красной площади 24 июня 1945 года. На фоне Покровского собора и монумента «Гражданину Минину и князю Пожарскому» красноармейцы низлагают к стенам Кремля фашистские штандарты двухсот поверженных дивизий. Три триумфа Победы разных времён придают фотодокументу возвышенное, торжественной звучание.

Минуло семьдесят пять лет с того знаменательного дня, и ныне потомки чтят героев-освободителей.

В июне 2020 года открыт Ржевский мемориал – «Советский солдат – защитник Отечества» (скульптор А. Коробцов, архитектор К. Фомин). Фигуру воина с поникшей непокрытой головой окружает стая взлетающих журавлей. Этот мемориал, как и многие другие – на Марсовом поле, Пискарёвском кладбище, в память о Неизвестных Солдатах, где горит Вечный огонь Славы, – воздвигнут павшим, но победившим духовно соотечественникам, которые «не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей».

Памятники немеркнущего наследия, посвященные победе разума над роковыми военными событиями, воплощают чаяния людей на мирное, благополучное будущее. Апофеозом, триумфом побед в освободительных сражениях является мир. Символом мира стала скульптура Е.В. Вучетича «Перекуём мечи на орала», установленная в 1957 году в Нью-Йорке. В наше время в странах Европы, Азии, Америки созданы музеи Мира, призванные поддерживать исторические мирные инициативы. Будем уповать на то, чтобы на планете возводились памятники не победам в военных конфликтах, а созидательным, прогрессивным свершениям человека. И вслед за А.С. Пушкиным повторим священные, сакральные слова: «Дай бог, чтобы во всей Вселенной воскресли мир и тишина».

Валентина ЕВДОКИМОВА

Брянские горизонты. Поэзия

Thu, 01 Apr 2021 00:01:00 +0300

Поэзия

Трубчевскому литературному объединению «Горизонт» в 2020 году исполнилось пятьдесят лет. В нашем журнале мы неоднократно публиковали стихи поэтов из этого объединения. С 1986 года «Горизонт» проводит поэтический праздник «На земле Бояна». Идеей праздника является сохранение и развитие самобытной культуры и художественных традиций славянства, духовное единение славянских народов. В 1997 году по инициативе «Горизонта» учреждена ежегодная премия Бояна. При содействии литобъединения в начале 90-х в Трубчевской районной библиотеке создан литературно-краеведческий клуб «Боян», объединивший интеллигенцию города.

К юбилею «Горизонта» в издательстве «Аверс» был издан поэтический сборник «От «Горизонта» к горизонту». Редактор-составитель Елена ЮДЕНКОВА. Представляем подборку стихов из сборника трубчевских поэтов.

Виктор КОЗЫРЕВ

Весна Победы

Ещё зияли чёрным клином

затопленные блиндажи,

ещё патроны в мякоть глины

не вбили тёплые дожди,

ещё тянуло дымом горьким

от развороченной земли,

ещё разбитые пригорки

живой травой не заросли,

ещё меж рваного металла

синели спины хищных мин,

но в воздухе уже витало,

взлетало,

пело,

ликовало:

«Весна и Мир! Весна и Мир!»

Помню, у разбитого вокзала

Помню, у разбитого вокзала

раздавала девочка цветы.

Раздавала и сама не знала,

что цветам тем не было цены.

И солдаты, нависая росло,

от трофейных чарок веселы,

брали в руки разрывные розы

и застенчивые васильки.

Шёл победе только месяц третий,

И над чьей-то шалой головой

плыл разнокалиберный букетик,

собранный голодной детворой.

Шрамов тихо лепестки касались,

и сгорало солнце в вышине.

Ясным чудом васильки казались

людям, уцелевшим на войне.

Рельсы разогретые дрожали,

гасли над перроном голоса...

Только тех цветов не отражали

девочки сожженные глаза.

Хлеб 1946 года

Один лишь конь был в том обозе

как гость израненной земли.

За ним просёлком по откосу,

коровы в упряжи брели.

И к ним удерживая жалость,

молчали бабы на возах.

Сухое небо отражалось

в лилово плещущих глазах.

Колеса с визгом голосили,

коровы тужились, мыча.

И плыл в пыли на двух лозинах

линялый лозунг кумача.

«ХЛЕП − ГОСУДАРСТВУ!» вывел наспех

на нём колхозный грамотей.

И эта

трогательная

надпись

была и клятв, и слов святей.

Степан КУЗЬКИН

Героическая баллада

У леса трава одичалая

И танк на высоком холме…

И тут, под калиною алою,

Былое вернётся ко мне.

Горели хлеба перемятые,

В низинах дымился бурьян.

Вёл танки к столице армадою

Со свастикой Гудериан.

И сосны стояли как стражники,

Смиряя раскатистый гул.

И танк свой горящий Калашников

На запад стволом повернул.

На запад!

За дом свой!

За Сталина!

За поле в густых зеленях!

И долго чернела окалиной

Со свастикой чёрной броня.

У леса деревни сожжённые

С печалью сиротскою труб.

И вздрагивал, вздрагивал кроною

Осколками раненный дуб.

…Тут сосны шумят высоко в небесах,

Роняя иголки в траву.

И пали солдаты в брянских лесах,

Но враг не прошёл на Москву!

Солдатки

Причастный Тайнам, плакал ребёнок

О том, что никто не придёт назад.

Александр Блок

Всё забуду когда-то,

Что за детство пришлось:

Рубашонку в заплатах

И голодную злость.

Но увижу, пожалуй,

И в последний свой час

Женщин в скорби усталой,

В тёмных шалях до глаз.

У глухого распадка,

Где берёзы шумят,

Хоронили солдатки

Чужеземных солдат.

И за крест иль за веру

Шёл солдат – всё равно:

Всех их во поле белом

Опоили вином.

И солдатки смущённо

В сером сумраке хат

Осветляли иконы

Зыбким светом лампад.

Поминальные свечи

По часовням, храмам и погостам,

В суете квартир и чреве хат,

Плавясь и стекая по наростам,

Свечи поминальные горят.

Робко преклоненные колена.

Сквозь молитву безутешный стон.

Взорами невинно убиенных

Смотрят в мир угодники с икон.

И века, от Глеба и Бориса,

Отроков оплакивает Русь.

Женский плат с тех пор от слез не высох

И в глазах не поутихла грусть.

За окном промозглый долгий вечер,

Рытвинами съеденный большак.

Всё горят и не сгорают свечи

И пугливо вздрагивает мрак.

Владимир МАСЛОВ

Выпускники сорокового

Полумужчины, полудети,

На фронт ушедшие из школ...

Да мы и не жили на свете,

Наш возраст в силу не вошёл.

А. Межиров

Выпускники сорокового ‒

Чуть не со школьной парты ‒ в бой!

Вам не было пути иного,

Как через фронт идти домой.

И эта трудная дорога

Была для многих так длинна,

Что до родимого порога

Не всем дала билет война.

Делить на дальних или близких

Не будем тех, кто пал в бою:

Лежат под каждым обелиском

Бойцы за Родину свою.

Полумужчины, полудети,

Под пули, страх преодолев,

Шли на закатах и рассветах

И гибли, вскрикнуть не успев.

Они для нас родными стали

Ещё тогда, в том самый миг,

Когда их пули настигали

И меркнул свет в глазах у них.

Кем стали мы, какими будем,

Не смогут павшие узнать,

Но в наших праздниках и буднях

О них нельзя не вспоминать.

Город юности

Трубчевск – шелестит тихий ветер,

Трубчевск – мои светлые сны.

Ты утро моё и печальный мой вечер

В закатном свеченье Десны.

Ушло-улетело мальчишечье время,

И осень маячит уже во дворе,

Но запах цветущей персидской сирени

Зовёт меня снова к Соборной горе.

Отсюда пошли наши тропки-дороги

К вокзалам Москвы и других городов.

Как хочется жить и как прожито много

Вдали от трубчевских домов и садов!

Ризница, Заполица, горки, лощины,

Над вами струится церквей перезвон.

Деснянские плёсы и свист соловьиный –

Моя колыбель, моя явь и мой сон.

Жаль, внуки мои твоих песен не помнят

И ты не придёшь в их рассветные сны,

Но я весь с тобою, деснянская пойма,

Но я сплю в объятьях излучин Десны.

Виктор АНИСОВ

Экспонат

Лежит в музее экспонат ‒

Клинок дамасской стали.

Когда-то много лет назад

Его в руках держали.

Кому-то головы срубал,

Пронзал сердца кому-то,

Кому-то был он как судьба

В тревожные минуты.

На полке под стеклом лежит,

Как будто затаился

И рад ‒ пока не сделан щит,

В который он вонзится.

Сверкает сталь, эфес резной –

И вздох благоговейный.

Пленит смертельною красой

Тот экспонат музейный.

Стоят в строю...

Посвящается трубчевскому хору

офицеров запаса ВС РФ

Во всей красе стоит шеренга хора ‒

Едины в нем порыв, душа и вера,

Тепло и свет в помолодевших взорах

И на плечах погоны офицеров.

Невольник каждый офицерской чести,

И радостью озарены их лица.

Плывет по залу и ликует песня,

И порох есть пока в пороховницах.

А за плечами служба в гарнизонах,

Военные ученья и походы.

Их будни на учебных полигонах

Им на гражданке снятся через годы.

Они мужали как орлы в полетах,

Под толщей вод мужали в бурном море,

Стремились к неизведанным высотам

И охраняли Родину в дозоре.

Идут на сцену как на поле брани,

Порыв и вера в их горячих взорах.

Стоят в строю совсем простые парни,

И есть пока в пороховницах порох.

Мария АРТЕМЬЕВА

***

О послевоенное детство,

Ты нас научило всему.

И столько испытано бедствий!

Как выжили мы – не пойму.

Учились в далеком селенье

Дорога была нелегка.

Мы мокли порою весенней,

Когда разливалась река.

И хлеба нет в доме ни корки,

Давно керосина уж нет,

Но мы приносили пятерки

И знали: учение – свет.

Николай АРШУКОВ

В сумерках

Уходит долгий день на запад.

Погасли блики на пруду.

Луна соломенною шляпой

Забыта в спешке на виду.

Спустилась тишина такая,

Что слышно, как шуршат слегка,

Плывя невесть с какого края,

Над спящим полем облака.

Забыл совсем про поплавок я

И зачарованно слежу,

Как меж стеблей осоки ловко

Петляет водной гладью жук.

В душе покой и безмятежность.

Средь ив задумчивых, крушин,

Вдыхая предночную свежесть,

Я думал: всё ж прекрасна жизнь!

И небо звёзды нарождает,

И в травы бисером роса.

А где-то в запредельных далях

С грозою борется гроза.

***

Однополчанам

Карпаты, город Хирав, берег Прута,

Промокшая тельняшка… И ещё

Надёжная опора –

локоть друга,

Солдатское могучее плечо.

Бывало, что последнюю затяжку

Частенько мы делили на троих,

И воду

тёплую уже

из фляжки,

И костерок на стрельбищах ночных.

Ошовский, Закупень…

Не ради славы

Союза мы хранили рубежи.

И марш-броски считали лишь забавой,

Идя по снегу или полем ржи.

Как развели нас так?

Однополчане

Лицом к лицу стоим с АК в руках!

Забыты радости побед, печали,

Как шелесты перкаля в облаках.

Горжусь и ныне службою в десанте

И знаю:

десантуры бывшей нет.

Давайте ж вновь обнимемся как братья,

Пусть братиною станет нам

берет.

Виктор БОГОМАЗОВ

***

Люблю морские я закаты,

Метель, кружащую с небес,

В строю чеканный шаг солдата,

Страды жару, зелёный лес.

Люблю дыханье тёплой встречи,

Как нежные звучат слова,

Огонь в печи и в окнах свечи ‒

Душа не выскачет едва,

Полёт,

Порхание походки

Кокетки любящей. Любовь –

Есть мир иной в плывущей лодке –

Тревожит сердце вновь и вновь.

Александр БОРОДА

Партизанская поляна

Над музейной землянкою,

На вершине сосны,

Слышен дятел морзянкою ‒

Эхом давней войны.

Вековечная слышимость:

Точка, точка, тире...

Он ведь тоже из выживших

В той жестокой войне.

С партизанской поляною

Сердце Брянска слилось

От сиянья полярного

Из медалей и слёз.

Земляникою алою

Тихо плачут боры,

Партизанской поляне мы

От рожденья верны.

На поляне – не в городе,

Влево, вправо смотри:

С дуба падают жёлуди –

Пулемётный калибр.

Может, есть тут фамилии ‒

И твоя, и моя ‒

Над горящею лилией

Золотого огня?

И от этого пламени

Мы сильнее вдвойне.

Слышишь, брат, над поляною ‒

Точка, точка, тире...

Земляникою алою

Тихо плачут боры,

Партизанской поляне мы

От рожденья верны!

Александр БУРЯЧЕНКО

Гимн узников фашизма

Помню военное детство –

Танки, бомбежки и кровь.

Горькое наше наследство:

Вера, надежда, любовь.

Эвакуации были,

Холод барачных углов…

Дети, но как мы хранили

Веру, надежду, любовь.

Проволоки черной колючки,

Лай вместо ласковых слов,

Но сквозь любые разлуки –

Вера, надежда, любовь.

Кровь с нас тянули фашисты,

Светлую детскую кровь!

Но помогали быть чистыми

Вера, надежда, любовь.

Узники, мы постарели,

Но сквозь сражения вновь

Вижу в военных шинелях

Веру, надежду, любовь.

Верили мы непременно –

Истине не прекословь –

Детство спасут незабвенно

Вера, надежда, любовь.

Анна ВАКОРИНА

Осень

Солнцем зацелованные листья

Золотом расстелются у ног.

Осень вновь придёт с повадкой лисьей,

Будет красться тихо вдоль дорог.

Запылают красно-желтым клёны,

Разведут костры под синевой.

Улетевших птиц не слышны стоны.

Тишина разбита над землёй.

На траве, в былинках паутина,

В кружеве засветится роса...

На трепещущей листве осины

Задрожит хрустальная слеза.

Анатолий ГАВРИЛЕНКО

Пилотки

Другу детства

Михаилу Егоренко

Друг мой детства и юности кроткой,

Мы с тобою по духу родны,

Это нам те достались пилотки

От солдат, что вернулись с войны.

Примеряли их в годы мы ранние,

И они нас по жизни вели.

Это им покорилась Германия,

Это в них нам победу несли.

Плыло медленно мирное небо,

Отражая разруху земли.

Только хлеба, насущного хлеба

Нам и боги подать не могли.

Будто призванный памятью павших,

Серп на поле срезал колосок.

Говорил нам родитель уставший:

«Мир не может быть вечно жесток».

Нас сажали за парты до Пасхи.

Но, как солнце растопит снега,

Посылали из дома в подпаски

На чужбину, в глухие луга.

Иль шагали по сжатой мы ниве,

Подгоняя быков: цоб-цобе!

И прокладывал плуг терпеливо

Борозду в той нелёгкой судьбе.

Степан ГРИГОРЬЕВ

Отцовское послевоенное детство

Измождённой, сухою рукой мать его пеленала.

Их с сестрёнкой закрыв, шла траншеи копать под Москвой.

И сестра ему в тряпочке колотый сахар давала ‒

Той посылкою с фронта, отец, ты остался живой.

Голова лишь росла и, как колокол, долу склонялась

Оттого что рахит с каждым днём развивался сильней.

Поглядев на двухлетнего сына, мать душой содрогалась,

В затемнённом жилье оставляя на несколько дней…

Ты родился, отец, в те лихие и страшные годы,

Что теперь и представить себе, и подумать нельзя.

Зазвенели ручьи, и кораблики стали на воду,

Но по-старчески горестно детские смотрят глаза

С фотокарточки школьной. Листаю страницы альбома.

Крепкой нитью стянув связь моих и отцовских времён,

Там всё та же сирень в Барашах, возле старого дома,

Каждый май зажигает свой вечный душистый огонь.

А мальчишка взрослел, был в очках он, сутулый, чубатый ‒

В Третьяковке бывал, не купив себе на день обед,

У Раневской пил чай, с Окуджавой бродил по Арбату.

Ни Арбата того, ни Таганки давно уже нет.

На полотнах Саврасова, Шишкина и Левитана

Красота русских мест поражала его и звала.

И, вдохнув воздух старой Москвы в предвечернем тумане,

Он грустил, что не слышит в Андронниках колокола.

Аркадий ДЫЛКИН

Хатынь

Я здесь, в Белоруссии, снова

В молчании скорбном стою.

Под небом осенним суровым

Надгробия павшим в бою.

Народа-борца здесь святыни

Как память о прошлом встают.

И скорбные звоны Хатыни

Мне спать по ночам не дают.

Я верю: не будет забытым

Пылающий жаркий костёр,

Старик с мальчуганом убитым ‒

Он к нам эти руки простёр.

Мне чудятся плач и стенанья

Горящих в сарае людей.

Рвут сердце глухие рыданья

Безвинно сожженных детей.

Геннадий ЗАЙЦЕВ

Глубинка

Не в больших городах, где дома-великаны,

Я в глубинке рождён, в городке над Десной,

Где в весенних садах розовеют туманы,

А экспрессы идут далеко стороной.

Я однажды ушёл по солдатской дороге

И унёс в своём сердце сыновью любовь.

Много лет мне трубили подъёмы, тревоги,

Но я верил, я знал, что вернусь к тебе вновь.

И с волненьем на отчую землю ступая,

Память детства в душе беспокойной несу,

Предо мною на солнце сверкнёт мостовая,

Из обветренных глаз высекая слезу.

Михаил ПОНЯКИН

«Бессмертный полк» 9 мая 2015 года

Вручив потомкам автоматы,

Подняв знамен победных шелк,

Ногами внуков шли солдаты:

Шел по стране «Бессмертный полк»!

Он, отдавая дань былому,

По улицам столиц и сел

Шагая, резал по живому ‒

Он словно по сердцам прошел.

И дядя Сэм, тянувший выю,

И беспринципный ренегат

Смотрели, как сплотил Россию

Солдат из прошлого парад.

Не деньги правят верой крепкой,

Что нас к Победе привела,

А память об ушедших предках

И их великие дела!

Владимир СОЛОВСКИЙ

Поймите меня

На первом Белорусском в сорок пятом –

От торжества почти что в двух шагах ‒

Упал он, как и следует солдату,

Лицом к врагу, не выпуская флаг.

Пожалуй, всё, что знаю об отце я,

Да и ещё я знаю, видит Бог,

Что, если бы остался жив и цел он,

От многих бед меня б он уберёг.

Я б не стоял в очередях ночами

За пайкой хлеба и не грыз бы жмых,

И матери моей, моей родимой маме,

Не надрываться б в сменах за троих.

Я музыку любил, люблю и ныне,

И если б жив отец был, то уж он,

Я верю, ну пускай не пианино,

Но всё-таки купил аккордеон.

Не хнычу я и не прошу участья,

Поймите меня, люди, до конца –

Не знаю как кому, а мне до счастья

Всё не хватает моего отца.

Владимир ТАРАСЕНКО

***

Росинки звёзд осыпались на травы.

Как первый вздох, рождается рассвет.

Но осени, бредущей над отавой,

Уже заметен серый силуэт.

Всё, всё пройдёт начертанной тропою,

Всему шепну – спасибо и прости,

И лунный чёлн возьмёт меня с собою

И понесёт по Млечному Пути.

В неведомую даль, где дремлет время,

Где обитает тайна бытия,

В неведомо-бесчисленное племя

Вольётся прошлым будущее я.

Василий ТРОШИН

Сын России

В дни обороны, в пору наступленья

Порыв и месть шагали в ногу с ним.

Он был всегда примером вдохновенья

Многоплемённым братьям боевым.

Он всё прошёл. Он видел в жизни виды,

Он испытал в решительном бою

И гнев святой, и ярость от обиды,

И скорую отходчивость свою.

Он правды добивался неуклонно

Как верный страж своей родной земли,

Не потому ль насильников знамёна

К его ногам (в который раз!) легли.

Гордись, мой друг, что ты есть сын России,

Сын рек её, морей, озёр и нив,

Что ты прошёл сквозь ливни грозовые,

Солдатской головы не наклонив.

Черноморская Мельпомена

Wed, 30 Dec 2020 06:00:00 +0300

Культура

Черноморская Мельпомена

Выжженный за лето белесый осенний Опук легко рождает пыльные завесы. Они выдают и в то же время скрывают высадку десанта. А уж бронетехнику и вовсе не разглядеть: она движется в сплошных клубах заполоняющего воздух песка. Порыв ветра и – никакой перспективы.

– М-да-а-а! – тянет про себя прибывший на полигон директор театра, отслеживая, как из автобусика, доставившего по тряской дороге концертную бригаду к месту учений, выбираются лавреневцы. – Надо бы задник из маскировочной сети соорудить. Иначе исполнителей не разглядеть, – и спешит к местным спецам МТО выяснять, что нынче будет в качестве сцены. Хорошо, если соорудят площадку из пары камазовских кузовов, а то ведь и прямо на земле придется обустраиваться.

С началом нынешней осени Драматический театр имени Бориса Лавренева Черноморского флота работает в войсках особенно интенсивно. То к причалам озера Донузлав выезжает любимая зрителем комедия «Детектор лжи». То в береговые расположения рэбовцев Черноморского флота – философская драма «Эзоп». То вблизи аэродромных взлеток дается целый концерт, представляющий чуть ли не весь репертуар флотской Мельпомены от «Холщовых небес» до популярнейшего «№13», перемежаемый авторскими зарисовками мастеров сцены.

Впрочем, ничего экстраординарного в этой полевой работе военного театра нет. Без малого сто лет назад он был утвержден ворошиловским приказом, чтобы меж грохота пушек говорили музы, устремляя бойцов к победе, согревая их сердца возвышенными чувствами.

Творческий путь коллектива начинался с программ, подобных нынешним выездным концертам. Первое по-настоящему целостное полотно вызрело в 1937 году, когда черноморцы увидели на своей сцене «Оптимистическую трагедию» Всеволода Вишневского.

Героическая оборона Севастополя вписалась в биографию театра двумя пограничными фактами: он покинул сражающуюся крепость с последними частями и вернулся в первых рядах освободителей. А всю оборону флотские артисты под постоянными обстрелами, почти без света, тепла, воды ставили спектакли и давали концерты, работая на передовой и в госпиталях. Спектакль «Флот» А. Корнейчука играли даже когда декорации и костюмы погибли под бомбежкой. Всего же за годы Великой Отечественной войны они дали свыше 700 спектаклей и 1500 концертов. В пантеоне лавреневцев – одиннадцать имен артистов театра, положивших жизнь за Отечество.

Имя писателя-мариниста Бориса Лавренева черноморский коллектив получил в 1979 году. Вместе с военными моряками деятели культуры развивали океанский ракетоносный ВМФ СССР. Актерские бригады 15 раз выходили на кораблях в средиземноморские походы. В 1987 году творческий десант театра КЧФ побывал в горячих точках Афганистана с двадцатидневными гастролями. А осенью 1999 года воители флотской Мельпомены выступали перед военнослужащими и местными жителями Чечни и Дагестана…

Советское время было поистине звездным часом биографии лавреневцев. Оно рождал корифеев режиссуры, актерского мастерства и невероятно талантливого – командирского подхода к организации культурного обеспечения военнослужащих. Седовласые ветераны флота помнят заслуженного работника культуры Грузинской и Украинской ССР капитана 1 ранга Владимира Аркина, стоявшего на посту начальника флотского театра в шестидесятых и семидесятых годах. Во время его руководства на сцене лавреневцев гремели пьесы И. Стаднюка, М. Стельмаха, А. Корнейчука, а военные и гражданские зрители спешили на премьеры спектаклей «Волны над нами», «Аджимушкай», «Гибель эскадры», репертуар обогащался работами молодых тогда черноморских авторов А. Красовского, И. Маркевича – спектаклями «Закон моря», «Весна в тельняшке», «Морская примета».

Забегая вперед, скажем, что эта профессиональная традиция, к счастью, не раз повторялась, выводя в командиры лавреневцев людей компетентных, сердцем служащих театральному искусству. Таким радетелем за родной коллектив был (и остается как член попечительского совета!) заслуженный работник культуры Крыма капитан 2 ранга запаса Дмитрий Гусев.

Отменно везло черноморским лицедеям и с художественным руководством. Почти тридцать лет (1971–2009 гг.) к вершинам сценического мастерства выводил их заслуженный деятель искусств УССР и России, лауреат Государственной премии Республики Крым Юрий Гранатов. Это он ставил прогремевший в Севастополе спектакль «Океан» по пьесе А. Штейна, он режиссировал флотские или военные постановки «Море должно быть справа», «Оптимистическая трагедия», «Бранденбургские ворота», «Офицер флота», «В списках не значился», «Песнь о черноморцах». Военная тема занимала в его творчестве особое место. Этим он отдавал дань памяти своим друзьям, не пришедшим с войны. Он жил, творил за себя и за них.

При всей своей преданности военно-патриотической тематике, Юрий Гранатов с большим успехом ставил комедии и музыкальные спектакли, точно подбирая музыкальное оформление к пьесам. Спектакли «Проделки Ханумы», «Последняя любовь Насреддина», «Рыцарские страсти» и другие очень нравились зрителям!

Труппа театра Черноморского флота была его семьей. Он любил актеров, всегда старался задействовать всю труппу, непременно внося в действо массовку. Он внимательно относился и к коллегам, привлекаемым к работе на родной сцене. Это приводило к общим блестящим победам. Какой, например, стал спектакль «Капитанская дочка», поставленный в 2001 году режиссером К. Добруновым. Показы шли с небывалыми для того времени аншлагами, а печать называла «Капитанскую дочку» лавреневцев «явлением чести в бесчестное время». Спектакль же «Стоянка в Нагасаки» по роману В. Пикуля «Три возраста Окини-сан», который поставил на нашей сцене режиссер Д. Рымарев, стал настоящей изюминкой первого фестиваля драматических театров Вооруженных Сил Российской Федерации «Звездная Маска», состоявшегося в 2007 году в Москве. Коллектив лавреневцев был удостоен кубка и диплома «За высокое сценическое мастерство, сохранение традиций классического отечественного искусства и весомый вклад в военно-патриотическое воспитание военнослужащих и членов их семей».

Подобный творческий прорыв в 1982 году сделал на сцене черноморцев режиссёр А. Смеляков, который вывел на древние подмостки Херсонеса Таврического пьесу офицера-литератора И. Маркевича «И смех, и слёзы Херсонеса», а флотский коллектив – в число пяти театров мира, работавших под открытым небом.

Верность отечественной и мировой классике оказалась определяющей в творчестве еще одного талантливого худрука драмтеатра имени Бориса Лавренева заслуженного деятеля искусств Крыма Юрия Маковского, всегда отстаивавшего свою главную режиссерскую позицию: театр – обращение к душе человека, и как любовь – спасение души. Маковский вернул лавреневцам Гоголя и Чехова, Мольера и Шоу, других классиков, сделал для них своими Жоржа Фейдо и Рэя Куни (комедия «№13» по пьесе Р. Куни показана театром ЧФ около двухсот раз и до сих пор собирает полные залы).

Если же вновь говорить о главном театральном смотре Минобороны России, то «Звездная маска» постоянно особо отмечает работы Драмтеатра имени Бориса Лавренева ЧФ. На сцене Центрального академического театра Российской Армии блистали в постановке Юрия Маковского авторские постановки лавреневцев «Я жду тебя на Графской…» и спектакль-концерт «Война прошла через тебя», «Игроки» по пьесе Н. Гоголя, чеховские «Три сестры» (постановщик Екатерина Гранитова-Лавровская), «Тартюф» по Ж.-Б. Мольеру. И первыми свои восклицательные знаки ставили в откликах военные СМИ, как после «Тартюфа» поставила его член редколлегии «Красной Звезды» заслуженный работник культуры РФ Ирина Павлюткина: «Тартюф» – просто душевное наслаждение! Москва, гордись своим собратом по искусству!».

Разделяют такой взгляд на творчество черноморцев и другие деятели театрального цеха. Недаром жюри IV Всероссийского театрального форума Фестиваля фестивалей «У золотых ворот» отдало Гран-при, золотой диплом и Большую хрустальную шапку Мономаха именно театру имени Бориса Лавренева за спектакль «Игроки» в постановке заслуженного деятеля искусств Крыма Юрия Маковского. А потом определило черноморцам и «малого Маномаха» за работу с московским режиссером Екатериной Гранитовой-Лавровской в спектакле «Под холщовыми небесами».

Если окидывать взглядом всю призовую витрину флотского театра, ни на что другое времени не останется. Но «другое» – важнее важного. Актеры! Ценнейшее достояние подмостков. Круг лавреневцев знал такие весомые имена первопроходцев как Григорий Плужник, Евгений Перов, Галина Савинова… Талантливейшим представителем фронтового поколения был отважный командир танка Т-34 Виктор Павловский, ставший блестящим комиком. В советский кинематограф народный артист УССР Павловский вошел как исполнитель ролей второго плана, но каких! Судейский, обритый в дыре подволока Д' Артаньяном в фильме про трех мушкетеров, и поныне вызывает хохот зрителей. Однако успех в кино не увел актера-бойца от флотской сцены, он был верен ей до последнего вздоха.

Людмила Тарасова, Леонид Трус, Евгений Смирнов, Сергей Власенко… У каждого поколения флотских зрителей были свои кумиры. Они и сейчас помнят звездные роли заслуженных и народных – Анатолия Васильева, Анастасии Баклановой, Александра Губарева…

О народном артисте России Губареве – непременно слово отдельное. И не только потому, что с годами он стал педагогом и худруком лавреневцев. На счету замечательного актера – десятки незабываемых ролей. Баснописец Эзоп и вождь Ульянов-Ленин, мещанин во дворянстве Журден и наставник Петра I Акакий Плющихин, рядовой Плужников и маршал Жуков, великий жизнелюб Насреддин и печальный мудрец Менахем… И самый юный, самый звездный его герой – Валентин из пьесы Михаила Рощина «Валентин и Валентина». Это тоже из тех спектаклей, что сыграны лавреневцами более ста раз. (Порой с задержкой третьего звонка: либо командующий флотом спешит с затянувшегося совещания, либо актер матросского звания Губарев сменяется с вахты.)

Из поколения гвардейцев советской сцены ЧФ и сейчас продолжает нести творческую вахту народная артистка России Валентина Попова. «Столько не служат!» – скажет завзятый мобист, редко занимающий место в театральном кресле. А она служит, отметив полувек своего творчества на сцене лавреневцев. И не страшится никакого ролевого качества. Еще в девяностых годах суровой, но по-житейски мудрой, даже чуток лукавой, отчего совсем живой Екатериной Великой предстала она перед зрителями в спектакле «Капитанская дочка». Потом, в другом образе царицы, жены Петра I – в «Шуте Балакиреве», актриса раскрыла весь трагизм любящей женщины там, где власть беспощадно выхолащивает чувства. Образы слились, наполнив высокую порфироносную форму глубоким чувственным содержанием.

А вообще-то Валя Попова может сыграть всё. И не в прошлом, а в настоящем, продолжая работать ярко, интересно. Создавая новое и получая признание сегодняшних зрителей, удостаиваясь дипломов, призов нынешних фестивалей. В её богатейшей исполнительской палитре есть сила комиссара из «Оптимистической трагедии» и легкомысленность Каролы из мюзикла «Проснись и пой», самоотверженность Риты Осяниной в «А зори здесь тихие» и хитроумие «отходящей» мамы в комедии «Хотите – верьте, хотите – нет!»… А вот чего нет у народной артистки, так это закостенелого амплуа: король и шут равно царят во дворце её таланта!

Сегодня Валентина Попова продолжает нести венец примадонны театра Черноморского флота, совершенно искренне деля его с заслуженными артистами России Борисом Талахом и Оксаной Осиповой, заслуженными артистами Крыма Ниной Свиридовой, Юрием Пимкиным, Ильей Домбровским, Светланой Агафошиной, Ксенией Витковской, Виталием Максименко и другими замечательными актерами. Их усилиями репертуар лавреневцев наполняется драматургией русской и зарубежной классики, пьесами наших современников.

Здесь бы и поставить завершающий, победный, как обвал оваций, восклицательный знак. Но это была бы не вся правда о военном театре, который существует не благодаря, а вопреки. Вопреки казусу, который случился с творческим коллективом почти девять лет назад. По сути, случилась трагедия, из-за которой в результате штатных «оптимизаций» театр полностью лишился своего статуса, превратившись в структурное подразделение воинской части. Он потерял не только солидную часть штатных должностей, начиная от административных, бухгалтерских, хозяйственно-технических и заканчивая гардеробщиками той самой вешалки, с которой театр начинается. Он потерял право получать средства на постановку новых спектаклей, костюмы, декорации, освещение, музыкальное оформление… Единственный шанс, который ему был оставлен – исходить из личных возможностей членов коллектива или стоять с протянутой рукой.

Преданные своему театральном дворцу – историческому Матросскому клубу, десятилетиями украшающему собой одну из центральных площадей Севастополя, лавреневцы всеми силами ищут выход из создавшейся драматической ситуации. Давно разработана «дорожная карта» выхода из нее, но разве сдвинешь с места административно-чиновничью махину, в которой полно зубцов, совершенно равнодушных к судьбам искусств? В верхи написаны десятки аргументированных писем, к руководству Минобороны страны обращались даже севастопольские сенаторы, радеющие за старейший творческий коллектив черноморской столицы. Но как в старые телефонные времена: ждите ответа, ждите ответа, ждите… Для каждой премьеры перебирая уже иссякшие запасники реквизита, перешивая из одних костюмов другие, пытаясь из одного софита соорудить два…

Ситуацию понимают разве что коллеги, то даря новое покрытие для сцены, то световую аппаратуру… Площадка флотского театра манит, ехать сюда на гастроли готовы чуть ли полстраны. Но настоящая поддержка, помнится, была лишь от мэра Москвы Юрия Лужкова, который еще до Крымской весны провел ремонт и реконструкцию клубного здания. Хотя это далеко не то, что теперь именуется современным театральным производством.

Мастера сцены верны своему коллективу, но как привлечешь, удержишь молодежь, если зарплаты гражданского персонала не позволяют ни домом обжиться, ни семью прокормить. По сути, здесь на какое-то время удерживаются лишь те, кто сразу смекают, какую школу могут пройти в семье лавреневцев. Они набираются опыта, зажигают свои звезды и… уходят светить на более хлебные и перспективные подмостки.

А что театр? Он все равно борется за свое право творить, глотая обиду, что даже на самые звонкие его премьеры не спешат, как в былые времена, флотские начальники и цвет офицерства. Занавес поднимается и являет переполненному залу (благо Севастополь – город федерального значения и военно-патриотическая туристическая Мекка) новый спектакль. Сегодня это премьера комедии-мюзикла «Красавец-мужчина» по одноименной пьесе Александра Островского. Эдакий сплав литературного материала, основанного на блистательном русском языке образца позапрошлого века, и его музыкальной подаче в духе новомодных театральных тенденций XXI столетия. Совместный труд главрежа Юрия Маковского, завмуза Левона Вознесенского, главного художника Ирины Куц и прекрасного актерского состава исполнителей, способного играть, танцевать, петь!

Ах, они еще и поют! Знать, терять уже нечего. Шутка с горчинкой. Но служители флотской Мельпомены никогда не путают профессиональные проблемы и профессиональный долг. Директор театра в очередной раз играет Большой сбор, и в стоящий «под парами» автобусик рано поутру вновь загружаются актеры, осветители, звукооператоры… Курс – на дальний полигон. Туда, где громыхает Опук, чтобы достойно пройти экзамен «Кавказа-2020».

Наталия МИКИРТУМОВА,

заслуженный журналист Крыма,

член экспертного совета

высшей театральной премии Крыма «Золотой Грифон»

Снимки Дмитрия Кириченко, Александра Григорьева и из архива театра

Анатолий СЕРАФОНОВ. Рассказы

Thu, 17 Dec 2020 06:00:00 +0300

Рассказы

Анатолий СЕРАФОНОВ

Анатолий Александрович Серафонов родился 6 февраля 1950 года в деревне Ельня Можайского района Московской области в семье фронтовика. Окончил редакционно-издательский факультет Московского полиграфического института, университет марксизма-ленинизма, прошёл обучение на высших офицерских курсах «Выстрел». Служил на северо-западной морской границе и на Северном флоте. Капитан-лейтенант в отставке. Работал в Государственном Бородинском военно-историческом музее-заповеднике экскурсоводом и научным сотрудником. На можайской земле был редактором многотиражной газеты «Вперёд», районной газеты «Новая жизнь», городской газеты «Можайские вести». Член Союза журналистов России, заслуженный работник печати Московской области. Неоднократно был призером и победителем ряда творческих конкурсов. Стихи, рассказы и публицистические статьи публиковались в газетах, журналах и коллективных сборниках. Давний автор журнала «Воин России».

ШАЛЬНОЙ СНАРЯД

К вечеру наш батальон, от железнодорожной станции двигавшийся на фронт своим ходом, миновал деревню, от которой осталась одна печная труба, и, пройдя еще километра два, остановился чуть ли не на опушке уже дремлющего леса. Здесь было приказано заночевать, а с утренним туманом двигаться дальше. Перед тем, как отойти ко сну, на всякий случай дружно выкопали неглубокую, по грудь, траншею. Она полукольцом опоясала наше расположение со стороны возможного появления врага. Как положено, выставили охранение. Сия участь не миновала и меня. Заступать на смену пришлось ночью.

Мой пост был на правой, ближе к лесу, оконечности траншеи. Поначалу внимание было приковано только к лесу, где временами что-то похрустывало и потрескивало. Комбат говорил, что диверсанты очень даже могут организовать нападение со стороны леса. Я даже вылез из траншеи, чтобы лучше видеть пространство перед собой, хотя на фоне леса мало что просматривалось. А вот покрывавшаяся ночной росой высокая трава потребовала внимания к себе. Нашел более сухое место. Скорее всего, это была тропинка; прошелся в одну сторону, потом в другую. Тут вдруг меня обожгло: что же я делаю, простофиля! Я-то в отдалении никого не увижу, а сам очень даже заметен! Спрыгнул в траншею. Здесь гораздо уютнее, чем наверху, и теплее. Поглядел в сторону леса – пространство хорошо просматривается. Кажется, меня, в конце концов, даже в дрёму кинуло, потому что когда где-то что-то взорвалось, я далеко не сразу понял, что это был шальной снаряд, закончивший свой боевой путь в потёмках леса.

Облегчённо выдохнув, я побрёл в направлении другого края траншеи, чтобы выбраться на простор, а потом пойти будить сменщика… И тут вдруг сзади что-то тяжёлое обрушилось на меня. Я понял, что это был фашист, ощутил его учащённое смрадное дыхание. Я упал лицом вниз, автомат был подо мной. Я понял, что это было приближение конца. Ладно бы в бою убили, а тут, на посту, позор! Рванулся что было сил и, вспомнив про висевший на поясе штык-кинжал, выхватил его и снизу вверх пырнул раз, другой, третий, четвертый… Враг задёргался, завизжал, а потом разом обмяк и напоследок жалобно-жалобно хрюкнул. Выбрался я из под него… Отдышаться не могу, не верю, что жив. На себе ощущаю запах крови. На шум заспанные бойцы прибежали.

– Что случилось?!

– Вот, – отвечаю, почувствовав себя героем, – гада фашистского укокошил. Он на меня сзади набросился, а я его штыком раз-раз…

А дальше и рассказывать не хочется. Место происшествия осветили фонариками – и все увидели щетинистого «гада фашистского».

Обыкновенный кабан. По комплекции середнячок. Я мысленно перекрестился: «А если бы секач?!» Да он бы вмиг раздавил меня! Знающие люди, поразмыслив, нарисовали картинку произошедшего. Когда неподалеку от кабаньей лежки ночью разорвался недавний шальной снаряд, напуганный зверь рванул по лесу, на краю которого угодил в траншею.

Все долго смеялись, подкалывали меня, поздравляли с первым записанным на личный счёт «фашистским гадом». И когда ели кабанятину, тоже смеялись. В конце концов, засмеялся и я. А что, имею право: и повеселил сослуживцев, и мясца для них раздобыл!

На передовую пришли в хорошем настроении.

ПРО МЕШОК

Чуть ли не каждое утро я прохожу мимо контейнерной площадки для мусора на придомовой территории. Краем глаза замечая с удовлетворением – мусор вывезен или с тяжким вздохом – опять уборщики опаздывают, не уместившиеся в контейнеры разнокалиберные мешки с мусором, коробки, бутылки валяются где попало.

На этот раз я не успел тяжко вздохнуть и даже остановился, заинтригованный увиденным. Уж больно сноровисто работали опередившие бомжей неизвестно откуда появившиеся галки. Распаковывали когтями и клювами пакеты с мусором и быстро «сортировали», что-то сразу проглатывая. Работали как одна слаженная бригада, без лишнего гвалта. Время от времени какая-то из птиц, словно чего-то опасаясь, зажимала клювом край полиэтиленового мешка и взмывала с ним вверх, чтобы метрах в семи – десяти опуститься на землю и спокойно ознакомиться с содержимым мешка. Наверное, это случайно получилось, но весьма позабавило, когда две галки, зажавшие в клювах края одного мешка, полетели с ним в одном направлении. А может, и не случайно…

Вдруг девушка, тихо проходившая мимо, громко заговорила по мобильнику, напугав не только меня, но и нескольких из десятков двух галок. Причём, взмывая, одна из галок, решила прихватить и мешок с мусором. Увы, то ли груз оказался тяжеловат, то ли клюв слабоват, то ли нервы сдали, но мешок полетел вниз и едва не попал в девушку. Она ойкнула и выронила телефон. А я засмеялся. Нет-нет, не над ней! Просто вспомнил про мешок, вот такой же чёрный и полиэтиленовый, но из другой истории.

– Чего ржёшь, идиот!

– Девушка, извините, это случайно вышло, я не над вами, я по другому поводу смеюсь.

– Я сейчас вот туфлю сниму и дам тебе сначала по одной роже, потом по другой.

Я понял, что она имела в виду мои щёки, но разубеждать не стал и с «двумя рожами» поспешно удалился прочь. Отойдя метров на тридцать, не удержался и опять засмеялся, ещё громче прежнего, вспомнив про мешок…

В части, где я раньше служил, естественно, были склады. Эти склады, естественно, охранялись. И всё было нормально, без ЧП, пока на пост № 3 не заступил рядовой Сенцов. Молодой, необстрелянный, как говорится, боец, которому служить в десять раз больше, чем он прослужил. И вот в тот день, когда Сенцов заступил на пост № 3, он буквально через час поднял на ноги всю воинскую часть. Представляете, тишина и покой, все в караулке радуются жизни и личным воспоминаниям, а тут автоматная очередь. Через пару минут начальник караула прапорщик Седов с группой бойцов были на месте происшествия. Рядовой Сенцов был жив фактически, а по сути – ни жив, ни мёртв. Он таращил глаза на прибывших и хотел сказать что-то важное, как ему казалось, а может, и на самом деле важное, но вместо этого из раскрытого рта вырывались какие-то шипящие звуки.

– В какого стрелял, рядовой Сенцов?! – рявкнул начальник караула, габаритный и кривоногий.

– Н-н-н-е знаю, – наконец родил Сенцов.

– Как «не знаю»!!! – взревел Седов. – Ты что, Сенцов, охренел?! Тут тебе что, война?!

– Не знаю, – почти придя в себя, повторил Сенцов и добавил: – На меня напали.

– Кто напал? Сколько их было?

– Не знаю…

– Не знаю, не знаю! – передразнил Седов. – Как ты мог подпустить к себе нападавшего?! Ты что, задремал?!

– Я не дремал, честное слово! – заверил Сенцов. – И никого не подпускал! А меня всё равно ударили… Я подумал, что это нападение, и выстрелил, чтобы сигнал подать…

– Выстрелил?! Целую очередь выпустил! Ладно, об этом потом. Сильно ударили? Куда?

Сенцов стал ощупывать себя под смешки караульных:

– Вроде не больно…

Проверили замки и печати на дверях охраняемого склада. Ничего не было нарушено.

– А может, ты с автоматом решил поиграть и нечаянно выстрелил? – Седов с тяжёлым вздохом вновь подступил к Сенцову, стоящему с опущенной головой и опущенными дрожащими руками. – Может, никто тебя не ударял? И ты это придумал, чтобы отмазаться?

– Ударял! – упрямо повторил Сенцов и на его маленьком беленьком личике появились алые пятна.

– Чем?! Палкой?! Кирпичом?! Кулаком?!

– Чем-то ударили… По голове… Кажется, мягким…

– Мягким?! – разозлился прапорщик Седов. – И ты, значит, сознание потерял…

– Не терял, – признался виновник «торжества», – я испугался и сразу выстрелил.

– Интересно, чем это таким мягким тебя могли перепугать? – прапорщик окинул взглядом территорию и почти сразу увидел на сером асфальте чёрный полиэтиленовый мешок. – Когда на тебя напали, ты где находился? Не вот тут ли? – Седов подошёл к мешку.

– Кажется, тут, – неуверенно ответил Сенцов.

Приказав всем отойти за угол склада, Седов со всеми предосторожностями взялся за осмотр мешка. Мало ли что. Враг хитёр и коварен. А с взрывоопасными предметами прапорщик уже не раз сталкивался, когда служил в горячих точках. Через минут пять он позвал подчинённых:

– Ничего серьёзного. В мешке пакет из-под молока, скорлупа, фантики и тому подобное. Так что, рядовой Сенцов, шарахнули тебя по тыкве мешком с мусором.

Все находившиеся рядом так и грохнули, кроме Сенцова, разумеется.

На этом дело не закончилось. У начальника караула много других начальников. Завертелось, закрутилось… Подключилась военная прокуратура, в конце концов, пришедшая к выводу, что это нападение – обыкновенное хулиганство кого-то из военнослужащих. Но кого? Опрашивали всех поголовно. Уточняли, кто и где был во время происшествия. Допытывались у Сенцова – кому он мог насолить? Да и вообще: как этот полиэтиленовый мешок с мусором гражданского происхождения мог появиться рядом с военным складским объектом?..

Закончилось тем, рядовому Сенцову объявили благодарность за бдительное несение службы. Все были довольны, кроме истины.

А теперь, спустя три года, когда уже в другом месте мешок с мусором упал рядом с девушкой, обозвавшей меня идиотом, могла порадоваться и истина. Пост № 3 находился вблизи бетонной ограды, по ту сторону которой была контейнерная мусорная площадка для домов офицерского состава. И птиц там хватало, причём не только галок, но и ворон, сорок.

ЛЮСЯ

Генка нелегально покинул строительный объект и, старательно обходя оживлённые места, спешил в магазин. Товарищи с утра делегировали его, как самого молодого, за похмельной водкой. Почти у самой цели привычный маршрут пришлось изменить по причине появления какой-то экскурсии. Теперь предстояло проскочить мимо парикмахерской. Но вместо того, чтобы прибавить скорость, Генка вдруг резко затормозил. Странно так защемило в груди и жаркой волной ударило в голову. Ему хотелось выдохнуть, а он не мог набрать воздуха в лёгкие. Из парикмахерской вышла светленькая, аккуратненькая, прехорошенькая девушка. Ну, прямо как его жена Люська!

Такой он её запомнил два года назад, когда они познакомились. Стыдно сказать, но Генка досконально не описал бы, как она выглядит сейчас. Некогда особо приглядываться. До работы путь неблизкий, надо рано вставать, а с работы, естественно, приходится поздно возвращаться. В бригаде к трезвым нормально относились, но пьянству бой никто не объявлял. В бригаде люди из разных родов войск; пили за танкистов, за ракетчиков… Генка служил в десантных войсках. За «дядю Васю» с почтением выпивали даже непьющие. Были и другие праздники. Так и получилось, что, в конце концов, главным стал не печальный Люськин взор, а глоток-другой холодной воды из-под крана, ежели в холодильнике не оказывалось запотевшей от нетерпения бутылки пива…

И вот эта девушка в белом, вышедшая из парикмахерской, так напомнила ему Люську, что даже скулы заныли. Нет, он не был ходоком по женской части, но от этой девушки не мог оторвать глаз. Это был ему словно привет из его лучших дней. Остро захотелось светлого и радостного общения, как и тогда, два года назад, с его Люсей.

– Девушка! – набравшись решимости, начал Генка и, дождавшись, когда она повернётся, спросил: – Как вас зовут?

Она собиралась в двух-трёх словах спокойно и быстро завершить ненужный диалог. А вместо заготовленного «спасибо, я замужем», неожиданно увидев Генку, заметно погрустнела:

– Девушка, девушка… Что юноша Гена?! Уже накушался?!

Генка, смелый и решительный десантник, растерялся. Нет, сегодня он ещё не пил, только собирался. Но откуда эта красотка знает, как его зовут?

– Нет, я трезв, честное слово! Просто хочу познакомиться с вами, просто, без задних мыслей. Я – Геннадий!

– Ну, коли на то пошло и вы – Геннадий, то мы – Люся!

Надо же так совпасть! И похожи, и зовут одинаково, и знает, что он Генка!.. А может, вообще ничего этого нет? И всё это – последствия его длительного общения с Зелёным змием? Мысли Генки заметались в поисках хоть какого-то решения, но ничего не находили. Чтобы не затягивать паузу, Генке ничего другого не оставалось, как переспросить девушку, нечаянно перейдя на «ты»:

– Ты на самом деле Люська?

– На самом! – с явной тоской буркнула она.

– Значит – Люська, – не унимался Генка. – И по паспорту Люся? Покажи!

– Паспорт дома, Гена! – сердито ответила девушка. – А тебе, милок, кодироваться надо! А не то ты не только жену свою, но самого себя узнавать перестанешь!

– Нет-нет, ты же не Люська, – чуть ли не плача, настаивал Генка. – Ты ещё скажи, что жена моя!

– Тогда ты – не муж мой Генка, ты… – она попыталась отыскать подходящее для этого случая слово, но, не найдя его, ограничилась горьким вздохом.

– Не верю, что ты – Люська! Так не бывает! Раз – и встретились… Да ты и посимпатичней, пожалуй, моей Люськи будешь.

– А ты и в подметки не годишься тому Генке, которого я когда-то знала! Генке – славному десантнику, отличнику боевой подготовки, гвардии сержанту!

«И это знает!» – Генка был ошеломлён и вновь пробубнил:

– Не верю, не верю…

– Может, это тебя убедит?! – почувствовав, что Геннадий не придуривается, уже было собиравшаяся уйти девушка задрала юбку до середины бедра. И довольно долго держала её в таком положении, пока Генка не пришёл в себя. На правом бедре было родимое пятно в форме сердечка, которое он раньше так часто целовал!

Генку не то что бросило в жар, ему хотелось сквозь землю провалиться. Ему было стыдно, что он затеял идиотский разговор с собственной женой, которую не узнал.

Инстинктивно ему захотелось немедленно припасть губами к сердечку на бедре. Он даже на колени упал. Но Люська быстро опустила юбку и сделала шаг назад:

– Иди куда шёл, Гена.

Генка чуть не заплакал, а может, и всплакнул от счастья: эта красавица была его Люсей, Люсенькой… Той самой, которой он столько стихов посвятил, столько нежных слов сказал… А она тогда так улыбалась ему, столько сияния было в её глазах…

Славный десантник Генка вдруг зарыдал. Нет, он никогда и никому не показал бы свою временную слабость, это рыдала и стонала душа, рвалась к Люсе, к его любимой Люсе. Да и к его ли ещё? А Люся сделала шажок назад, словно пытаясь разглядеть: её ли это Гена сейчас вот стоит на коленях на асфальте и – невиданное дело – плачет?!

Не понимая, что происходит, Люся поглядела по сторонам, словно надеясь на чью-то помощь. А народ и без просьбы стал стекаться к месту непонятного события. Одна из версий была, что кого-то убили, а другая – сбила машина.

Люся поспешила к стоящему на коленях мужу и потрепала его за плечо:

– Гена, ты что?! Вставай скорее! Люди собираются! Сейчас и полиция подъедет!

– Пусть собираются… Пусть едет… – глухо произнёс Генка и вдруг, встряхнувшись, схватил её за руки: – Люся, Люся, ты меня ещё любишь? Ты меня не разлюбила?

– Нет.

– Нет? Нет – не любишь?

– Нет – не разлюбила, но…

– Дальше не надо! – Он вскочил на ноги и с необыкновенной страстью обнял Люсю.

Остановившиеся было и проходившие мимо прохожие неодобрительно и даже осуждающе смотрели на эту пару, не в силах понять, что связывает эту безупречно красивую миниатюрную стройную женщину в ослепительно белом платье и этого здоровенного небритого мужчину в замызганной краской и цементом спецовке? Что у них могло быть общего?

А Генка судорожно обнимал Люсю и, то и дело наклоняясь, пытался найти её губы, но постоянно натыкался на приятно пахнущие русые локоны. Люся же хотела положить руки на Генкину грудь, но не могла их поднять, не в силах ослабить объятия мужа. Он целовал волосы жены и жарко шептал:

– Какая же ты у меня! И где это я раньше был?

– А ты бы, Гена, спросил у меня: «Где же всё это время ты была, Люся?»

– И где же ты была, Люся?

– А я, Гена, ждала твоего возвращения из хмельных странствий.

Генке стало душно. Он ослабил объятья и полез в карман за носовым платком.

– Милая, ты подожди минутку. Я мигом.

Полуподвальный магазин, где торговали спиртным, был в той стороне, куда побежал Генка. Люся так и подумала, что он за бутылкой, и помрачнела. Но осталась ждать. Ей даже интересно стало, чем эта встреча закончится.

А Генка, миновав полуподвал, влетел в цветочный павильон и стал выкладывать из карманов деньги, даже те, что ему в бригаде собрали на водку.

– Мне на все цветов! – выпалил он продавщице. – Самых красивых!..

Люська топталась на месте, не зная, что её ожидает. Даже мелькнуло желание уйти. Она была готова практически ко всему, но не к этому. Из-за угла выскочил Генка с огромным букетом алых роз…

Ошеломлённая, счастливая, Люська прижимала пышный букет к груди и просила Генку не трогать её, чтобы не помять цветы. Но он забегал то слева, то справа и пытался поцеловать жену в щёчку.

– А ты на самом деле трезв, Гена? – Люся всё еще не могла прийти в себя и глаза у неё подозрительно покраснели, готовые разразиться слезами.

А он целовал её, радостно улыбался:

– Милая, да я трезвее, чем когда-либо!

– И в День ВДВ в фонтан не полезешь?

– Если полезу, то только вместе с тобой и абсолютно трезвым…

Безмерно счастливый Генка догадывался, что, вернувшись на стройку, он получит под глаз от напрасно прождавших его товарищей. Ничего страшного, всё по делу. За счастье надо платить!

КУЗЯ-ПУТЕШЕСТВЕННИК

Кот Кузя был известным в посёлке Красновидово красавцем. Статный, огненно-рыжий, с белыми пятнами. Не однажды приезжие пытались похитить кота, но всякий раз он благополучно возвращался домой к своей любимой хозяйке Тамаре Ивановне.

Очередной весной, в мае, вместе с родственниками Тамара Ивановна поехала сажать картошку на выделенный им участок – километрах в шестидесяти от Красновидова. Никто не знал, сколько времени займёт работа: день ли придётся работать или два-три. Земля разная бывает, погода тоже.

В общем, Тамара Ивановна решила взять своего любимца Кузю в этот картофельный круиз. О чём потом не один месяц тужила и лила слёзы. Увы, Кузя, всё время бывший на глазах, перед самым отъездом куда-то запропастился. Может, влюбился в какую-нибудь рыженькую кошечку. Звали-звали, искали-искали, даже на сутки отъезд задержали по настоянию Тамары Ивановны. Но Кузя так и не объявился. А ждать его до бесконечности на практически голом участке тоже не будешь. Да и хозяин машины, на которой приехали, сказал: «Хватит котовать! Мне завтра на работу! Поедем!»

Всю дорогу Тамара Ивановна проплакала. Ночью тоже плакала. А утром пошла к соседке поделиться своей бедой.

Инна Тимофеевна пыталась успокоить Тамару Ивановну:

– Будет замена твоему Кузе! У меня четыре кошки – бери любую.

– Зачем мне любую?! Мне бы Кузю…

– Хорошо, бери ещё собаку, у меня их тоже четыре. Мне их, конечно, жаль, но коли у тебя такая беда – бери!

И кошки, и собаки у Инны Тимофеевны не доморощенные. Дачных посёлков вокруг много. Потом дачники уехали, а живность свою некоторые бросили на произвол судьбы.

– Ну, будешь брать? – Инна Тимофеевна не один раз спрашивала соседку. – Бери, пока я добрая!

– Погожу. Никак не могу Кузю забыть…

Месяц прошёл, второй, третий, четвёртый…

А потом вдруг Инна Тимофеевна услышала полный непередаваемой радости вопль Тамары Ивановны:

– Кузя! Кузя пришёл!

Измученный, исхудавший, кот вернулся домой. Как он мог преодолеть шестидесятикилометровый путь, не зная дороги, ведь туда ехал на машине и не у окна сидел? Не иначе Бог ему помог, как помог он и Инне Тимофеевне: собаки, которых она приютила, однажды уберегли дом от грабителей.

Как же счастлива была Тамара Ивановна! А Кузя больше ни на шаг не отходил от хозяйки.

КУНИЦА

Прошёл слух, что в нашем округе появились волки. Якобы кто-то где-то видел одного, а может, не одного, а может, эта была заблудшая собака. Но раз есть слух, то его надо или подтвердить, или опровергнуть. Члены общества охотников разделились на группы, получили маршруты следования.

Нашу группу возглавил Алексей Зуев – крупный мужчина, весьма похожий на Джеймса Бонда. Умница, известный охотник, хорошо знающий наш край, с удовольствием водивший грибников, собирателей ягод на места произрастания белых грибов, голубики... А ещё он – большой любитель пошутить. Я с удовольствием готовился к этой вылазке на природу, предвкушая интересные истории, рассказанные Алексеем Васильевичем. Побывал он в переделках. Однажды в ночном рейде по их группе стреляли браконьеры. Одна из дробинок вонзилась в лицо рядом с глазом Алексея, другая попала в лоб…

Поиски следов серого хищника облегчал выпавший накануне снег. На снегу скорее разглядишь отпечатки здоровых лапищ волка. Мы прошли, где требовалось. Никаких следов, даже заячьих. Проголодались за четыре часа поисков.

– Сейчас выйдем на край леса – и там перекусим, – бодро проинформировал Алексей. Все заметно оживились, поправили ружья за плечами. Минут через двадцать мы стали располагаться под большой елью на краю поля. Стали расстилать газеты и выкладывать на них наши припасы. Расселись кружком на свои вещмешки. А Алексей вдруг обратился ко мне:

– О, у тебя замечательное ружьё! Из него и целиться не надо, само в цель попадает. Отличное ружьё!

Мне это лестно было слышать, но и подозрительно. У всех остальных навороченные импортные ружья. А у меня всего лишь старенькая одностволка «ИЖ 27».

– Можно, я стрельну из него? – попросил Алексей.

– Стрельни, – сказал я, протягивая Зуеву ружьё и патрон с дробью.

– Хорошее ружьё! – Алексей ещё раз похвалил мой поцарапанный «ижак» и, медленно поднимая ствол, выстрелил куда-то вверх.

Кто-то пошутил по случаю:

– Сейчас шишки посыплю… – и тут же осёкся.

Сверху на наши припасы свалилась не шишка, а тёмно-коричневая тушка. Это была лесная куница! С отливающим на свету мехом и желтоватым галстуком-бабочкой на шее. Большая – около метра от кончика носа до кончика хвоста. Мы своим глазам не могли поверить в такое чудо.

– Великолепное ружьё, – сказал Зуев, возвращая мне его. – Я же говорил, само цель находит.

Я был счастлив, что оказался обладателем такого ценного ружья. Кто-то из товарищей намекнул, что готов купить его у меня.

Всё оставшееся время до возвращения домой только и было разговора, что об этом фантастическом происшествии. А дома я, дурак, захлебывался в эмоциях, рассказывая о чуде под ёлкой.

А оказалось, как потом признался Алексей Васильевич под лишнюю стопку чая, что не было никакого чуда. Просто по пути он заметил куницу. Она, почувствовав опасность, заспешила подальше, перепрыгивая с ветки на ветку, с дерева на дерево, пока не оказалась на «нашей» ёлке. Дальше было поле. И куница затаилась на дереве, прижавшись к толстому суку, надеясь там переждать опасность. Но она постоянно была в поле зрения Зуева. А дальше всё просто – импровизация и точный выстрел опытного охотника.

Шутка шуткой, а всё же приятно было, что точный выстрел сделан из моего ружья. И таким мэтром!

ЗАИНЬКА

Люблю тёплым летним днём пройтись краем леса, наслаждаясь его настоянным на солнечном свете спокойствием. И лукошко при мне, небольшое. Лукошко под грибы. В глубь леса я с большой корзиной хожу и рюкзак прихватываю. Домой согбенным возвращаюсь под грузом добытого, то и дело выглядывая подходящий пень, чтобы присесть, перевести дыхание.

А на краю леса на большую удачу рассчитывать не приходится. Здесь за день столько грибников проходят!.. Все подряд сметают, но кое-что и мне перепадает. Передвигаются приезжие любители тихой охоты шумно и быстро, что-то обязательно пропускают. Я же хожу в своё удовольствие, медленно-медленно, тихо-тихо – птицы не сразу замечают. Каждое деревце обойду, каждый кустик раздвину, каждую травяную холку прощупаю. И вновь найденному грибу радуюсь как первому.

Так было и на этот раз. В ложбинке меж корней дуба белый гриб притаился, прикрывшись всем, что нападало сверху и было наметено ветром. Так бы и сгнил, никем не замеченный. На его счастье, я глазастым оказался. И добрым. Стою, очищаю корешок от остатков почвы и шепчу: «Ишь, какой красавец! Шляпка чистая, лесная челядь не добралась до нее, корешок тоже никем не повреждён. В награду покатаю я тебя в своём лукошке…». А вдруг будто какая рябь перед глазами, из одного глаза в другой «скок!». Проморгался – и поверить не могу, что увидел именно то, что увидел, что это мне совсем не показалось.

Заинька! Совсем маленький. А вот светло-серые уши явно длинноваты для хрупкого тельца. Меня, тихо колдовавшего над белым грибом, он не заметил. Тяжело дышал, уткнувшись в моё лукошко, стоявшее на земле, и, видимо, считал, что хорошо замаскировался, поэтому имеет право передохнуть, расслабиться. Чувствовалось, что он чрезвычайно устал, то ли от погони лисы спасаясь, то ли ещё от кого-то, с перепугу преодолев большое для своего юного возраста расстояние.

В мыслях я уже к кепке потянулся. Велик был соблазн принести этого лесного малыша домой и удивить-порадовать своих внучат. Но до осуществления задуманного не дошло. Заинька уже отдышался у моего лукошка и неуклюже попрыгал дальше, тельце его заносило то влево, то вправо, а уши заваливались в противоположные стороны.

Я стоял и улыбался вслед зайчишке, а на душе необыкновенная радость от увиденного, от вроде как оказанного мне этим маленьким лесным жителем доверия.

Когда я пришел домой и рассказал внукам о встрече с заинькой, они решительно заявили, что комаров больше не боятся и завтра обязательно пойдут со мной в лес.

ПОДСКАЗКА ДЯТЛА

Морзянкой дятла меня не удивишь, в лесу бываю часто и так же часто слышу ее. Иногда и самого «радиста» разглядеть удаётся, выдают его красные вкрапления на боках. А на этот раз, услышав стук дятла, удивился. Не в лесу как-никак услышал, а в собственном саду. Стал тщательно обозревать яблоню, в густоте которой обосновался лесной гость. Как ни высматривал его – не увидел. И не удивительно, это был не тот привычный глазу пестрый дятел, а менее броский с виду, в «мундире» защитного цвета. Дятла я разглядел лишь тогда, когда он, закончив работу, взлетел на скворечник, возвышающийся над облюбованной им яблоней. Потряс крыльями и, издав пронзительный крик, похожий на победный, взлетел, взяв курс на ближайший лес.

«Удивительно, – думаю, – в лесу столько сухостоя, а он сюда летит, ближе к людям».

На следующий день дятел вновь прилетел на ту же яблоню, а потом, на крыше скворечника повторив вчерашний ритуал, отправился восвояси.

Взял я лестницу, приставил к «дятловой» яблоне и полез вверх, на всякий случай. Лестница кончилась, дальше пришлось чуть ли не карабкаться по стволу. Добрался почти до самого скворечника, когда обнаружил то, чего найти не ожидал, – начавший загнивать сук, замаскированный начавшей тускнеть зеленью. Решил, что осенью его спилю, и мысленно поблагодарил дятла за подсказку.

На третий день я опять услышал позывные дятла и пошел к яблоне, чтобы лично выразить благодарность «доктору», нашедшему очаг заболевания. Однако на этот раз мой дятел оказался на участке соседа-москвича, накануне приехавшего на дачу. Дятел со знанием дела долбил по деревянному шесту, на котором крепилась телеантенна советских времён, время от времени делая перерыв. На стук вышел сосед, подошел к калитке сплошного забора, выглянул на улицу и удивился вслух: «Никого!». Между нашими участками сетка-рабица натянута, и сосед быстро заметил меня:

– Это ты стучал?

Тут как раз вновь раздался стук, и Михалыч снова поспешил к калитке, открыл ее. Опять никого.

– Что за шутки?! – начал раздражаться он. – Кто там издевается?!

– А вот он! – показал я на вцепившегося в шест антенны дятла. А тот, стукнув пару раз по высохшему, но достаточно прочному дереву, подался в лес. – Он у меня уже побывал, подсказал, где на яблоне больной сук.

– Тебе подсказал, а надо мной пошутил? – улыбнулся сосед.

– И тебе подсказал.

– Что?

– Вот у тебя телевизионная тарелка установлена. Так?

– Так.

– Дятел и намекнул тебе, что старую телеантенну убрать пора.

– А ведь верно! – удивился Михалыч. – Ну и умные же тут у вас дятлы!

НОВОГОДНЕЕ ЗНАКОМСТВО

Накануне Нового года срочно понадобилось доставить на отдалённую «точку» партию… скажем, «дальнобойных огурцов». Это дело можно было поручить только ответственному человеку и холостому (Новый год – семейный праздник). Ответственных хватало, а холостым был только один.

Известие о том, что Новый год ему придется встречать не дома, мичман Частоус встретил с особым энтузиазмом, выразившимся в чётком «есть!» и тяжёлых вздохах. Однако последнее не помешало Терентию Тарасовичу доставить вышеупомянутые «огурцы» в вышеуказанное место.

Ещё только ступив на территорию «точки», шустроглазый и остроносый Терентий Тарасович обратил внимание на красочную афишу, приглашающую воинов на новогодний бал-маскарад. «Будет где провести время», – с некоторым облегчением подумал мичман.

Сдав «товар», а заодно разузнав местонахождение клуба, Частоус отправился туда.

Бал уже начался. Терентия Тарасовича встретила легкая музыка и шарканье тяжёлых ног. Вокруг мигающей ёлки сновали воины, выряженные «зайчиками» и «волками». Два оригинала нарядились «морковками».

Незримая стрелка настроениеметра резко прыгнула вверх, когда в поле зрения Частоуса попала Снегурочка – единственная представительница женского рода в этом зале, разумеется, не считая ёлки, двух «морковок» и некоторых других неодушевлённых предметов. Тонкобровая, кареглазая, стройная Снегурочка одиноко порхала по загадочно мерцающему недавно крашенному полу; Дед Мороз безнадежно отстал, «зайцы», «волки» и «морковки» проворно расступались перед ней.

«Эх, мужики! Девушку оставили одну!» – с укоризной подумал Терентий Тарасович. Холостяцкое сердце его возмущённо ударило в грудную клетку.

– Рр-шите потанцевать с вами? – склонив продолговатую, издали похожую на кукурузный початок голову, почтительно спросил Частоус.

Снегурочка сначала шарахнулась в сторону, в её глазах мелькнула растерянность, потом согласно кивнула. Они поплыли по залу. Остальные вдруг притормозили, во все глаза смотрели на кружащуюся пару и улыбались.

«Завидуют», – с удовлетворением подумал Частоус.

Девушка, с которой мичман легко и с удовольствием скользил по залу, была первой на его пути. Частоус терялся, не зная как надо себя вести, было ещё подозрение, что она жена кого-то из офицеров, но он тут же отогнал от себя эту не понравившуюся ему мысль. Хорошо, что сестрёнка танцевать научила. Они кружились молча. Потом надолго расстались – Снегурочке надо было проводить ряд конкурсов и лотерею…

Терентий Тарасович со стороны наблюдал за нею, слушал ее юношески-задорный голос… И вдруг почувствовал, что влюбился окончательно и бесповоротно. И если вдруг сам адмирал сказал бы ему, что у неё кривые ноги, он бы тут же, невзирая на возможные последствия, вежливо и строго поправил бы его: «Не кривые и не ноги, а лунообразные ножки». Воодушевляясь, мичман стал подумывать, что предновогодняя командировка – дар судьбы…

Заговорить со Снегурочкой Частоусу удалось только в самом конце вечера. Страшно смущаясь, спросил:

– Рр-шите проводить вас?

– Зачем это?! – неподдельно удивилась она.

– Ну… – замялся Терентий Тарасович, – чтобы поговорить.

– А-а! Сейчас переоденусь, – она вошла в небольшое помещение, приспособленное под гримёрную.

«У-ра! У-ра!» – выстукивало сердце мичмана. Он замечтался, представляя себя выходящим из Дворца бракосочетания с поднятыми вверх руками, на которых возлежала она…

– Что ж, пойдёмте, я готов! – раздался знакомый голос.

Частоус поднял голову и вздрогнул от неожиданности: из гримерной вышел лейтенант. Тонкобровый, кареглазый, стройный… Терентия Тарасовича бросило в жар: «Она! Вернее, теперь уже он!..» Мичман сделал вид будто не удивился:

– А что, девушки на роль Снегурочки не нашлось? – ещё храня толику надежды, спросил он. Так хотелось услышать в ответ: «Как не нашлось?! А кто же тогда ею был? Зайдите в гримерную – убедитесь!».

– Откуда! – грустно сказал лейтенант. – На сто верст ни одной женской души… Вот и пришлось мне «поснегурить»…

«Вот тебе и женился, – усмехнулся про себя мичман Частоус. – Верно говорят, первый блин комом».

– Так, о чём вы хотели поговорить, товарищ мичман? – спросил лейтенант.

Частоус замялся и выпалил первое пришедшее в голову, где ещё раздавался вальс Мендельсона:

– Вы, часом, в шахматы не играете? Хотелось бы, знаете, перед Новым годом извилины освежить.

– С удовольствием! Это моя любимая игра!

Все уже давно спали, а они играли и играли, все уже проснулись, а они играли и играли, пока в дверь не постучал вестовой и не сказал лейтенанту, что он десять минут назад должен был заступить на дежурство.

– Терентий Тарасович, ты пока отдыхай, – сказал лейтенант, вскочив на ноги, – а когда я вернусь, – доиграем. Очень интересная партия получается!

– Да уж, – согласился Частоус, не отрывая глаз от шахматной доски.

Юрий Пахомов. ПОВЕСТЬ

Thu, 10 Dec 2020 11:10:00 +0300

ПОВЕСТЬ

Юрий Пахомов

Юрий Николаевич ПАХОМОВ – постоянный автор нашего журнала. Член Союза писателей России, лауреат международной (имени В. С. Пикуля) и всероссийских литературных премий. Отдельные произведения переведены на языки дальнего и ближнего зарубежья. Некоторые из них экранизированы. Автор публикуется в России и в русскоязычных журналах в Америке и Германии.

Путешествие с Гумилевым

Сердце Африки пенья полно и пыланья,

И я знаю, что, если мы видим порой

Сны, которым найти не умеем названья,

Это ветер приносит их, Африка, твой!

Николай Гумилев

Временами самолет изрядно встряхивало, словно он ударялся брюхом о кочку. От вибрации капельки конденсата на стекле иллюминатора выписывали замысловатые кривые. Зловеще-красный закат сменился непроглядной тьмой. Стюардесса сообщила, что температура воздуха за бортом минус пятьдесят пять.

Я прикинул, в который раз лечу в Африку, выходило – в седьмой. Последний раз я летел в Аддис-Абебу пятнадцать лет назад по приказанию министра обороны. На нашей базе на острове Нокра в Красном море полыхнула загадочная эпидемия, в течение нескольких дней целиком лег десант морских пехотинцев на большом десантном корабле, были смертельные случаи, с острова Нокра в спешном порядке эвакуировали семьи офицеров и мичманов на материк, в Асмару. Среди прочих версий была и такая: диверсионным методом применено биологическое оружие.

Для ликвидации эпидемии главком направил двух главных медицинских специалистов ВМФ: главного терапевта и автора этих записок. А у меня накануне умерла мать, я уперся: поеду лишь после того, как предам мать земле. Министр дал сутки на похороны – на аэродром в Чкаловском я отправился прямо из-за поминального стола.

Восьмичасовый перелет на Ил-76, выполненном в десантном варианте, бросок из Аддис-Абебы через всю страну в Асмару, оттуда вертолетом на базу, опустевший городок, трупы умерших в рефрижераторной камере на плавмастерской, паника, некомпетентность местных коллег, страх и связанные с ним стычки между офицерами. Среди всей этой неразберихи меня особенно угнетала мысль, что девять дней после кончины матери я вынужден отметить на раскаленном острове в Красном море и душа ее будет тщетно искать меня там, на московских холмах, и, возможно, отправится в иной мир, так и не простившись.

Я закрыл глаза и отчетливо вспомнил обстановку на Нокре пятнадцать лет назад, будто увидел ее сверху, свободно паря над морем.

…Рыжая глыба острова, по периметру схваченная колючей проволокой, натянутой в несколько рядов, самоходные зенитные установки, врытые в песок, ангары, серебристые кубы топливных цистерн, причал, у которого замерли большой десантный корабль и плавмастерская, где нас поселили. В стороне от причала – горстка деревянных коттеджей. За темно-синим проливом – остров Дохлак, еще дальше – Красное море, действительно красное по вечерам, когда закатное солнце высвечивает розовые полукружья коралловых рифов. Угрюмый обед в кают-компании: на первое уха из барракуды. В центе стола на тарелке огромная голова этой морской щуки. Поздно вечером – девятины.

Присутствуют трое: мой коллега, главный терапевт ВМФ Владислав Петрович Малыгин, командир базы и я. Стоя выпиваем по стакану водки, больше нельзя, обстановка на острове пока еще неясная, есть больные, и их жизни угрожает опасность. Напряженность последних дней все же сказывается: через час я падаю в койку и будто проваливаюсь в яму, но вскоре, как мне кажется, просыпаюсь и вижу мать. Седенькая, в ночной рубашке в розовый цветочек – в этой рубашке я отправлял ее в больницу – стоит посреди каюты и ласково улыбается мне. Она – бесплотна, сквозь нее просвечивают переборки каюты, и все-таки это она, мама. По движению ее бледных губ я понимаю, что она утешает меня, говорит, что все будет хорошо и, прощально помахав рукой, исчезает. Какое-то время в полусвете каюты еще висит голубоватое облачко. А на меня снисходит покой, и то гнетущее чувство, что давило в последние дни, уходит, оставляя место печали.

Возможно, это был первый африканский сон, как бы открывший череду снов-явей, приносимых, по утверждению Николая Гумилева, ветрами с обожженного солнцем побережья Красного моря.

Эпидемию редкой формы тропической малярии ликвидировали. В те дни мы семь раз пересекали на вертолете линию фронта, а у сепаратистов на вооружении уже были ракеты класса «земля‒воздух», но Господь и душа моей матери оберегали нас, отвращая беду.

Путешествие в Египет было задумано давно. Я ни разу не был в Северной Африке. Мои маршруты семидесятых – восьмидесятых годов прошлого столетия определялись служебными командировками, связанными чаще всего с эпидемиями, войнами, выбором мест для строительства объектов флота. Север континента, да и наша Средиземноморская эскадра не вызывали особых тревог.

Но не только любопытство и страсть к перемене мест двигали мной, имелся и замысел: побывать в местах, где в начале двадцатого века путешествовал Николай Степанович Гумилев.

Почему, собственно, Гумилев? Ведь среди русских исследователей Африки, и в частности Абиссинии, нынешней Эфиопии, было немало ярких, самобытных фигур. Натуралисты, военные, священнослужители, дипломаты, авантюристы, врачи, наконец. Взять хотя бы брата всемирно известного микробиолога Ильи Ильича Мечникова энтомолога Льва Ильича, который большую часть жизни провел в Восточной Африке, его материалы вошли во многотомные издания «Земля и люди» француза Элиза Реклю. Или лихого терского казака Николая Ивановича Ашинова и архимандрита Паисия, которые решили основать на берегу Красного моря, неподалеку от Джибути, поселение Новая Москва, что повлекло за собой осложнение отношений с Францией.

В марте 1896 года Российское общество Красного Креста отправило в Абиссинию санитарный отряд, на базе которого впоследствии был создан русский госпиталь, существующий и по сей день. Я там бывал много раз, современное, оснащенное превосходной медицинской аппаратурой лечебное учреждение с квалифицированным персоналом пользуется в стране заслуженным уважением.

В 1898 году в Аддис-Абебу прибыла русская императорская миссия. Миссию сопровождал конвой под начальством подъесаула лейб-гвардии Атаманского полка П. Н. Краснова. Да, того самого, одного из руководителей Белого движения и известного писателя, автора книг «Казаки в Абиссинии», «От двуглавого орла к красному знамени» и других.

Жизнь исследователя Абиссинии поручика лейб-гвардии гусарского полка Александра Ксаверьевича Булатовича достойна пера романиста. Он проник в самые отдаленные части Абиссинии, первым из европейцев пересек Каффу (отсюда название кофе), доказал, что река Омо не связана с Нилом и назвал горный хребет на правом берегу Омо в честь императора Николая Второго. За полтора десятилетия гусар побывал в местах, которые Гумилев только мечтал посетить. Булатович известен и как писатель, автор многих книг о путешествиях по Абиссинии. Но на этом карьера этого удивительного человека не закончилась, он неожиданно стал монахом-схимником, знал императора Менелика и даже пытался его лечить.

Список можно продолжить, но это предмет другого повествования.

И все же почему Николай Гумилев? Нынче, после семидесятилетнего забвения, о Николае Степановиче пишут много, есть поверхностные журналистские статейки-однодневки, есть солидные научные исследования, документальные, хорошо иллюстрированные повести, опубликованы ранее неизвестные документы, письма, воспоминания современников. Несмотря на огромную работу, проделанную гумилевоведами, образ поэта по-прежнему зыбок, размыт, и, похоже, у каждого исследователя есть свой собственный, особенный Гумилев, есть свои версии его бытия. Присутствуют тут, конечно же, и конъюнктурные соображения: определенной части общества позарез нужен не автор «Жирафа» и «Красного моря», а поэт-мученик, убиенный большевиками, и все такое.

Я не претендую на какое-то особое видение Гумилева-поэта, мне Николай Степанович интересен прежде всего как личность и еще тем, что мы в разное время побывали в одних и тех же местах в Эфиопии и Сомали. После увлечения поэзией в конце шестидесятых я охладел к стихам, и в особые часы, когда «звезда с звездою говорит», мне вполне достаточно томика Иннокентия Анненского, милы моему сердцу его «Тихие песни», его «Кипарисовый ларец» и «Разметанные листы». При этом я не могу до конца объяснить причину такого предпочтения.

Аннинский – первый учитель молодого Гумилева. Наверное, и это сыграло определенную роль. Немаловажна для меня, бывшего корабельного врача, и близость поэта к флотской медицине. Его отец Степан Яковлевич Гумилев был старшим экипажным врачом 6-го флотского экипажа в Кронштадте. Гумилев родился в Кронштадте, и был крещен в Морской военно-госпитальной Александра Невского церкви.

В 1958 году после четвертого курса наш взвод проходил стажировку в Кронштадтском военно-морском госпитале. Стояла поздняя весна – самая тревожная пора белых ночей, когда небо к полуночи становится лимонно-желтым и его то и дело рассекают сполохи приближающейся грозы. Жили мы в коттеджах среди соловьиного разгула, а под окном золотились одуванчики, остро пахло буйно разросшейся зеленью.

Конечно, я по нескольку раз в день проходил мимо превращенной в морг госпитальной церкви Александра Невского, где крестили будущего поэта. Кто знает, может быть, интерес к личности Гумилева вошел в меня именно в то время?

Стихотворение Николая Степановича «Жираф» я прочитал в пору, когда Гумилев еще был опальным поэтом и его самиздатовский сборник гулял среди ленинградских литераторов. И помнится, стихотворение показалось мне сделанным и вычурным. Но в нем меня поразила тоска по тем местам, где бродит это «изысканное» животное, – я частенько бывал тогда в Африке, но от меня она была заслонена войнами, переворотами, эпидемиями. Но даже сквозь дым пожарищ Гумилев пробивался ко мне.

Запомнился такой эпизод. В начале восьмидесятых годов в Массауа (Эритрея) по межправительственному соглашению работала советская гидрографическая экспедиция. Штаб экспедиции и основная часть персонала размещались в гостинице «Красное море». Город после боев лежал в руинах, тут и там попадались сожженные танки, окна госпиталя были заложены мешками с песком. Гостиница пострадала меньше, но один из снарядов угодил в накопительную цистерну питьевой воды, для питья и гигиенических целей наши специалисты пользовались ручейком из этой изувеченной взрывом емкости, и как следствие – эпидемическая вспышка инфекционного гепатита. Треть экспедиции была выведена из строя. Мне пришлось срочно вылетать на вспышку.

Военные действия в Массауа уже не велись, но город был блокирован сепаратистами со стороны суши. Раз в неделю в Асмару выходил караван под прикрытием бронетехники, в остальные дни сообщение только вертолетами, которые старались забраться как можно выше – в горах сепаратисты постреливали из крупнокалиберных пулеметов.

В гостинице «Красное море» до войны останавливались паломники, отправляющиеся в Мекку. Меня разместили в люксе, в центре которого был устроен небольшой бассейн (из-за отсутствия воды бассейн не функционировал), потолок номера отделан зеркалами. Зачем это понадобилось паломникам, не знаю. Было забавно разглядывать себя, лежа на широченной кровати.

Вспышку удалось локализовать, переболевших в тяжелой форме я решил отправить на реабилитацию, на родину, оставлять их в полуразрушенном городе, да еще в условиях Восточной Африки, было опасно. До острова Нокра шли на морском буксире, а там страдальцев пересадили на гидрографическое судно «Адмирал Владимирский», шедшее в Севастополь.

В Массауа возвращались затемно на небольшом гидрографическом суденышке. Командир судна капитан-лейтенант, смуглый, с удивительной голубизны глазами, уступил мне свою каюту. Книжные полки в каюте были уставлены не справочниками по навигации, лоциями и прочей специальной литературой, а поэтическими сборниками. Были среди них и раритеты: изданные еще до революции книги Саши Черного, Сергея Городецкого, Осипа Мандельштама. В самом углу, за книгами, я обнаружил тоненький сборничек Николая Гумилева в самодельной, покрытой разводами плесени обложке.

Я открыл книжку, и первым попалось на глаза стихотворение «Красное море»:

Здравствуй, Красное море, акулья уха,

Негритянская ванна, песчаный котел!

На утесах твоих вместо влажного мха

Известняк, словно каменный кактус, расцвел.

На твоих островах в раскаленном песке,

Позабыты приливом, растущим в ночи,

Издыхают чудовища моря в тоске:

Осьминоги, тритоны и рыбы-мечи…

Это было так необычно и странно: в распахнутый иллюминатор тянуло сладковатым запахом моря, много лет назад воспетого поэтом.

Тур в Египет мы купили в симпатичной туристической фирме, расположенной в особняке на Остоженке.

Перед самой поездкой жена перенесла грипп, я тоже начал заболевать – во всяком случае по дороге в аэропорт меня бил озноб, верный признак лихорадки. В «Шереметьево», когда мы прошли формальности, в магазине «Дьюти Фри» я купил литровую бутыль шотландского виски «Лонг Джон».

В самолете, к моменту, когда подали обед, в моей груди бушевало пламя, в котором, корчась, погибали вирусы гриппа, озноб прекратился, сознание прояснилось, и я заснул, предварительно заказав себе сон с африканской тематикой. Ряды кресел слились в одну серую линию, превратившись в шоссе, по которому мы неслись в новеньком «Рено», все дальше и дальше удаляясь от Конакри…

Впрочем, поездка в глубину страны состоялась несколько позже. Но во снах, как известно, события нередко смещаются, меняется и хронология.

Командировка в Гвинею была кратковременной и оставила скудные воспоминания, как бы состоящие из отдельных картин, которые теперь изредка возвращались ко мне в виде цветных снов.

Летели в Гвинею от штаба авиации ВМФ втроем: старший группы полковник Николай Иванович Мироненко, финансист Федор Нестерович (фамилию я так и не смог вспомнить) и я, врач-эпидемиолог и тропиколог. Цель командировки: оказание помощи в обеспечении объекта «505». Что это за таинственный объект, я тогда понятия не имел. В мою задачу входила медицинская разведка и выработка мер по профилактике тропических инфекций и прочей дряни, которой изобилует Африканский континент.

Тогда я впервые увидел Сахару. Над пустыней – ни облачка, воздух настолько прозрачен, что, кажется, с высоты восьми тысяч метров видны звериные тропы. Поразил цвет пустыни: буро-фиолетовый. Каракумы – песчано-желтые, как рисунок на пачке американских сигарет «Кэмэл».

Черная Африка началась с Сенегала, когда в выстуженный кондиционером зал ожидания вошла немыслимой красоты негритянка, как рождественская елка увешанная золотыми украшениями. Возможно, это была сама мисс Африка, но нас так запугали при инструктаже в Москве, что мы даже в туалет ходили вдвоем, опасаясь провокаций...

В Конакри нас разместили в частном отеле неподалеку от аэропорта. В холле отеля располагался небольшой зверинец: в бассейне лежал крокодил, напоминающий осклизлое бревно, в обширном вольере бесновались разноцветные попугаи, в клетке сидела грустная обезьяна с все понимающими человеческими глазами. Она протягивала сквозь прутья решетки свои крошечные ладони, словно просила у постояльцев утешения. А рядом, в террариуме, струился удав. Дух в холле стоял мерзкий.

Референт, а точнее кагэбэшник, встречавший нас, молодой человек с глазами лемура, свистящим шепотом сообщил:

– Товарищи, в городе неспокойно. По имеющимся данным, готовится правительственный переворот. Прошу не привлекать к себе внимания и говорить исключительно на французском языке.

Мироненко похлопал себя по животу и, ухмыльнувшись, сказал:

– О це гарно! Я знаю три языка: русский, украинский и в совершенстве матерный, а вот французский подзабыл. Доктор, ты у нас самый молодой, тебе задание: за ночь изучить французский, а мы с Федором вроде как увечные, немые, будем объясняться жестами.

При этом он продемонстрировал не очень пристойный жест, который был понятен мужчинам всего мира. Обезьяна оживилась и звонко захлопала в ладоши. Ей этот жест тоже был знаком.

Референт с самым серьезным видом написал в моем блокноте несколько общеупотребимых фраз русскими буквами. И когда я их произнес, он с удовлетворением заметил, что у меня прекрасное, хотя и несколько провинциальное произношение.

Никогда позже мне не приходилось встречать столь глупого и подозрительного человека. Он везде видел происки иностранных спецслужб и, похоже, подозревал самого себя в порочащих его связях.

Половицы в номере прогибались и чмокали под ногами.

– А это еще что такое? – шепотом спросил Мироненко.

Референт с готовностью и тоже шепотом пояснил:

– Термиты съели.

– Твою мать, какие еще термиты?

– Такие жучки. Они кушают все подряд. Кстати, в соседнем номере под охраной содержится американец, арестован за нарушение визового режима. Если он будет стучать в стену, ни в коем случае не отвечайте.

После чего референт на цыпочках удалился.На его лице при этом застыло выражение, какое бывает у человека, когда он пытается поймать мышь.

Мы сели за стол и молча, не чокаясь, как на поминках, выпили по стаканчику водки. Помолчали. Потом Мироненко хмуро сказал:

– Приехали, чтоб им пусто было. Гальюн здесь хоть есть?

Я указал на дверь и сделал приглашающий жест.

Мироненко встал, потянулся и расслабленной походкой направился в туалет. Через секунду оттуда послышался леденящий душу вопль. Я распахнул дверь, и взору моему предстала следующая картина: полковник стоял со спущенными брюками, а на стене, рядом с унитазом, сидел огромный африканский таракан. Таракан дружелюбно посмотрел на меня и, видимо, чтобы продемонстрировать свои возможности, задними лапками приподнял массивные хитиновые надкрылья, выпростал прозрачные крылышки и взлетел. Сделав над головой Мироненко два круга, гигант уселся на стену и удовлетворенно пошевелил усиками.

– Убей эту суку, – тихо и жалобно попросил полковник.

Я выхватил из продолговатого сосуда щетку для мытья унитаза и шлепнул ею бедное насекомое. На стене осталось пятно.

Руководитель группы пришел в себя только после второго стакана водки. Откуда мне было знать, что морской летчик первого класса, ас, панически боится насекомых, крыс и рептилий. Ночью он меня два раза будил: под моей койкой крыса грызла плинтус. Наконец я не выдержал: «Слушай, отстань. Крыс не видел? Раз грызет под моей койкой – значит, моя крыса. Имею я право иметь собственную крысу?»

Это странное объяснение почему-то подействовало на него успокаивающе, и он уснул.

Финансист воевал с четырнадцати лет в партизанском отряде в Белоруссии и не боялся ничего. Он храпел так, что за окном почтительно затихали ночные птицы. Я убежден, что, окажись он в водоеме с крокодилами, древние рептилии с ужасом, как перепуганные лягушки, начали бы выскакивать на берег. Федор мог выпить литр водки, поднять одной рукой стол с закусками, держа его за ножку, и свернуть башку любому африканскому чудищу.

На рынке он торговался с таким азартом, что продавцы ходили за ним толпами, стараясь прикоснуться к его одежде. Возможно, они считали этого седого аруси святым.

Объект, насколько я могу судить, представлял собой небольшую школу по подготовке гвинейских военных летчиков. Об этом свидетельствовали рев и грохот двигателей истребителя, который, сделав «бочку» над отелем, по утрам уносился в бледно-голубое небо. Глядя вслед истребителю, Мироненко с завистью говорил:

– Это Нефедов! Хулиган хренов, не может без фокусов. Я ему холку намылю.

За ведущим истребителем взмывали в небо ученики-гвинейцы, в точности повторяя маневр учителя.

Советники и технический персонал – прапорщики и матросы – жили в арендованной вилле на берегу океана. Их переодели в гражданское, но за версту можно было признать русских военных парней.

В саду виллы росли королевские манго. Но летчики и технари их почему-то не ели, и экзотические фрукты гнили под деревьями, на них плодились манговые мухи. Такая на вид безобидная мушка могла на лету выбросить из яйцевода яйцо в глаз человека и вызвать заболевание. Посол запретил подкармливать фруктами местное население, даже детей, и приходилось манго сваливать в кучи, обливать соляркой и жечь. Зато плоды любили крыланы – крупные, величиной с нашу ворону, летучие мыши. Жутковато было наблюдать, как возникали они из предзакатного золота, летели беззвучно, плотной стаей – издалека они напоминали летающие тарелки. Опустившись на дерево, крыланы начинали визжать и драться, только листья осыпались и с тупым звуком падали тяжелые плоды.

Матросы ненавидели крыланов, называли их «дристунами». По субботам в саду виллы показывали кино. Видно, белые рубашки зрителей привлекали эту нечисть. Проносясь над головами моряков, крыланы выпускали струи зловонного зеленого помета. Рубашку потом было трудно отстирать.

Тропические заросли у виллы кишели всякой живностью: вараны, змеи, ящерицы, гигантские пауки. В отличие от Мироненко молодые ребята не боялись ничего. Ночами, во время отлива, натянув кеды, голыми руками ловили в расщелинах коралловых рифов крабов, а там частенько хоронились мурены и ядовитые моллюски.

В стране бушевала эпидемия тропической малярии, а наши специалисты всячески отлынивали от приема профилактических медикаментов. Кто-то распустил слух, что таблетки вызывают импотенцию. По утрам в просторном холле виллы можно было наблюдать такую сценку: матросы выстроены в шеренгу по два, вдоль строя проходит здоровенный прапорщик с флаконом, собственноручно вкладывает в рот страдальцу таблетку и тут же подносит к его носу пудовый кулак: попробуй не проглоти!

Я потом много раз убеждался, что русский человек в Африке – явление поразительное. Сколько его ни инструктируй, сколько ни пугай, страх держится только три дня. Через три дня на прием обязательно явится матрос, у которого физиономию так разнесло, что глаз не видно. «Нюхал желтые цветы?» ‒ «Ага». ‒ «Я же всех предупредил: пыльца желтых цветов вызывает ожоги и аллергию, можно умереть от удушья! Ты знал об этом?» ‒ «Знал, конечно… Но ведь интересно…»

А через три дня наблюдаю такую картину: на береговом камбузе (обычной кухне) прапорщик-кок, ухватив за хвост черную мамбу, вытаскивает ее из шланга. Вытащил, раскрутил над головой и выбросил в окно. Спрашиваю: «Ты сумасшедший? Ведь при укусе этой змеи практически не действует сыворотка». «Товарищ полковник, а что она, паскуда, лезет в шланг питьевой воды?»

Матросы и даже прапорщики в свободное время изготовляли амулеты из скорпионов. Делается это так: руками отлавливается ядовитая тварь, укладывается в форму (чаще всего в виде сердечка), заливается эпоксидной смолой с отвердителем. Остается приспособить цепочку ‒ и подарок любимой готов. В матросской спальне я обнаружил трехлитровую банку, битком набитую скорпионами.

Меня познакомили с врачом посольства. Симпатичный парень, терапевт, окончил медицинский институт в Ленинграде. Скоро год как живет в Гвинее с женой и шестилетней дочкой. Уютная квартира с мебелью в стиле Людовика Четырнадцатого: пузатые комоды, кресла с гнутыми ножками, роскошная кровать под балдахином, точнее, накомарником. Я постучал по подлокотнику кресла, звук показался мне странным. Саша засмеялся:

– Думаешь, дерево? Пластмасса! Ловкая подделка. Все квартиры обставлены точно такой же мебелишкой. Она и расставлена так же. Даже офорты на стенах одинаковые. Тут случай был, обхохочешься. Приехал ученый, физик, преподавать в Конакрийском университете. Его поселили в точно такой же квартире. Вышел погулять, вернулся и перепутал этаж. Двери у нас не принято закрывать, все свои. Вошел, полез в комод, чтобы сменить рубашку, а там, на белье, лежит двухметровый питон. Физик с перепугу сиганул из окна третьего этажа. Хорошо приземлился на клумбу, ноги не сломал, зато сел задом на кактус. Я у него из задницы триста колючек вытащил. Он у нас сейчас самый знаменитый человек.

– Погоди, а как удав в комод попал?

– Да тут, считай, в каждой семье удавов, держат и у меня есть. Вон смотри.

Он подвел меня к детской кроватке, под которой в коробке из-под женских сапог лежала толстенная змеища яркой расцветки.

У меня похолодел затылок.

– Господи, ведь рядом ребенок спит. А если этот гад на ребенка нападет?

– Исключено. Удав – самая надежная защита от других змей и прочей гадости. Тварь чистая, не пахнет, тараканов жрет, а они здесь здоровенные. Мы его куриными яйцами кормим. Очень любит. С дочкой играет. Она ему кличку дала.

– Кличку?

– Ну Люлек. Откликается.

Саша, видно, сказал обо мне послу, потому как меня вызвал к себе секретарь посольства и попросил помочь в разработке мер по профилактике тропической малярии. «Особенно тяжелая ситуация на бокситных рудниках, – сказал он. – Вы специалист, вам, как говорится, и карты в руки. Завтра утром отправляйтесь на рудники. С вашим начальством я все улажу».

Выехали часов в семь, до жары. Со мной поехали недавно назначенный главный военный советник, генерал-майор, и разбитной корреспондент ТАСС. Саша поехать не смог, заболела дочь посла.

Рудники в шестидесяти милях от столицы, дорогу то и дело перебегали обезьяны. Генерал две недели в Конакри, а уже успел подхватить тропическую малярию. Лицо изможденное, желтое.

– Почему профилактические таблетки не пили? – спросил я.

– Да тут об этих таблетках разное говорят.

– Чепуха все это. Ну а джин с тоником? Как?

– Не понял!

– Каждый день после обеда пятьдесят грамм джина с тоником. В тонике – хинин. Плантаторы не дураки, умели бороться с лихорадкой.

– Черт знает, почему, когда сюда направляют, никто толком ничего не объяснит? И книг никаких нет. Что можно есть, что пить, какую одежду взять, как защищаться от разной гадости?

– Литература есть, но, по большей части, специальная. Мы на флоте разработали памятку убывающим в тропические страны. Информация в сжатом виде. Памятка небольшого формата, чтобы можно было в карман сунуть. Будем выдавать всем командированным и членам их семей во время вакцинации.

– Это дело!

В разговор вмешался журналист:

– А знаете ли, господа, по какой территории мы едем? Здесь обитает племя гирзу. Они каннибалы, в смысле людоеды.

– Мать твою так, – сплюнул генерал.

– Неужели и сейчас встречаются случаи каннибализма? – спросил я.

Журналист рассмеялся:

– По данным ЮНЕСКО, последний случай каннибализма зарегистрирован в конце пятидесятых годов. А на самом деле кушают. И еще как. Целый ритуал существует.

– Мужики, давайте сменим тему, – нахмурился генерал.

Внезапно дорогу перекрыла группа чернокожих великанов. Водитель остановил «Рено». Узкоплечие, метра за два, мужчины с длинными лошадиными лицами стали медленно приближаться.

– А это еще кто такие? – спросил генерал.

– Те, о ком я рассказывал, – усмехнулся журналист. – Людоеды. Только белых они не едят. Не тот смак. Цель у них самая мирная: продать нам дрова для камина. Не возражаете, я пару вязанок в багажник брошу? На рынке дрова в два раза дороже. Люблю вечерком в сезон дождей посидеть у огонька.

– Иди, иди! Если тебя сцапают, вызволять не будем. Все настроение мне испортил. А что это рожи у них такие бугристые?

– Проказа, – пояснил журналист. – В стране много прокаженных. Доктор, как эти шишки называются?

– Лепроматозные узлы.

– Зря я с вами поехал, – вздохнул генерал, – сидел бы сейчас в кабинете, кондиционер… Кстати, у меня с собой фляга с коньяком. Из горла умеете пить?

– Еще как!

– Тогда вперед!

Журналист загрузил в багажник дрова, потом мы хлопнули из армейской фляги по изрядному глотку и покатили дальше. По склонам холмов ярусами взбирались вверх рисовые поля, но все чаще их перебивали джунгли. Мангровые леса зелеными волнами откатывались на восток.

Через полчаса показался поселок рабочих бокситового рудника. На самом краю мангрового леса (наше слово «опушка» здесь не подходит), среди пальм и диких бананов, разбросано несколько вагончиков-кунгов, рядом самодельные беседки, оплетенные лианами, кое-где возделаны огороды, на грядках какая-то зелень. На веревках сушится белье.

На стук в дверь ближайшего от дороги кунга появилась дородная тетка в просторном халате.

– Здравствуйте, хозяюшка! – приветствовал ее я.

– О, наши из Союзу! Ох, люди добры, як же я рада! Будь ласка, проходите сюды, на лаву, що в беседти, а я зараз вам холодненького квасу принесу. А може, кто хоче узвару, так у холодильнике.

Мы разместились в беседке. Вопросы в основном задавал я. Главный военный советник от кваса отказался и озирался на каждый шелест в кустах.

– Как живете-то?

– Та гарно живем. Грех скаржытися. И кино е, и плясуны мисцевы. Наши хлопцы на шахти, а мы ось тут, по хозяйству. Тилько от с харчами хлопотно. Борщу нема из чего зробыть. Консерва, греча та макароны. От цих шишек хибо борщ зробышь? – она кивнула на огород, на котором росли ананасы.

– Ну а малярией болеете?

– Хвораемо, без цего не бувае. Лихоманка тут у кажной хати. Лики не пьем. Вид них на шкири якись болявки растут. Не знаемо, как по вченуму. Ликари кажуть, что спаты пид марлею, а як заснешь – духота! Ще кажут, треба пыти хину, так мы с нею глохнемо. Мы вже тут две роки по контракту живем, а делки и больше. Погана страна – то сухо, то дошь. Лье та лье. А жабы таки, с маленького порося буде. Тай и другие обрыдлы тварины в хату лезуть.

Картина складывалась ясная.

Мы покинули словоохотливую хозяйку. Заходить в соседние кунги смысла не имело. Пошли в контору искать начальство. По дороге корреспондент ТАСС рассказывал:

– Народ на заработки приехал, экономят на всем, даже на еде. Стараются привести побольше продуктов из Союза. На днях инцидент в аэропорту был. Одна баба из Чернигова ухитрилась провести пятилитровый баллон с квашеной капустой. Путь неблизкий, капустка в дороге забродила, а в Конакри приземлились – жара за сорок. Очередь на оформление, досмотр. Полицейский из любопытства взял баллон, встряхнул, а тот возьми и взорвись – вонь, как в бегемотнике. Местная сторона с претензиями, штраф пришлось платить.

Мы вышли на площадь, отвоеванную у джунглей. Неподалеку дом, рядом с ним скамейки.

Корреспондент пояснил:

– Кино здесь крутят под открытым небом. Экран на столбы натягивают и крутят. В основном пропагандистские ленты, чтобы аборигенов привлечь. Из соседних деревень собираются…

– Извини, туалет здесь где-нибудь есть? – спросил главный военный советник.

– Туалет в посольстве и на виллах, а здесь сортир: яма, две доски и изгородь из лиан. Сидишь орлом, а голова торчит. Как у чукчей: туалет – два кола.

– Это как же?

– Один кол в снег втыкаешь и держишься за него, чтобы ветром не унесло.

– А второй?

– От белых медведей отбиваться.

– Ну и шуточки у тебя!

Еще какие-то разрозненные фрагменты.

…Солнечное утро. Я иду через туземную деревню. В деревне живет мирное племя сусу, они ловят рыбу и хорошо относятся к русским. По вечерам, когда на землю опускается тьма, на побережье вспыхивают огни костров и оттуда доносится рокот барабанов, а иногда и песни: рыбаки празднуют удачный улов.

Аборигены живут в островерхих хижинах с круглым отверстием у основания. Утром из этого улья пестрой стайкой вылетают дети. Мальчики и девочки напоминают статуэтки, искусно сделанные из эбенового дерева. Они устремляются к незнакомцу, чтобы вежливо поинтересоваться: «Как дела?» По-видимому, это единственное слово, которое они знают по-французски. И если вы ответите, что все хорошо, они разбегаются в разные стороны в поисках подножного корма. Завтрак еще не готов.

Затем одна за другой выбираются жены, их обычно четыре, и у каждой свои обязанности. Последним появляется глава семейства, сил у него хватает только на то, чтобы пройти три метра и сесть на пенек. Четыре жены вправе требовать исполнения супружеских обязанностей. Иначе обида и соответствующие санкции. Муж – фигура декоративная, в заботах о семье он практически не участвует. Вечером его можно увидеть на небольшом рынке неподалеку от нашего отеля, он сидит на скамеечке, перед ним на коробке из-под пива лежат несколько пачек сигарет и горит свечка в стеклянной банке: мужик при деле, занимается торговлей, бизнесом.

В отеле мы по-прежнему общаемся шепотом. Ключ у портье беру я. «Бонжур, месье!» – приветствую его я и произношу на французском одну и ту же фразу, написанную мне референтом русскими буквами: «Будьте добры, дайте ключ от сто четвертого номера». Почти тридцать лет минуло с той поры, а я помню эту фразу.

У портье лицо продувной бестии. Я бы не удивился, узнав, что он сотрудник какой-нибудь спецслужбы.

Слежка ведется повсюду, присутствие хвоста замечаешь на рынке, у офиса, во время прогулок. Референт с глазами лемура рассказывает ужасные вещи: «Вами, доктор, почему-то заинтересовались китайцы». «Это объяснимо, во мне есть китайская кровь», – как можно серьезнее говорю я. У референта отсутствует чувство юмора, поэтому он с подозрением оглядывает меня, пытаясь отыскать во мне сходство с китайцем. И видимо, находит.

Командировка благополучно завершилась. В честь нашего отбытия главный военный советник устроил прием на своей вилле. В столовой, где был накрыт стол, стоял адский холод: кондиционер устало урчал.

– Почему так холодно? – спросил я.

– Ящерицы и прочая сволочь не лезут.

– Но ведь во дворе под сорок! Вы же простудитесь, не дай Бог, схватите пневмонию.

– Не пугай, доктор. Я уже пуганый. Сейчас согреетесь.

Мы настолько «согрелись», что, когда подъехали к отелю, я забыл фразу на французском. После холода в доме главного военного советника на жаре меня совсем развезло.

Светила гвинейская луна. Мы стояли на автостоянке у отеля, и Мироненко крыл меня матом так, что, конечно же, все шпионы, засевшие вокруг под кустами, могли с уверенностью засечь, что в отеле живут русские.

Луна уже не двоилась, а троилась. Я возмутился:

– Прекратите ругаться! Это, в конце концов, не по-советски. И потом, я хочу в туалет.

– Федя, ты только посмотри на него! Я веду себя не по-советски.

Финансист был трезв как стеклышко и невозмутим, как базальтовая глыба. Глянув на Мироненко, он сказал:

– Во-первых, застегни ширинку, а то туда ящерица влезет, во-вторых, ключ возьму я.

И пока мы с Мироненко боролись с крутизной ступенек лестницы, Федор подошел к портье и сказал:

– Кореш, дай-ка ключик от сто четвертого. Ты меня понял?

– Какие проблемы? – усмехнулся портье. – Конечно, понял.

Все это он произнес на русском языке. Впрочем, возможно, мне показалось.

Африканские сны увели меня от основной темы. Был ли Гумилев на западном побережье Африки? Или в центральной ее части? Обратимся к книге А. Давидсона «Муза странствий Николая Гумилева». Я неоднократно буду возвращаться к этому обстоятельному исследованию.

«Если неточности и ошибки были даже в энциклопедиях, то что уже говорить о других изданиях, и отечественных, и зарубежных. В очень добротной антологии «Русская литература конца 19 – начала 20 века», изданной в 1981 году в Будапеште, утверждается, что Гумилев путешествовал по Центральной Африке. На самом деле ни в одной из стран Центральной Африки он никогда не был».

И далее: … «Уже в 70-х годах Валентин Катаев в книге воспоминаний «Алмазный мой венец», где он вывел Нарбута (поэт – Ю. П.) под именем Колченогий, написал, что Гумилев и Нарбут вместе охотились в Экваториальной Африке на львов и носорогов. На самом деле Гумилев и Нарбут путешествовали не вместе и в разное время. Да и те места, где они побывали, не принято называть Экваториальной Африкой».

И все же Гумилев побывал там! В своем воображении. У него есть стихотворения «Сахара», «Нигер», «Замбези», а своего знаменитого «Жирафа» он вообще написал, ни разу еще не посетив Африку. Исследователи порой забывают, что Николай Степанович прежде всего поэт.

После промозглой московской сырости, черных луж и липкого снега мы оказались в хорошо просушенном раю. В лицо пахнуло ветерком, насыщенным знакомыми ароматами Африки. Так пахнет на окраине Конакри, Могадишо, Джибути, Мапуту. Сложный запах пряностей, кофе, остывающей после солнца каменистой пустыни, костров кочевников, опустевших к ночи базаров ощутим на всем побережье континента с севера на юг. Кажется, так пахнет темнота и даже звезды.

От аэропорта Хургада до отеля «Ле Паша» минут десять езды. После короткого промежутка мрака, слегка прореженного редкими огоньками, мы вырвались на ярко освещенное шоссе, и навстречу помчались освещенные рекламные щиты, отели, рестораны.

Десять долларов, вложенные в мой паспорт, подействовали на портье магически: мы тотчас получили превосходный номер в бунгало с видом на море. Сад отеля в этот поздний час был тускло освещен, где-то среди декоративной, подстриженной зелени блеснул бассейн – дальше начинались пляж и невидимое во тьме море.

Наскоро перекусив в ресторане отеля, мы вернулись в номер. До отъезда автобуса в Каир оставалось что-то около трех часов. Уснуть так и не удалось.

От Хургады до Каира пять-шесть часов езды в комфортабельном автобусе. По крайней мере, так сказано в рекламном проспекте. Вместо роскошного с биотуалетом «Мерседеса» подогнали старенький микроавтобус, чуть больше нашего рафика. Кое-какой комфорт в нем все же был: неработающий телевизор и кондиционер, который нельзя было выключить, и мне все время приходилось уворачиваться от ледяной струи, прицельно бившей прямо в темя.

Через некоторое время, выехав за город, автобус остановился – здесь формировался караван, которому под охраной полиции предстояло пересечь Аравийскую пустыню.

Усталость от перелета, бессонная ночь сделали свое дело. После глотка неразбавленного виски я заснул и проснулся на первой остановке. Уже совсем рассвело, небо над пустыней напоминало стеклянный купол, подсвеченный солнцем. Не было ни песчаных барханов, ни кустов саксаула, которые я видел в Каракумах. Библейская пустошь с причудливыми скалами лежала передо мной, и казалось, вот-вот из распадка появится пророк Моисей с узловатым посохом в руке.

Вход в туалет стоит фунт – четверть американского доллара. Гид потом рассказывал, что в Египте действует туалетная мафия, заколачивающая большие деньги на естественной нужде туристов.

Из всех африканских городов меня больше всего поразили Асмара и Мапуту. Если бы я попытался изобразить их в красках, то мне прежде всего потребовались бы три цвета: белый, голубой и зеленый. Но эти города построены европейцами для европейцев, в них нет загадки, нет тайны.

Каир же оттуда, из сказок детства, из «Тысячи и одной ночи», из «Приключений Синдбада-Морехода», из сказки «Али-баба и сорок разбойников». Каир – город, проросший из чрева пустыни, чтобы лучами-минаретами соприкоснуться с небом. Здесь иные краски, иные цвета, цвета Востока – от нежно-палевого до бирюзового и, конечно же, ярко-зеленого, символизирующего ислам. Город-загадка, город-оазис.

Ни пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерена, ни страж гробниц Сфинкс не произвели на меня особого впечатления. В них было что-то от туристических буклетов, театральных декораций и голливудских фильмов. Словом, нечто выдуманное, виртуальное. К тому же мы так устали после долгого переезда через пустыню, утомительных блужданий по залам Национального музея, где из каждого угла на нас взирали бесстрастные глаза фараонов, их жен, многочисленных божеств, что способность к восприятию снизилась.

Пожалуй, был только один миг, когда я осознал величие пирамиды Хеопса: из-за пелены ноябрьских облаков выглянуло солнце, верхушка пирамиды обрела золотой цвет, и показалось вдруг, что эта строго выверенная геометрическая конструкция стала медленно возноситься над бурой пустыней, как гигантский космический корабль.

А у подножия махины все так же шныряли мелкие торговцы сувенирами, щелкали фотоаппаратами туристы и гарцевали на верблюдах полицейские в опереточной униформе.

У Сфинкса силы почти оставили нас, а в программе значилось еще посещение музея папируса, парфюмерной и ювелирной фабрик. Подлинную радость от поездки я испытал, когда мы наконец оказались в симпатичном номере гостиницы «Европа». Впереди было почти полных три дня в Каире.

Мы с женой постепенно осваивали Каир с его улочками, горами мумифицированного мусора на задворках, роскошными магазинами, экзотическими лавками, сумасшедшим движением на Пирамида-роуд, где в потоке машин мелькали фигурки людей, бесстрашно маневрирующих среди грохота и чада.

Утром мы просыпались от крика муэдзина, призывавшего правоверных к молитве, приводили себя в порядок, завтракали в полупустом ресторане при отеле, нанимали такси и на несколько часов соединялись с остро пахнувшим зноем и пестрой толпой туристов. Всех гидов звали Аладдинами, всех таксистов Аделями, даже мелочные торговцы знали английский язык, а некоторые свободно говорили по-русски. И в воздухе постоянно висело мохнатое, напоминающее паука-птицееда слово «бакшиш», то есть «подарок».

Как-то два часа мы провели в ювелирной лавке на окраине Каира. Со стен домов свисали гирлянды бугенвиллеи, на пустыре отдыхали верблюды и лошади, остро пахло мочой, зверем, а в мастерской было прохладно, и я видел, как под руками талантливого мастера из золотой пластины рождался изящный картуш, на котором древними буквами– символами проступало слово «Света». Золото было низкой пробы. Но разве это важно?

А потом таксист повез нас с женой к себе домой, чтобы напоить чаем и показать, как ремесленник-стеклодув изготовляет из стекла маленькие изящные бутылочки для духов и благовоний. При доме располагался парфюмерный магазин. Наверное, в представлении мусульманина такой запах стоит в раю. И в этом ароматном облаке по магазину райской гурией плавала молодая хозяйка.

Из глубины дома вышел пожилой, с седыми висками араб и, поклонившись, сел за станок, зажег газовую горелку, и на наших глазах простая стеклянная трубочка превратилась в восточный сосуд, к нему тут же изготовлялась и пробка. И все вместе это представляло произведение народного искусства.

Холодный чай каркоде – из сушеных лепестков суданской розы – мы пили в закрытом, мощенном плиткой дворике, напоминавшем римское патио, в клетках щелкали клювами и посвистывали разноцветные попугаи, а вдоль клумбы с уверенной целеустремленностью бродила черепаха. У нее был такой вид, будто она отыскивала потерянные очки. А еще через час мы бродили по улочкам старого Каира, погруженного в сон.

Однажды не без робости вошли в коптскую церковь Святого Сергия, где по преданию останавливалось на ночлег Святое семейство во время бегства в Египет от царя Ирода. Как и две тысячи лет назад, свечи освещали резной иконостас с изображением Рождества Христова.

Но, пожалуй, самое сильное впечатление произвела на нас мечеть Мухаммеда Али или, как ее еще называют, Алебастровая мечеть. Весь ансамбль представлял собой как бы фата-моргану: гигантский купол, охраняемый двумя восьмидесятиметровыми минаретами, парил в небе над Каиром.

Мы сняли обувь, вошли в прохладу мечети, и я привычно, словно во мне ожил один из моих восточных предков, опустился на ковер, не смея поднять глаза вверх, где в зеленоватой дымке мерцали своды. И вдруг я ощутил необыкновенный прилив сил, краски стали ярче, и все вокруг обозначилось четко, словно кто-то невидимый протер линзы бинокля. В проеме ярко освещенной солнцем двери возникла вдруг стройная фигура мужчины в белом колониальном костюме и пробковом шлеме. Бледное удлиненное лицо с небольшими усиками, знакомое аристократическое косоглазие. Человек внимательно посмотрел на меня и, кивнув, растаял в солнечном потоке.

На мой взгляд, лучший портрет Николая Степановича Гумилева принадлежит кисти художницы Деллы-Вос-Кардовской. На нем он в канотье, с накрахмаленным воротничком и хризантемой в петлице, а кругом сад, яркая зелень, цветы. Портрет написан в 1908 году. Я видел его в филиале Третьяковской галереи на Крымском валу.

Гумилев впервые побывал в Каире в 1908 году. Об его пребывании в столице Египта, да и вообще о первом посещении Африки, практически нет никаких документальных свидетельств – разве что короткие сухие письма и открытки своему учителю Валерию Брюсову и друзьям, состоящие всего из нескольких фраз.

Лишь десять лет спустя после посещения поэтом Каира было опубликовано его знаменитое стихотворение «Эзбекие»:

Как странно – ровно десять лет прошло

С тех пор, как я увидел Эзбекие,

Большой каирский сад, луною полной

Торжественно в тот вечер освещенный…

И все же трудно представить, что молодой поэт не делал никаких записей. Один из исследователей жизни и творчества Гумилева В. В. Бронгулеев высказывает предположение, что, возможно, со временем станут известны некоторые подробности первой поездки Николая Гумилева в Африку. При этом он ссылается на рассказ собирателя литературных раритетов и библиофила М. Лесмана. Приведу выдержки из книги В. В. Бронгулеева «Посреди странствия земного»:

«Однажды его (М. Лесмана – Ю. П.) посетила весьма надменная женщина по фамилии Финкельштейн и предложила купить у нее автографы ряда поэтов, в том числе Гумилева. Среди бумаг Лесман увидел черную тетрадь в клеенчатой обложке, исписанную рукой Николая Степановича. Там были неопубликованные стихи, но, главное, записи, связанные с его путешествием в Египет. Он увидел также и план похода к одной из больших пирамид, меню какого-то ресторана и другие дорожные заметки.

Лесман не сошелся в цене и потерял из виду эту женщину. Позднее он узнал, что она являлась вдовой книжного коллекционера С. Б. Рудакова, погибшего на фронте в 1942 году. Оказалось, что Рудакова рекомендовал Ахматовой О. Э. Мандельштам как наиболее надежного человека, который мог бы спрятать и сохранить архив поэтессы.

Когда Рудаков погиб, его жена Лина Самойловна, ничтоже сумяшеся, решила не отдавать Ахматовой ее бумаги, а попросту их продать. Одним из ее клиентов и оказался Лесман. К великому сожалению, судьба большинства украденных материалов не известна, в том числе и «Египетского дневника»…

В отдельных источниках встречаются упоминания, что во время первой поездки в Африку Гумилеву удалось подняться вверх по Нилу и достичь Судана, где-то на границе с Абиссинией. Но это маловероятно. В Сомали и Абиссинии (нынешней Эфиопии) он побывал во время второго, более длительного путешествия по Восточной Африке.

Свое освоение Восточной Африки я начал почти семьдесят лет спустя и волею судьбы оказался в центре событий, от которых содрогнулся Африканский Рог.

Поездка в Сомали носила плановый характер, да и повод был замечательный: в пункте материально-технического обеспечения кораблей ВМФ в Бербере наши специалисты завершили строительство военно-морского госпиталя, и нужно было открыть это уникальное сооружение, оснащенное самой современной медицинской техникой, перерезать ленточку и отсидеть положенные часы на приемах. Конечно же, набежала масса и других дел, но все равно поездка, как нам поначалу казалось, напоминала туристический вояж.

Летел я со своим шефом генералом Терентьевым. Накануне нас инструктировали в ЦК на Старой площади: холеный чиновник равнодушно задал нам несколько вопросов, пожелал удачи, на том аудиенция закончилась. За день до вылета мы зашли в Генеральный штаб получить заграничные паспорта, сдать удостоверения личности. Все было спокойно. Знакомые ребята из «десятки», направленцы по Сомали, больше говорили о достопримечательностях стран Африканского Рога, о том, что выгоднее купить на командировочные – регион считался политически стабильным, и ничто не предвещало войны.

Чертовщина началась еще в дороге, когда при посадке в Каире в хвостовой части самолета началась драка. Студенты из Сомали подрались с эфиопами. Самолет откатили на дальнюю стоянку, автоматчики в касках скрутили дерущихся, вытолкали их в ночь, и наш обесточенный Ту-154 два часа простоял оцепленный полицией. Никто ничего не мог понять. Такая же неразбериха была и в Могадишо. Мы третий день торчали в военном городке русской колонии, не ведая, когда вылетим на побережье. Главный военный советник под предлогом лютой занятости уклонялся от встречи. Жили мы на вилле с кондиционером, роскошными апартаментами и блистающей никелем кухней. Обслуживали нас безмолвные солдатики в белых накрахмаленных куртках. Утром являлся советник по медицинским вопросам Титоненко, лысый улыбчивый полковник, и с порога объявлял развлекательную программу дня:

– Осмотр достопримечательностей, посещение экзотического рынка, плантации бананов, пляж…

Генерал Терентьев, похоже, начал терять терпение:

– Виктор Григорьевич, можете вы, наконец, сказать, что происходит? Главком приказал лететь в Берберу, на сей счет есть директива Генштаба, а мы вместо того, чтобы заниматься делом, пьянствуем и купаемся в Индийском океане. Главный советник примет сегодня?

– Боюсь, что нет. Он в министерстве обороны республики. Обстановка напряженная. Сомалийцы ночью подняли по тревоге еще несколько подразделений, призывают резервистов. Говорят – крупные учения. Впрочем, главный вам все объяснит лучше.

– Ладно, будем наслаждаться жизнью. Нечасто бывает.

И мы наслаждались. По-видимому, Титоненко получил от начальства установку сделать все, чтобы мы не просыхали с утра до ночи. Гостевая машина была в нашем распоряжении. На улицах Могадишо надрывно гудели автомобили, бойко торговали магазины, из прохладных кофеен тянуло ароматом кофе, и в любой захудалой лавке можно было получить охлажденные напитки. Белые, с плоскими кровлями дома, красивые, в ярких одеждах женщины, музыка, крики ослов – город жил как всегда. Напряжения не чувствовалось. Разве что опустевшие пляжи, где каждое посольство имело свое бунгало с рестораном, комнатами отдыха, раздевалками, свидетельствовали о том, что происходит нечто из ряда вон выходящее. И еще по ночам мешал спать угрюмый, навязчивый звук: по неосвещенным улицам везли на трейлерах танки, наши, советские. Оттуда, из колеблющейся тьмы, тянуло запахом солярки, выхлопных газов и остывающего металла. Судя по количеству боевых машин, в дело уже были запущены моторизованные бригады. В городке по периметру выставили вооруженных часовых.

На кровле нашей виллы жил бабуин, самец килограммов на сорок. Крыша гудела под его тяжестью. Кормили его объедками. Выпятив зад, урча, он спускался по пальме и жрал из оловянной солдатской миски. Меня он почему-то сразу возненавидел, скалил желтые зубы и злобно ухал. Ночью к полукружию света от настольной лампы сползала по стене ящерица с ласковыми глазами убийцы. Она охотилась на насекомых.

Обедали мы в столовой для советников. Какое-то подобие щей, безвкусные пресные булки вместо хлеба. В солонке лежали тонкие, высохшие до звонкой хрупкости стручки красного перца. Там, в столовой, я и встретил знакомого полковника из Главного инженерного управления ВМФ Володю Кравцова. Мы одно время входили в расчет поста защиты и на учениях торчали в бункере главкома в Подмосковье. Володя потом перевелся в какую-то хитрую организацию, занимающуюся строительством за рубежом. Он загорел до негритянской черноты, и на этом фоне его седые, с синевой волосы выглядели париком. Ничуть не удивившись, он подсел к нашему столику и с коротким хохотком спросил:

– Вас-то, дорогие соотечественники, каким ветерком сюда занесло? Время, я скажу, вы выбрали не очень удачное. Или не понимаете, что происходит?

Генерал с интересом посмотрел на него:

– А что происходит?

– Война, – усмехнулся Кравцов и тут же перевел разговор на другую тему, стал расспрашивать о Москве, но, глянув на часы, осекся. Прощаясь, Володя, загадочно подмигнув, промолвил: – До скорой встречи. Я думаю, завтра утром главный вас обязательно примет.

– Кто это? – спросил генерал, когда Кравцов ушел.

– Полковник Кравцов Владимир. Он в нашем главном инженерном управлении служил… Сейчас не знаю, в каком он качестве.

– Симпатичный малый.

Утром нас и в самом деле вызвали к главному военному советнику. Генерал-лейтенант встретил нас холодным кивком, жестом указал на кресла рядом с узким столом из полированного дерева. В кабинете у него собрались несколько человек. В углу диванчика примостился Володя Кравцов с блокнотом в руке.

Генерал-лейтенант был раздражен, хмуро бросил:

– Ваш приезд, товарищи, крайне несвоевременен. Не понимаю, о чем думает ваше руководство. В стране война, введены в действие крупные танковые формирования. С обеих сторон – сомалийской и эфиопской – есть убитые и раненые. Идут интенсивные воздушные бои…

– Как же так? – удивленно спросил Терентьев. – Накануне вылета, вечером, я был в Генштабе. Там сказали: все спокойно.

Главный военный советник отмахнулся:

– Что они там знают! Одним словом, самолет до Харгейсы я вам дам, но безопасность гарантировать не могу. Лично я лететь не советую – собьют, хотя и понимаю: приказ есть приказ. Сопровождать вас будет полковник Кравцов. Он у нас ничего не боится, даже сомалийского сифилиса. К тому же Кравцов курировал строительство в Бербере. Ему и карты в руки. Остальных пассажиров снимаю, неоправданный риск.

Главный подошел к холодильнику, достал бутылку виски.

– Давайте перед дорожкой по русскому обычаю, – он улыбнулся, жесткое его лицо расслабилось. – Честно говоря, не хочется вас отпускать. Душа не лежит. Стоит ли рисковать из-за госпиталя, который мы построили неизвестно для кого? Кравцов, что сидишь, разливай.

Я заметил: Володя очень изменился, стал молчалив, замкнут. В самолете понемногу разговорился, рассказал, что в заграничной командировке он без семьи, надоело до чертиков, обстановка в русской колонии склочная, народ в основном случайный, все определяется чеками Внешторгбанка: у кого сколько. Отсюда зависть, подсиживание, холуйство. Всем правит главный военный советник, он царь и бог. Посольские – элита. Живут изолированно. Ситуация в стране давно накалилась, а Москва знать ничего не хочет, только советует: не спешите с выводами, взвешенно оценивайте ситуацию с учетом возможных политических последствий… Доигрались!

Немного расслабившись, он стал развлекать нас байками. Рассказал, к примеру, как заместитель начальника Главного штаба флота ехал на «Лендровере» в Берберу, увидел на дороге гигантскую, килограммов на триста, черепаху, велел ее изловить и сунуть в салон автомобиля. Отговорить его не успели. От тряски черепаху прослабило, и салон с пассажирами на треть погрузился в зловонную жижу.

– Ресторанчик у нашей посольской купальни видели? – спросил Кравцов.

– Еще бы, – подтвердил Терентьев, любитель поесть.

– Классный кабак. С девочками на все вкусы. Но у этого ресторана есть одна удивительная особенность.

– Какая?

– Входишь в одни двери, а выходишь в другие – прямо в аэропорту «Шереметьево», без погон и партбилета. У нас уже один попробовал.

Хоть и балаболил он лихо, как в былые времена, видел я, встревожен Кравцов, ждет неприятностей. Так и случилось, хорошо обошлось мелочами, отделались, как говорится, легким испугом.

На аэродроме в Харгейсе к трапу подкатил джип с четырьмя головорезами в хаки. Лица испачканы чем-то черным. Оказалось, наши, русские советники. Старший из них, мерцая белками глаз, сказал:

– У вас, дорогие соотечественники, видать, крыша поехала. Здесь неподалеку бои идут, уже два самолета сбили. Раненые есть, убитые… Два часа назад в госпиталь доставили советника с той стороны, подполковника Широкова, я с ним в академии учился. Тяжелое ранение в живот. Наши советники друг против друга воюют. Танки тоже наши, с обеих сторон. Дурдом! Машиной я вас до Берберы обеспечу, а там как Бог даст. Могут обстрелять истребители, могут из гранатомета накрыть. Решайте.

Потом был путь через раскаленную саванну, по обочинам белели кости животных. Берберу два раза бомбили, но, в общем, там было спокойно. Моряки с пункта материально-технического обеспечения кораблей на всякий случай отрыли окопы. Пустынный ветер хариф разогнал все живое. Чернолицые, бородатые старики, завернувшись в белые одежды, лежали в жидкой тени, падающей от глинобитных домов. Те, кто помоложе, сидели в дешевых «кафе» ‒ в полутемных хижинах, похожих на курятники, с кое-как слепленными из ветвей акации скамейками и столами – неторопливо беседовали, жевали кат – ярко-зеленые, увязанные в плотные пачки листья. Листья ката содержат наркотик. Привозят его из Кении в крытых китайских грузовиках. Говорили, что китайцы поставляют грузовики в Сомали бесплатно. Так же бесплатно строили они и дороги. Вахтенный у трапа плавмастерской стоял в форме «два»: белая форменка, суконные брюки. Термометр в тени показывал плюс сорок семь. Терентьев в шортах выглядел довольно забавно, все время шутил.

Обстановка осложнялась с каждым днем. Порт не бомбили. За две недели, что мы прожили в Бербере, был только один налет: бомбили аэродром. Начальник пункта снабжения кораблей готовил персонал и членов семей к эвакуации. Информация поступала противоречивая. Было неясно, какую сторону в конфликте поддерживает советское правительство.

Госпиталь приняли, генерал в торжественной обстановке перерезал ленточку, в честь этого события был дан прием, закончившийся в… сауне. Кравцов все время где-то пропадал, возвращался измученный, серый от пыли. Повез нас как-то ужинать в ресторанчик, славящийся местной кухней, но тот оказался закрыт. Хозяина-эфиопа накануне арестовали по подозрению в шпионаже. Выжженный солнцем город был пуст. Жизнь теплилась только на рынке да еще в двух-трех магазинах, принадлежавших индусам.

Как-то «Маяк» сообщил, что президент республики вылетел на переговоры в Москву. Пользуясь временным затишьем, Терентьев запросил у командования добро выехать из Берберы прежним маршрутом. Добро было получено.

Выбирались тоже с приключениями. По дороге в Харгейсу на наш «Лендровер» дважды выходил в атаку истребитель, но почему-то не обстрелял. В Харгейсе стояла настороженная тишина. Рассказывали: на рынке наших женщин забросали камнями. Советскую колонию усиленно охраняли наши пехотинцы. Самолет главного военного советника пришлось заправлять топливом из неприкосновенного запаса: сомалийцы отказали в помощи, вели себя враждебно. Рядом со скребущим звуком, волоча за собой парашюты, садились ярко раскрашенные сомалийские истребители: возвращались с боевого задания. Из разговоров летчиков я случайно узнал, что сомалийская сторона не дала оповещения в ПВО и самолет главного военного советника летит как неопознанная цель. Сказал генералу.

– Юрий Николаевич, ты хоть помнишь, какой нынче день? – спросил у меня Терентьев.

– Нет.

– Поздравляю, сегодня День Военно-Морского Флота! Обидно, если нас сшибут в праздник, к тому же мы не успели с тобой шиллинги потратить. Зови Кравцова, в козла сразимся.

До Могадишо, чтобы не засекли радары, летели на бреющем полете, едва не задевая брюхом самолета за зонтичные акации. Праздник отметили у нашего морского атташе. Как говорится, с корабля на бал: дамы в вечерних туалетах, шампанское, джин с тоником в мизерных количествах. В полночь добрались до виллы. Терентьев уговорил Кравцова ночевать у нас. Светила луна. По территории советской колонии вышагивали усиленные патрули. Генерал смачно плюнул и спросил:

– Юрий, свет, Николаевич! Неужели у нас нечего выпить? У меня от этого джина изжога. Дипломаты фиговы!

И тут я вспомнил, что перед самым вылетом в Харгейсу Титоненко принес литровую бутыль медицинского спирта. Я еще удивился: «На кой он, у нас же коньяк есть и виски?» «Пригодится. Водки, друг, никогда не бывает много», – пояснил Титоненко. Африканский климат сделал его философом. К главному военному советнику пришлось собираться в спешке, чтобы не пропали фрукты – бананы, папайя, апельсины, манго, я положил их в кастрюлю и залил спиртом, словно предчувствуя, что источник бодрящих напитков может иссякнуть.

– Я думаю, выпить найдется, – сказал я, разглядывая луну: багровый венчик вокруг нее не предвещал ничего хорошего.

Генерал остановился:

– Откуда? Мы же все взяли с собой!

– Тайна.

– Ну смотри, не обмани мои ожидания. Горе тогда тебе!

Холодильник на кухне был отключен, все из него исчезло, а кастрюля с настойкой так и осталась на подоконнике. Видно, уборщики приняли ее за компот и забыли вылить. Я разлил пойло по высоким стаканам, воткнул по соломинке для коктейлей и торжественно поставил на журнальный столик. Генерал недоверчиво пожал плечами, выбросил соломинку, глотнул из стакана и изумленно посмотрел на меня:

– Слушай, что это такое?

– «Бабуиновая горькая». Рецепт – секрет фирмы.

Терентьев покачал головой:

– Ну ты даешь! Володя, попробуй. В этой штуке градусов шестьдесят, не меньше. Нет, нам все-таки здорово повезло! А то сбили бы над пустыней, и мы не попробовали бы «Бабуиновую». Юрий Николаевич, тащи сосуд с этим нектаром. Мужики, хоть отпразднуем по-человечески!

Гудели до утра. Кравцов был грустен, строил мрачные прогнозы:

– Если наши политики возьмут сторону Эфиопии, тогда базе в Бербере конец. А сколько труда, сколько денег вложено. И все коту под хвост… Вот посмотрите, так и будет. Геронты в Москве вообще из ума выжили.

– Не мели, Емеля! – усмехнулся Терентьев.

– Все шутите, товарищ генерал, а у меня сердце кровью обливается. База на моих глазах строилась.

Через день мы улетели в Москву. Вскоре предсказание Кравцова сбылось: пункт материально-технического снабжения кораблей в Бербере прекратил свое существование.

Николаю Степановичу Гумилеву довелось путешествовать в более спокойное время. Впрочем, рисковать ему приходилось, и немало. В стихотворении «Сомалийский полуостров» у него есть такие строки:

В целой Африке нету грозней Сомали,

Безотраднее нет их земли.

Сколько белых пронзило во мраке копье

У песчаных колодцев ее,

Чтоб о подвигах их говорил Огаден

Голосами голодных гиен.

…Ужинали мы с женой обычно неподалеку от отеля «Европа» в «Макдональдсе». К местным ресторанчикам я отнесся настороженно – издержки профессии. Каир остывал после дневного зноя, но смог еще тяжкой пеленой висел над крышами домов. Рамадан накладывал отпечаток на жизнь города. Близился час, когда после захода солнца правоверным разрешается пить и принимать пищу. Все спешили, чтобы вовремя попасть домой, машины на Пирамида-роуд шли сплошным потоком, большинство магазинов и лавок закрывалось, прямо на тротуарах расставлялись столы для праздничной трапезы. И вот откуда-то сверху, казалось, с внезапно потемневшего неба, раздался крик муэдзина, и все вокруг преобразилось: вспыхнули огни реклам, посветлели лица людей, опустела проезжая часть Пирамида-роуд – только редкие повозки, запряженные осликами, торопливо катили в сторону мечети.

Хорошо было плыть в сиреневом свете реклам и ярко освещенных окон магазинов, ощущая наступление праздника. Праздновали все, праздновал огромный четырнадцатимиллионный город, и мы с женой тоже были участниками этого праздника.

– Знаешь, – сказал я жене, – в таком всеобщем единении мы празднуем сейчас только один праздник: День Победы.

Жена по образованию филолог, по профессии редактор, поэтому всегда поправляет меня:

– А как же Новый год? Масленица, Пасха?

– Возможно, в маленьких провинциальных городах и деревнях еще сохранилась эта общинная традиция, но только не в мегаполисах. В новогоднюю ночь при внешне общем веселье все-таки каждый сам по себе. А православные праздники – Рождество Христово, Вербное воскресенье, Пасха – в нашей изувеченной атеизмом стране празднуют далеко не все. Для большинства это лишь повод выпить. И пьют не для радости, а чтобы забыться. Мусульмане умеют веселиться без водки.

Жена шла молча, потом сказала:

– Все постепенно восстановится, но в одном ты прав: радоваться по-настоящему мы не научимся никогда. В смехе людей на концертах наших записных юмористов есть что-то болезненное, истерическое. Мы становимся субдепрессивной нацией. И это печально.

Мы сворачивали в улочки в арабских кварталах, где кипела жизнь, жизнь простых людей для себя, а не для обслуживания туристов, здесь никто не старался нам что-нибудь продать, не выпрашивал бакшиш, и цены в продовольственных лавках были для нас те же, что и для арабов. Здесь фрукты продавались прямо с повозок, названия многих плодов мы не знали, и нам охотно и доброжелательно объясняли, как они звучат по-арабски. И радовались, когда у нас получалось.

Утром мы бродили по знаменитому каирскому базару Аль-Халили. Это яркое зрелище, где тебя хватают за руки, от торговцев невозможно отвязаться и нужно постоянно следить за карманами, чтобы не стать жертвой уличных воришек. С базара я вернулся с головной болью.

На улицах, где жили простые арабы, мы были гостями, а гость для мусульманина священен. Как-то к нам подбежал подросток, крикнул что-то неприличное, напоминающее ругательство, и тотчас получил подзатыльник от пожилого араба.

Иногда нас окружали школьники, чаще всего девушки в скромной униформе и сереньких платочках, видно, они хотели поупражняться в английском.

Мы знакомились не с туристическим, а с настоящим Каиром, где праздники тоже не каждый день, где человек всю жизнь проводит в труде и где радости часто сменяются горем.

В 1908 году Каир, конечно же, был другим. Николай Степанович Гумилев, я думаю, нередко заглядывал в кварталы бедноты, собирая фольклорный материал. Человеком он был отважным: ночевал в палатке в саванне, охотился на диких зверей и разделял кров с простыми аскерами или переводчиками-эфиопами.

Поезд на Асуан отходил в восемь вечера. Кофейное небо еще ниже опустилось над Каиром, запахи сгустились – теперь город напоминал остывающую жаровню, под которой вспыхивали и гасли огоньки, потревоженные чьим-то дыханием.

Меня не покидало ощущение, что кто-то неведомый и грозный все время наблюдает за нами сверху. Нынешним утром я, как обычно, проснулся от крика муэдзина, осторожно, чтобы не разбудить жену, подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и глянул вниз. По Пирамида-роуд уже неслись автомобили, а в окнах крошечной квартиры, выстроенной на плоской крыше соседнего дома, горел свет. Его не гасили ни днем ни ночью. За три дня я ни разу не видел жильцов. В этом было нечто зловещее, и я вдруг испытал такой острый приступ безотчетной тоски, что заломило сердце. Блоковское «Ночь, улица, фонарь, аптека…» здесь, в Каире, обрело еще более отчетливый и жуткий смысл.

Платформу вокзала заполняли туристы. Маленькие японцы катили на колесиках маленькие чемоданчики, и у каждого на шее висела крошечная видеокамера. Тучные немцы толкали перед собой такие же тучные чемоданы. Полицейские в черной, несколько театральной форме, но со всамделишными автоматами Калашникова пили кока-колу и весело переговаривались. А рядом на скамейке сидел бедуин, пришелец из Аравийской пустыни, в белых одеждах с черным плетеным шнуром на лбу. Два нубийца в вязаных тюбетейках с интересом разглядывали яркий туристический буклет. В этом театральном мире реальным был разве что привокзальный туалет: ярко освещенный, блистающий хромом, праздничный, как бы символизирующий победу современной цивилизации над древностью.

Трансафриканский экспресс тоже являл собой современное чудо. Мне еще не приходилось ездить в таких комфортабельных вагонах, где все было предусмотрено, все учтено – от скрытого в переборке умывальника до изящных, как в самолете, складных столиков для ужина. А проводник напоминал вышколенного лакея из романов Диккенса.

Мы выпили по изрядному глотку виски. Я убедил жену, что делается это исключительно из соображений профилактики кишечных инфекций. Версия действовала безотказно. Вероятность подхватить амебную дизентерию была достаточно высока.

Экспресс уносился на юг, просверливая в темноте туннель. Редкие огоньки, тускло освещенные полустанки – чужая, далекая, непонятная жизнь. Впереди были Асуан, Нубийская пустыня, бесконечные просторы Судана, а уж за ним начиналась столь любимая Гумилевым Эфиопия-Абиссиния.

Под перестук колес я стал постепенно погружаться в состояние, которое нельзя было назвать сном – нечто вроде внезапно ожившей памяти. Но уж лучше бы это был сон.

…В пустыне Огаден шли широкомасштабные танковые сражения. Пункт материально-технического снабжения кораблей в Бербере был безвозвратно потерян, потеряны военно-морской госпиталь, терминалы для беспричальной подачи топлива, взлетно-посадочная полоса для тяжелых самолетов. Все, все, построенное в тяжелейших условиях советскими специалистами, забыли, забросили. Порт Массауа в Эритрее был блокирован сепаратистами с суши и активно обстреливался из минометов. В самом разгаре сомалийско-эфиопского конфликта руководство нашей страны приняло решение о строительстве базы на одном из островов архипелага Дохлак в Красном море. Хотя всем предельно ясно, что, перекрыв Баб-эль-Мандебский пролив, супостат запрет наши корабли, включая и атомные подводные лодки. Но решение принято, его нужно исполнять. Создали группу, которой предстояло разработать и подписать с эфиопской стороной соответствующие протоколы, провести рекогносцировку и прочее.

Первая поездка в Эфиопию в 1978 году напоминала остросюжетный, лихо закрученный боевик. В группу входили инженеры-проектировщики, геологи, авиаторы, специалисты технического управления. Предстояли переговоры с местной стороной, приемы, поэтому с собой мы везли коробки с водкой, коньяком, деликатесами. Военторг не стал мелочиться, обеспечил всем необходимым: и паюсная икорка была, и крабы, и копчености.

Группой руководил вице-адмирал Юрий Алексеевич Кузьмин, заместитель начальника тыла ВМФ. Я его немного знал еще по Северному флоту.

В гражданских костюмах, одинаковых белых кепках, купленных оптом в ГУМе, с неумело повязанными галстуками специалисты напоминали туристов из провинции, ошеломленных и несколько напуганных поездкой за границу. Лучшего прикрытия не придумаешь. На меня, естественно, повесили и обязанности врача группы.

Разместили нас в частной, вполне приличной гостинице с ливрейным швейцаром, портье-полиглотом (говорил по-русски, смачно ругался матом) и боями в зеленой униформе. После нескольких дней столичной жизни, где были и переговоры, и приемы, и просто дружеские встречи, нас переодели в форму правительственных войск – так были одеты все советники – и отправили самолетом в Асмару, небольшой городок в тридцати милях от Массауа, откуда планировалось забросить группу к месту назначения на вертолете.

Уже по дороге в Асмару эйфория первых дней сменилась деловой сдержанностью: там, куда мы летели, шла война, правительственные войска пытались подавить сепаратистов, обе стороны применяли тяжелое оружие. В советской военной колонии я встречал наших советников, приехавших с фронта, – загоревших до черноты парней в вылинявшей форме, с кольтами, небрежно заткнутыми за брезентовые пояса. Пистолеты системы Макарова там, на передовой, не котировались. Советники, как и подобает фронтовикам, держались независимо. Не обходилось без потерь: среди них были убитые, раненые, а несколько человек попали в плен.

Раньше в Асмаре была военно-воздушная база. Сохранились казармы, коттеджи для летчиков и обслуживающего персонала, офицерский клуб с баром и казино. Мне потом много раз пришлось бывать в этом городе, гостить у наших летчиков. Они обустроились неплохо, даже русскую баньку соорудили. Войной пахнуло уже в Асмаре: неподалеку сел вертолет, из него выгружали раненых. Пепельные лица, пропитанные кровью повязки, стоны и полчища мух, мелких, серых, прилипчивых. Мухи потом повсюду преследовали нас – в вертолете, в окопах на передовой. Мерзкие насекомые как бы символизировали войну в Африке.

После коротких переговоров нас посадили в вертолет, машина резко набрала высоту – нам предстояло пересечь зону, контролируемую сепаратистами. Из-за грохота двигателя разговаривать было трудно, да и не хотелось. У всех, кроме переводчика, совсем еще мальчишки, лица были напряженно-строгие. Тот клевал носом. Ему давно уже все осточертело.

В приоткрытую дверцу кабины видна была мокрая от пота спина чернокожего пилота. Легкие облака разогнало ветром. Безмятежный розово-голубой мир лежал внизу, и не верилось, что там, в раскаленных окопах, в расщелинах скал, среди струящегося песка, затаились люди и провожают вертолет напряженными взглядами, а может быть, кто-нибудь уже ведет его в перекрестье прицела и вот-вот нажмет на гашетку. Пустыня сменилась морем с розовыми и лиловыми разводьями отмелей и рифов.

Минут через тридцать вертолет в облаке пыли низвергся на остров Нокру. Ни кустика, ни деревца. Лунный пейзаж. Столбик ртути в термометре наверняка подскочил выше сорока градусов. Неподалеку виднелись какие-то развалины, оказалось, бывшая итальянская тюрьма, еще времен Муссолини. Переводчик пояснил, что сейчас там размещен взвод правительственных войск, переброшенных на остров для обеспечения нашей безопасности. В основном молодые солдаты, среди них есть раненые и больные инфекционной желтухой.

Вертолет улетел. По замыслу у причала острова Нокра нас должен был ожидать морской буксир, выделенный для обеспечения рекогносцировки. Буксира не было. Мы укрылись от солнца в деревянном сооружении, напоминающем беседку, нас тотчас облепили мухи. Пробовали отмахиваться – бесполезно, так и сидели облепленные насекомыми, напоминая серых идолов пустыни.

Буксир подошел часа через два. И каким счастьем было оказаться на его борту, в просторной, охлажденной кондиционером кают-компании, где на столе стояли графины с ледяным квасом, а на переборке висела фотография: опушка березового леса, светлая, радостная, наполненная нежарким весенним солнцем.

Два дня мы занимались промерами, исследовали юго-восточную часть Нокры, где предстояло строить пункт материально-технического снабжения кораблей. Потом после некоторых колебаний решили идти в Массауа. Город блокирован с суши, интенсивно обстреливался, подойти к нему можно было лишь с моря. На Нокре не было питьевой воды, возить ее предстояло из Массауа водолеями, и побывать там было крайне необходимо. Кузьмин собрал совет, и все единогласно решили: идти.

В то утро стоял необыкновенный штиль. Светлая, с красным отливом вода выгибалась дугами под форштевнем, с берега тянуло как из сухожаровой печи, было тихо – равномерно бубнил двигатель, с шипением отлетала от бортов вода, ни отдаленной канонады – гул все дни не стихал, ворочался то слева, то справа, ни единого выстрела. Кто-то предположил: «Может, объявили перемирие?»

Через полтора часа в дымке возникли очертания порта, выше ярусами поднимался город. Переводчик, позевывая, пояснил:

– Справа, видите, торчит обломок трубы цементного завода, там позиции сепаратистов. Разделительная полоса – семьсот метров. Сепаратисты лупят из минометов, снайперы их постреливают. Хорошо еще авиации у них нет. Город фактически осажден. Медикаменты, продовольствие доставляют из Асмары, Ассаба, туда же эвакуируют раненых.

– А морем? – спросил Кузьмин.

– Нечем. Правительственный флот – не то два, не то три торпедных катера. Торчат в Ассабе, нет топлива. Мы придерживаемся нейтралитета, но буксир, товарищ адмирал, лучше на внешнем рейде оставить, а то еще долбанут.

Кузьмин кивнул:

– Так и сделаем. Команду я уже дал. К нам подойдет катер со старшим группы военных советников.

– Наши там тоже есть? – удивленно спросил инженер-проектировщик, худой, нервный, с обожженным солнцем лицом.

– Есть, – подтвердил переводчик. – Они и руководят обороной.

– Вам приходилось бывать в Масауа?

– Несколько раз. С начальством летал. Наши в английском не секут, местные – в русском. Цирк глухонемых.

Военному переводчику было года двадцать четыре, а на вид восемнадцать: пухлые губы, юношеский румянец, наивные широко распахнутые глаза. Он почему-то все время не высыпался, тер глаза, ожесточенно жмурился. Переводчик третий год работал в Африке, многое повидал, и его не смущали высокие звания. Держал себя раскованно, как настоящий фронтовик.

А на берегу было все так же тихо, мертво, казалось, город покинут людьми.

– Катер! – крикнул переводчик.

Левее пирамиды маяка и еще чего-то неразличимо-серого, горбом проступавшего из воды, я с трудом разглядел белую точку. Точка быстро увеличивалась в размерах и напоминала каплю, стекающую по зеленовато-серому стеклу. Абсолютная тишина нависла над Массауа, оттого казалось, что любой самый незначительный шум, рожденный в недрах буксира, прокатывается над водой и слышен далеко вокруг.

– Не нравится мне эта тишина, – промолвил Кузьмин, разглядывая город.

– Тут бывает, – переводчик прикрыл рот рукой, но не зевнул. – То молчанка, то как с цепи сорвутся.

Офицеры стояли вдоль борта, разглядывая берег. В чужой форме, высоких шнурованных ботинках, пятнистых каскетках с длинными козырьками, они походили на охотников, собравшихся на сафари.

Близость опасности щекотала нервы, потому все воспринималось остро, с какой-то болезненной ясностью: город, стремительно приближающийся катер, заломленные руки портовых кранов и то отдаленное опасное пространство, помеченное обломком трубы цементного завода.

Катер теперь был виден хорошо – белый, остроносый, со скошенной назад рубкой. Форштевень пластал красную тягучую воду. Рядом с рубкой, облокотясь о пулемет, широко расставив ноги, стоял человек в зеленой униформе, даже издали было видно, как он грузен, широк.

Буксир застопорил ход, но на якорь не стал, видно, капитан принял решение лечь в дрейф, чтобы в случае необходимости можно было маневрировать, отойти подальше от берега. С правого борта вывалили трап. Катер лихо развернулся и на малом ходу стал подходить к буксиру. Теперь уже можно было подробно разглядеть человека, стоящего у рубки: широкоплечий, пузатый, с вислыми усами, форма вылиняла, кобура с огромным кольтом прикручена к брезентовому поясу проволокой. Казалось, под его тяжестью катер осел на левый борт.

Человек помахал рукой и гулко, раскатисто, совсем не по-военному крикнул:

– Тож быстренько сигайте по одному! А я туточки приму вас… – И мясистое лицо его расплылось в добродушной улыбке.

Дверь рубки катера открылась, вышел высокий худощавый офицер. Брови и усы у него выгорели и казались седыми. Форма хорошо подогнана, за брезентовый пояс заткнут короткоствольный никелированный револьвер. Рядом с пузатым он выглядел по-юношески подтянутым, даже элегантным.

Усатый толстяк ловко принял Кузьмина на катер и зарокотал:

– Ну з прибытием вас, товарищ адмирал. Здравжелаю, полковник Губарь, старший здеся, а то подполковник Голишевский, советник из оперативного управления.

Голишевский сухо кивнул.

Офицеры рекогносцировочной группы по одному с помощью полковника Губаря перебрались на катер.

– Ну как вы здесь? – спросил Кузьмин у Губаря.

– А ничего, живем. Воды только маловато. Причалы, где водовод, простреливаются, днем не доберешься. Зато пива – залейся. Мы и вас пивком угостим. Доброе пивко, по бельгийской лицензии варят.

– Город блокирован?

– Да шо нам та блокада? Правительство тянет кота за хвост. Нам команду дай, за два часика сепаратор размантулим – силы есть. А то сидим да чешем эти… Гм-м. Вашу программу позвольте узнать, товарищ адмирал?

Кузьмин коротко изложил задачу группы и, прищурившись, спросил:

– Обеспечите?

– Нема проблем. Тилько вы поперед мэнэ в тое пекло не суйтесь. Голишевский, с чего начнем?

– С пива, – ответил подполковник. Выражение лица его при этом не изменилось, оставалось таким же спокойным и бесстрастным.

– О це гарно! – Губарь захохотал.

Я покосился на него. Что это, рисовка? Или они здесь настолько отупели, что не чувствуют опасности?

Рыкнул, набирая обороты, двигатель, палуба под ногами задрожала, катер сделал крутой разворот и помчался к порту. У трапа стоял капитан буксира и махал рукой. Над буксиром кружили чайки, пикируя в воду. Берег приближался, уже хорошо были видны высокие бетонные причалы, рассчитанные на океанские суда. Слева от входа в порт, рядом с островком, на котором белел треугольник створного знака, задрав киль, лежало полузатопленное судно, еще одно, обгоревшее, стояло у причальной стенки.

Губарь облокотился о пулемет, снял каскетку, ветер взлохматил его потные густые волосы. В движениях этого сильного, грузного человека было что-то от грации хищника. Зорко оглядевшись, он сказал:

– Молчат, ханурики. Оно и лучше. Хай им грец… Я на воде вроде как без штанов себя чувствую.

Катер, не сбавляя оборотов, подошел к берегу, взвыл двигателем, давая задний ход, и плавно подошел к небольшому причалу.

– О цеж добре, – проворчал Губарь. – Давайте к нам до хаты. Пивка попьем ‒ и за работу.

Подполковник что-то сказал рулевому, тот, коротко кивнув, вышел, через несколько минут вернулся с ящиком баночного пива, ловко, как бармен, стал доставать банки, с легким щелчком открывал их и протягивал каждому по две.

– С приездом, – Голишевский поднял банку над головой.

…Мы шли по пустым улицам мимо домов с выбитыми стеклами, осколки похрустывали под подошвами, откуда-то тянуло запахом недавнего пожарища. Тишина была плотной, ощутимой, настораживающей.

Губарь шел косолапя. Спина его потемнела от пота.

– Много наших советников? – спросил Кузьмин.

– Та хватает, товарищ адмирал. В основном танкисты.

– Убитые, раненые среди них есть?

– Убитых, слава Богу, немае. А раненые есть. Как без того? Война. Ишь, притихли, цуцики, – он неопределенно махнул рукой. – Боеприпасов у них мало. Через часок-другой начнут. Я так думаю, группе лучше разбиться на две части. А то сепараты интерес предъявят и подбросят «презент». Два джипа в нашем распоряжении. В одном я, в другом подполковник Голишевский. Куда едем?

– На причалы, где швартуются водолеи.

– Опасно. – Губарь разгладил усы. – Семьсот метров – передовая. Снайперы постреливают. Ладно, я то хозяйство из окошка офиса вам покажу.

Кузьмин кивнул и, повернувшись к офицерам, скомандовал:

– Внимание! Сейчас едем смотреть причалы. Максимальная осторожность. Разобьемся на две группы. На всякий случай место сбора – причал, где стоит катер. Вопросы? Нет? Уже хорошо.

– Тогда по коням! – Губарь поправил кобуру с кольтом.

Я оказался в джипе, который вел подполковник Голишевский. Кроме единственной фразы, брошенной на причале, он не проронил больше ни слова и, только усаживаясь за руль, спросил у переводчика:

– Который же раз ты приезжаешь к нам, Саша?

– Пятый.

– Везет тебе, – и так с ходу газанул, что я едва не вывалился из низкобортного джипа. Автомобиль нырнул в узкий, остро пахнущий мочой переулок, выехал на площадь, в центре ее, ощерившись орудием в блеклое небо, замер танк, наш, советский, выкрашенный в охряно-желтый цвет. Около него в куцей тени отдыхали чернокожие солдаты – худые, узкоплечие, заморенные.

Метров через триста еще один танк, громоздкий, колеса прикрыты бронещитками, скорее всего, американский, задом заползал во двор, подминая декоративный кустарник. Улицы от центральной площади сбегали вниз, к океану. Миновав ворота, джип теперь мчался по территории порта между серыми глыбами пакгаузов, складов – оттуда тянуло сладковатым запахом разложения.

– Уж извините за душок, – усмехнулся одними губами Голишевский, не отрывая взгляда от дороги. – Трупы все никак не можем убрать. Территория часто простреливается.

Портовые сооружения рассматривали в бинокль из полуподвальных окон офиса – бывшего управления портом. Под ногами звякали, перекатываясь, гильзы, валялись ржавые пустые рожки от автоматов «узи», пачки из-под сигарет, консервные банки. Стены подвала, казалось, шевелились от мух. По мешку с песком цокнула пуля, желтая шуршащая струйка заскользила на пол.

– Снайпер, – сказал Голишевский, – стекла бинокля отсвечивают. Пригнитесь.

Слева в углу басил Губарь:

– От тамочки – причалы. Водовод не поврежден. Сепараты тоже пить хотят. С умом стреляют. Видите цистерны? То собственность компании «Шелл». Их тоже не трогают. Дурных немае. Давайте поскорее.

После полумрака подвала полуденное солнце резануло глаза, ослепило. Я стоял, беспомощно опираясь о раскаленную стену. И тут возник звук, словно взвизгнула бензопила, звук прокатился по небу, погас в конце улицы, и тотчас ухнул взрыв. В ответ упруго ударил выстрел, от которого дрогнула стена. Метрах в десяти я увидел танк, врытый по башню в песок. Город наполнился гулом перестрелки. Мелко, как перед началом землетрясения, задрожала земля.

– Давайте в джип поскорее! – крикнул Голишевский. – Сейчас они по нашему квадрату врежут.

Джип рванулся навстречу взрывам, туда, где над домами, уютными двориками с оградами, оплетенными бугенвиллеей, вставало серое облако пыли. Маневр оправдал себя…

Строительство нашей базы на острове Нокра по многим причинам напоминало жест отчаяния. Я уже говорил о них: нестабильность военно-политической обстановки в регионе, тяжелые климатические условия, наконец, возможность запереть наши корабли в «акульей ухе», как писал о Красном море Гумилев, перекрыв Баб-эль-Мандебский пролив. База в Бербере была потеряна, а доснабжать корабли оперативной эскадры, несущей боевую службу в Индийском океане, было необходимо.

Асуан маленький, чистый, зеленый городок. После чадного, полыхающего зноем Каира он выглядел уютным приморским курортом.

Высокая асфальтированная набережная, проезжая часть в ожидании туристов запружена легкими лакированными пролетками, лошади удивительной красоты. Внизу у причалов теплоходы самых удивительных форм и расцветок. Плавучие отели. И все это на фоне пронзительной голубизны Нила.

Нас разместили на роскошном пятизвездочном теплоходе «Мисс Уордл». Каких только кают я в своей жизни не повидал. И на лайнерах, и на военных кораблях, как-то даже ночевал в Хабаровске на судне «Амур» в каюте, где некогда жил адмирал Колчак. Но такой каюты, как на «Мисс Уордл», видеть не приходилось: какое-то причудливое сочетание восточной роскоши с европейскими удобствами и безукоризненным сервисом. Да и сам теплоход был из сказки: с широкими трапами, поручнями резного дерева, просторными холлами, рестораном с величественным пожилым мэтром, похожим на голливудского актера Омара Шарифа.

Наконец сложилась русская группа, в основном молодые, занятые друг другом симпатичные люди. Они были хорошо одеты, свободно говорили по-английски. Это уже была новая генерация молодежи: хорошо оплачиваемые банковские служащие, сотрудники крупных фирм. Мы подружились с молодой четой тележурналистов из московского отделения бюро агентства «Рейтер»: Адланом и Олей. Они специализировались на горячих точках: Афганистан, Чечня. Все дни провели на Дубровке, перед комплексом, захваченным чеченскими террористами…

Нет опять-таки никаких свидетельств, бывал ли в этих местах Гумилев. Наш гид Катя, светловолосая женщина лет тридцати из Петербурга, говорила о поэте с оттенком пренебрежения, словно была лично знакома с Николаем Степановичем и не одобряла его.

– Конечно, он был в Асуане. Место тогда было достаточно дикое. Он ведь в Африку в основном охотиться приезжал, застрелить, как он сам выражался, парочку жирафов. Вычурный человек. В Петербурге голод, люди замерзают, а он расхаживал в диковинном халате с портфелем из крокодиловой кожи. Да и поэт был средней руки. Если бы не его трагическая судьба, давно бы о нем забыли.

Об арабах Катя говорила с презрением:

– Эксплуатируют памятники чужой цивилизации. Весь смысл жизни: сорвать бакшиш, надуть. У арабов совсем другой менталитет, другая психология. Когда торговец вас обманывает на рынке, он испытывает удовлетворение, демонстрируя свое интеллектуальное превосходство.

Я слушал Катю и думал, как все-таки метко определил такую категорию людей Солженицын – «образованцы». Некоторая образованность в этой женщине чувствовалась, но набор фактов не стал потребностью ее души, а существовал как бы отдельно, не участвуя в процессе мышления. Какие тут могут возникать сомнения? Гидом она была никудышным, неохотно отвечала на вопросы, говорила скучным голосом. При этом на лице ее сохранялось обиженное выражение. Она приехала в Египет лечиться и считала дни, когда у нее наконец закончится контракт и она уедет в родной Петербург.

Вдоль причальной стенки был разбит парк, цвели какие-то яркие цветы, порхали бабочки. На камнях у самой воды сидели аккуратные белые цапельки. Мы их сначала приняли за священных ибисов, потом выяснилось, что ибисы крупнее, другой расцветки и встречаются значительно реже.

Признаться, меня задели легковесные суждения гида о Николае Степановиче. Я думал о том, что Гумилев, пожалуй, один из самых загадочных поэтов Серебряного века, отсюда и оценки обывателей, не знакомых глубоко с творчеством поэта и его судьбой. В нем все необычно, начиная с отношения к нему современников, страсти к путешествиям и кончая гибелью в чекистских застенках. Не будем забывать, что Николай Степанович поэт, а значит, личность эмотивная, отсюда и три попытки к самоубийству, и дуэль с Максимилианом Волошиным, и не где-нибудь, а на Черной речке, где стрелялся Пушкин.

Корректировать поступки позволяла «одухотворенная воля», но временами Гумилев срывался:

Я, верно, болен: на сердце туман,

Мне скучно все, и люди, и рассказы,

Мне снятся королевские алмазы

И весь в крови широкий ятаган…

Есть еще одно важное звено в понимании личности Гумилева – его мучительная любовь к жене Анне Горенко, будущей поэтессе Анне Ахматовой:

Я женщиной был тогда измучен,

И ни соленый, свежий ветер моря,

Ни грохот экзотических базаров,

Ничто меня утешить не могло.

О смерти я тогда молился Богу

И сам ее приблизить был готов…

Многих исследователей творчества Гумилева интересовал вопрос: почему с таким упорством поэт стремился в Абиссинию, ведь в Африке немало и других экзотических мест. Существует несколько версий, каждая из них, как я думаю, имеет под собой некоторые основания.

Во-первых, Абиссиния могла привлечь Николая Степановича своей необычной географией: строением поверхности страны, разнообразием высотно-природных зон, обилием животного и растительного мира. Во-вторых, конечно же этнографией. Трудно найти в Африке страну со столь пестрым этническим составом, различиями в быте ее многочисленных народов, в искусстве и религии. Абиссиния – православная страна. В церквях Аддис-Абебы и Асмары я видел распятия с черным Иисусом, да и на иконах были в основном изображены темнокожие святые – это, по-видимому, можно объяснить тем, что православие в Абиссинии не традиционное, а коптского происхождения. И даже епископов в Абиссинию назначают с одобрения иерархов коптской общины в Каире. Между тем связь с русской православной церковью давняя и устойчивая. В 1978 году в депутатском зале аэропорта «Внуково» мне довелось видеть патриарха всея Эфиопии, а провожали его церковники во главе с Патриархом Московским и всея Руси. Уже старый и больной Пимен сидел на белом, резного дерева стуле в центре зала, а патриарх всея Эфиопии в лиловой рясе почтительно стоял рядом, разговор шел на английском языке. И никто в зале не посмел сесть.

С седьмого века в Абиссинии начал распространяться ислам. Был распространен, правда в меньшей степени, и иудаизм.

Абиссиния могла привлечь Гумилева и своей историей, тесно переплетающейся с библейскими сюжетами, уходящими корнями к Адаму, древнему Египту и Иудее. В стихотворении «Красное море» у Гумилева есть такие строки:

И ты помнишь, как, только одно из морей,

Ты исполнило некогда Божий закон,

Разорвало могучие сплавы зыбей,

Чтоб прошел Моисей и погиб Фараон.

Но, как я думаю, причины острого интереса к африканской стране кроются опять-таки в особенностях личности поэта. Незадолго до Гумилева путешествие по Абиссинии совершил известный французский поэт и авантюрист Артюр Рембо, оказавший значительное влияние на Николая Степановича. Пройти маршрутом Рембо, а если удастся, опередить француза, сделать больше, чем он, – разве не повод для честолюбивого поэта?

У В. В. Бронгулеева есть еще одна версия: «Не волновала ли его (Гумилева – Ю. П.) мысль о том, что своим приобщением к Абиссинии он как бы отдавал долг памяти боготворимого им русского гения – Пушкина, дальние предки которого, как известно, были выходцами все из той же древней страны?»

Сам же Гумилев свой интерес к Африке объяснял просто. Он писал своему мэтру Валерию Брюсову 14 июля 1908 года: «Осенью думаю поехать на полгода в Абиссинию, чтобы в новой обстановке найти новые слова, которых мне так недостает».

Все путешествия Гумилева в Абиссинию начинались с Джибути. Во время второй поездки в Африку в этот порт он прибыл 25 октября 1910 года. Свидетельств и на этот раз не сохранилось (возможно, были записи в клеенчатой тетради, которую присвоила мадам Финкельштейн?) Но вот что любопытно, год с небольшим спустя (17 февраля 1911 года) в Джибути, проездом в Индию, оказался Иван Алексеевич Бунин. В его блистательной путевой поэме «Воды многие» есть описание этого городка.

«Город маленький, новый, но какой-то забытый Богом, захолустный. Магазины как у нас в уездных городах. Ходили на окраину; там лачуги, мухи на мусоре и нечистотах, жара, базар. Дальше – пески, полная пустыня, табор сомалиев, живущих уже совсем по-своему, с первобытной дикостью. Шатры, козы, голые черные дети и, конечно, опять нечистоты… Мерзко? Нет, страшно по первобытности, по древности, а раз так, чувства пробуждаются совсем иные, высокого, почти жуткого порядка. Тысячелетиями идет эта полуживотная жизнь. Но над нею – нам неведомые Божьи цели. В этом грязном человеческом гнезде, среди этой первозданной пустыни, тысячелетиями длятся рождения и смерти, страсти, радости, страдания… Зачем? Без некоего смысла быть и длится это не может.

Все же какая-то великая тоска, великая безнадежность царит над этим глухим и скудным человеческим жильем…»

Гумилев не мог знать об этом произведении академика, главы поэмы «Воды многие» впервые были опубликованы в Берлине в 1925 году.

В 1913 году во время своего последнего и, пожалуй, самого интересного путешествия в Абиссинию в «Африканском дневнике» Гумилев дает подробное описание Джибути. И странное дело, в записях поэта ощущаются бунинские интонации.

У меня от Джибути остались самые скудные впечатления: адская духота в баре аэропорта, отвратительный запах дезодоранта в туалете, в приоткрытое окно которого открывался вид на поросший цепкой травой пустырь, и на нем, на солнцепеке, голошеий гриф, треплющий падаль своим ужасным клювом. Рядом тощие, какие-то жалкие вороны, пятясь и по-стариковски приседая, все нацеливались выхватить у грифа кусочек зловонной мерзости.

Запомнилось еще досадное недоразумение уже в самолете. В те времена на линии Каир – Мапуту едой пассажиров обеспечивала фирма «Эйр Франс». Стюардесса принесла мне чемоданчик апельсинового цвета. Минут двадцать я бился, пытаясь открыть эту штуковину. Другие пассажиры уже заканчивали обед, когда стюардесса, смекнув, что рашен в затруднительном положении, одним движением распахнула коробку. Обед состоял из кукурузы, перца и еще чего-то напоминающего лягушачьи лапки. Даже стакан «Столичной» не помог мне отведать этого французского яства. Весь перелет до Мапуту меня терзала жестокая изжога.

Есть авторы, утверждающие, что Гумилев – крупный исследователь Абиссинии, забывая, что Николай Степанович не биолог, не антрополог, не натуралист – словом, не профессионал, и его коллекции, фотографии, фольклорные материалы лишь уточняли уже известные сведения об этой древней стране. Гумилев прежде всего поэт, и его путешествия, как он сам не раз утверждал в письмах, – сбор впечатлений для новых книг, а еще Абиссиния стала для него своего рода убежищем, куда он уезжал, чтобы пережить душевные бури и неудачи, обрести нужный ему покой и получить тонкую настройку своеобразного поэтического дара.

У каждого крупного писателя были такие места: у Пушкина – Михайловское, у Лермонтова – Кавказ, у Островского – Щелыково. А разве случайно Набоков всю жизнь прожил в отелях, не имея своего постоянного дома? Одинокий человек, он спасался среди чужих людей – швейцарские отели стали для него своего рода Абиссинией.

В последнее время появился ряд публикаций, в которых высказывалось предположение, что в Абиссинию Гумилев ездил в качестве… кадрового разведчика российского Генерального штаба.

В жизни всегда все проще. Я думаю, никаким кадровым разведчиком Гумилев не был. Разведывательное управление Генерального штаба во все времена использовало в своих целях материалы русских путешественников или исследователей, работающих в той или иной части света. А Эфиопия – область стратегических интересов России.

В советское время каждая экспедиция, каждая зарубежная служебная поездка в той или иной мере была сопряжена с разведывательным заданием по сбору и анализу информации. Моя область – медицинская разведка: уровень заболеваемости среди местного населения, экзотические инфекции, организационно-штатная структура медицинских учреждений, коечная емкость, природные, климатические условия и прочее. Думается, ключ к разгадке причин неожиданных, часто связанных с опасностью поступков Николая Степановича, кроется, как я уже говорил, в самой личности поэта.

В «Африканском дневнике» у Гумилева есть такие строки: «Я не турист. К чему мне после Айя-Софии гудящий базар с его шелковыми и бисерными искушениями, кокетливые пэри, даже несравненные кипарисы кладбища Сулеймания. Я еду в Африку и прочел «Отче наш» в священнейшем из храмов…» Я тоже не турист, и меня, признаться, раздражают толпы праздных людей, стремительно перемещающихся по всему миру. Активный отдых? Но, чтобы удержать в сознании хоть часть бесконечно сменяющихся впечатлений, нужна работа, напряжение душевных сил. Какой же тут отдых! А если все сведено к бездумному скольжению по планете, то это не более чем бегство от скуки или от самого себя. Возможно, я не прав, но среди туристов я всегда чувствую себя чужим.

Мне понятен интерес к путешествиям профессионалов, когда поездка – продолжение работы. И еще я понимаю, когда охота к перемене мест, как у Гумилева, доведена до уровня страсти. Ведь только поэт мог сказать:

Та, чей мир в светлом непостоянстве,

Чье названье – Муза Дальних Странствий.

Я уже писал, что на меня не произвели особого впечатления пирамиды Гизы. В этих порождениях гигантомании есть нечто холодно-механическое, внечеловеческое, муравьиное. Пирамиды – символ тщетности земного бытия. Помнится, меня поразило утверждение нашего симпатичного гида, выпускника Каирского университета, что пирамиды строили не рабы, а свободные египтяне, ибо рабский труд не мог создать такого совершенства. Выходило, что свободный египтянин, обработав свое поле, напоив верблюдов и мулов, отправлялся отесывать многотонные глыбы и строить пирамиды исключительно из любви к обожаемому владыке. Такая цивилизация была заведомо обречена на вымирание. В Асуане гид Катя повезла нашу группу в каменоломню, где из каменных глыб высекали гигантские стелы и на сделанных из папируса лодках отправляли их вниз по Нилу в Луксор.

Над каменоломней застыло обесцвеченное небо, от каменных плит веяло печным зноем, стрекотали невидимые цикады.

Катя спросила:

– Скажите, вы верите, что стелы весом в сто двадцать тонн, вытесанные из базальта, можно с использованием примитивной техники каким-то чудодейственным способом доставить к берегу Нила и погрузить на папирусную лодку? Какой же величины должна быть эта лодка, чтобы выдержать такую тяжесть? Чем дольше я работаю в Египте, тем меньше верю в то, что пирамиды, стелы, храмы – дело рук человеческих.

И Катя вкратце пересказала известные версии о космических пришельцах, о загадочных существах, вышедших из четвертого измерения, чтобы создать одно из семи чудес света. Я прислушивался к слабому голоску Кати и думал, что эти фантастические версии мне ближе, не по душе мне люди, которые в свободное от работы время строят пирамиды. Гигантомания – следствие какого-то перекоса в человеческом сознании и свойственна странам с диктаторскими режимами. За примерами далеко ходить не нужно: фашистская Германия и наша печальная страна. Когда вождям или символам режима начинают ставить гигантские памятники, не ждите ничего хорошего. Поэтому меня так смущает чудовищный монстр Церетели, якобы изображающий Петра I, что в конце минувшего столетия вырос в Москве неподалеку от Крымского моста.

Теплоход отходил поздно ночью. Наша группа решила прокатиться на фелюге. Как гигантские птицы со сложенными крыльями, они теснились у причалов. От Нила тянуло запахами речной воды, водорослей. Ветерок вяло трепал обвисший брезент косых парусов – и прозрачный воздух, и яркая зелень газонов, и отдаленное ржание лошадей рождали ощущение праздности.

Прогулке предшествовал долгий торг. Нашу сторону представлял молодой бизнесмен Володя, превосходно владеющий английским языком, местную – владелец фелюги нубиец Абдулла. Он красив, необыкновенно живописен в своей национальной рубахе до пят. Торговались азартно. Абдулла упорен, но и наш паренек (ему и тридцати нет!) тоже не лыком шит, оба машут руками, приводят в свидетели Аллаха. Володя делает вид, что собирается уйти, в стороне, наблюдая за сценой торга, стоят другие владельцы парусных посудин, и нубиец сдается, выторговав напоследок бакшиш.

Фелюга Абдуллы стояла в замусоренном заливчике, голоногие мальчишки помогли вывести суденышко на чистую воду. Треугольный парус наполнился ветром, хлопнула парусина, Абдулла утвердился на корме у руля и громко заявил, что нам необыкновенно повезло, ибо он – король Нила.

Как потом мы убедились, большинство капитанов фелюг считали себя королями и, надо сказать, лихо управляли своими суденышками.

На Ниле Гумилев побывал дважды. Сначала в своем воображении («Вверх по Нилу», листы из дневника, опубликованные в журнале «Сириус»). Сведения же о подлинном его путешествии по Нилу противоречивы и неточны, гумилевоведы и у нас, и за рубежом долгое время были в плену легенд, а легенды, как известно, труднее разрушать, чем создавать.

Наиболее достоверным считается, что на Ниле поэт побывал осенью 1908 года, причем лишь в его низовьях.

Кстати, о легендах. Легенды о Гумилеве продолжают рождаться, как я уже отмечал, и в наше время. В книге известного писателя Леонида Бородина есть воспоминание о том, как в зоне знаменитого Дубравлага отмечался день памяти расстрелянного поэта.

«Это было двадцатого августа шестьдесят восьмого года, как мы тогда считали, в день расстрела поэта Николая Гумилева. Было воскресенье – день нерабочий, и в нерабочий этот день намечен был нами, конкретно кем – и не припомнить, вечер памяти расстрелянного русского поэта, которого то ли по незнанию, то ли по недоразумению зэки разных национальностей считали поэтом лагерным и соответственно своим. Таким культом почитания не пользовался ни один из действительно лагерных поэтов: ни Слуцкий, ни Берггольц, ни Мандельштам. По крайней мере, в наши послесталинские времена».

В этот послеполуденный час Нил и в самом деле имел нежно-голубой цвет. На левобережье желтые горы переходили в песчано-красноватые облака, образуя сложные сюрреалистические конструкции. Абдулла, что-то весело крикнув, резко заложил руль, его фелюга накренилась и, едва не черпнув воду бортом, понеслась к острову-заповеднику, который еще называли Гарден (Сад) лорда Китчнера.

Лорд собрал на острове редкие породы деревьев и кустарников. От пряного запаха цветущих олеандров слегка кружилась голова, снизу от причала, где швартовались фелюги, доносилась печальная мелодия: торговцы сувенирами с плавучих лавок зазывали покупателей, играя на музыкальных инструментах, напоминающих дутар, только со смычком, сделанным из стебля камыша. Похожий инструмент я привез из Вьетнама, но, как я ни пытался извлечь из него мелодию, ничего, кроме поросячьего визга, у меня не выходило.

За небольшую доплату Абдулла подрядился показать нам Элефантинские (Слоновьи) острова. И в самом деле, причудливые базальтовые глыбы, отполированные ветрами и временем, напоминали слонов, собравшихся у водопоя.

А может, Гумилеву и в самом деле удалось подняться вверх по Нилу до нынешнего Асуана? И свидетельством тому строки:

Но, Египта властитель единый,

Уж колышется нильский разлив

Над чертогами Элефантины,

Над садами Мемфиса и Фив.

Закладывая крутой поворот у оконечности Элефантинских островов, Абдулла указал шоколадной рукой на старинный английский отель, вросший в каменистый берег, и пояснил, что в отеле останавливалась, подолгу жила и работала английская писательница Агата Кристи. Непрост был наш капитан, король Нила, очень непрост…

Воздух густел на глазах, опускались сумерки, вот-вот должен был закричать мулла на минарете, приглашая правоверных к долгожданной трапезе. Египет праздновал рамадан.

Теплоход неслышно отошел от причала глубокой ночью, и только скользящие продолговатые пятна света на занавесках говорили о том, что плавучий отель движется во тьме, оставляя позади редкие селения на берегах, уснувших животных и птиц.

Утро. Заросшие камышом берега, в перспективе, вдоль каналов, возделанные поля, на рыжих отмелях белые цапли. Синь воды, синь неба, дремотный покой туристического рая на верхней палубе – все респектабельно до чопорности, из невидимых динамиков льется приглушенный Моцарт.

Туристы ‒ в основном пожилые немцы с кинокамерами, корзинками с едой, термосами. В купальниках загорают только русские – ветерок. В бассейне с визгом возятся две девицы в бикини, тоже русские, судя по манере держаться и говорить, торговки. Запястья, щиколотки, уши, шея и, кажется, нос – в дешевом египетском золоте. С ними вечно пьяный молодой человек, судя по бессмысленной улыбке, застывшей на его лице, он вряд ли сознает, где находится.

А Нил жил своей тысячелетней жизнью: у зарослей камыша чернокожий рыбак, стоя в утлой лодчонке, с размаху бил по водной глади веслом – глушил рыбу, сбегали к водопою очаровательные ослики, и видно было, как алмазами вспыхивают на их губах капли воды. А навстречу «Мисс Уордл» из голубоватого марева возникали теплоходы-миражи, и опять сверкали зеркальные стекла окон-иллюминаторов, и обязательно кто-нибудь в белом махал нам рукой. Однажды на палубе встречного теплохода я увидел высокую фигуру в пробковом шлеме, успел схватить бинокль, и сквозь линзы на меня глянуло знакомое лицо с незабываемой косинкой в глазах.

Я с грустью думал о судьбах поэтов в России: самым талантливым суждено было умереть молодыми, возможно, не сказав чего-то самого главного. И ни один из них до конца жизни не сошел с предназначенной ему Богом тропы, принял судьбу. О чем думал Гумилев за несколько часов до казни? Может, виделся ему Нил, солнечные блики на волнах, слышался шелест рассекаемой фелюгой воды и хлопки наполненного ветром треугольного паруса.

…А потом время спрессовалось, стало плотным, превратившись в единый блок памяти, в котором одни впечатления заслоняли другие.

…Разомлевший от зноя Ком Омбо, раскаленные камни Храма крокодилов – несколько жалких засушенных чучел рептилий в полумраке склепа, шустрые ящерицы в расщелинах скал, жутковатый колодец, якобы сообщающийся с Нилом. И наконец, прохладные покои «Мисс Уордл», ночь над Нилом яркие россыпи алмазных созвездий. Гумилев призывал: «Туда, за тропик Козерога!» Не смог, не успел: война, кавалерийские рейды, два Георгия, новые стихи, новая проза, но уже без путешествий.

Мне довелось побывать за тропиком Козерога: остров Мозамбик, отмель, где высаживался Васко де Гама, бешеная езда по джунглям, крокодилы, лани, мичман из гидрографической экспедиции – парень с Рязанщины, застреливший львицу, нападающую на жителей туземной деревни. Все это из цветных африканских снов.

Стоянка в Эдфу. Запах лошадиного навоза, зазывные крики темнокожих кучеров пролеток (а может, фаэтонов?) с задранным верхом. Лошади ухоженные, сытые, в гривы вплетены разноцветные нити и погремушки. Я оказываюсь на узком и неудобном сиденье, спиной к кучеру, напротив жена и наши молодые друзья, звонкое клацанье копыт и странное ощущение: да-да много лет назад, возможно, в другой жизни, я ехал в такой же пролетке и так же сладко пахло сбруей и лошадиным потом.

Храм Хороса – бога с головой сокола, символизирующего светлое начало в жизни. Поторговавшись, купил статуэтку Хороса. Торговец-араб утверждал, что статуэтка сделана из базальта, но гид Катя, осмотрев сомнительное произведение искусства, твердо сказала:

– Подделка! Обычный полиэстер! Для утяжеления ремесленники закладывают внутрь кусок меди. Переплатили раза в три – обычная история.

Вечер на теплоходе. Развлекательная программа в баре. Танец живота. Танцовщица пригласила двух немцев и бельгийца. У немцев грация бегемотов, бельгиец тряс задом, как страус во время брачных игр.

Вечером в который уж раз перечитывал рассказ Николая Степановича «Африканская охота», и опять меня поразил жестокий натурализм рассказа: «Хлынула вода, смешанная с кровью, розовая селезенка аршина в два длиною, губчатая печенка и кишки вывалились и закачались в воде, как еще невиданной формы медузы.

Акула сразу сделалась легче, и ее без труда втащили на палубу. Корабельный кок, вооружившись топором, стал рубить ей голову. Кто-то вытащил сердце, и оно, пульсируя, двигалось то туда, то сюда лягушечьими прыжками. В воздухе стоял запах крови».

Акулу я видел в Красном море неподалеку от Массауа. Нырнул под грибок кораллового рифа, разноцветные рыбы, окружившие меня, вдруг испуганно шарахнулись в сторону, и тут я увидел акулу, она прошла так близко, что я хорошо разглядел ее жаберные щели и двух рыбешек-лоцманов, неотступно следовавших за хозяйкой. Акула была настоящая, голубая, из тех, что нападают на людей. Когда я забрался по штормтрапу на гидрографический катер «Кайра», меня, несмотря на сорокаградусную жару, бил озноб.

Я не понимаю страсти Гумилева к охоте. Здесь есть что-то от бравады. Во время охоты он надевал на себя доспехи конкистадора и менял свое «я», пряча за сталь панциря нежную, ранимую душу.

Луксор. Огнедышащая долина Царей. Говорят, летом здесь температура поднимается выше пятидесяти градусов и можно при жизни превратиться в мумию. В ноябре не так жарко. И все же мы прятались в подземельях, где стояли саркофаги. И опять этот отвратительный культ смерти. Тысячи людей положили свои жизни на то, чтобы царственным особам было хорошо и комфортно после кончины. Стены этих жутковатых могильников расписаны инструкциями, как духам усопших вести себя в тех или иных обстоятельствах. Следы величайшей из цивилизаций, так обожествляющей смерть, свидетельствовали, что земная жизнь ничто и все должно быть подчинено подготовке к вечной жизни. Зашифрованные знаки, образы людей, животных, рептилий были начертаны на стенах красками, которые сохранили свежесть, несмотря на минувшие тысячелетия.

А я вспоминал наши тихие сельские погосты где-нибудь в степной части России, тополя на взгорке, потонувшие в зелени кресты, пирамидки со звездами, небогатые надгробья. В них была какая-то пронзительная, светлая печаль, а щебет птиц на деревьях говорил о жизни не где-то там, в запредельных высотах, а на родной земле.

Луксорский, Карнакский храмы и храм царицы Хачшепсут стали для меня как бы продолжением пирамид Гизы, храмов Ком Омбо. Я начал уставать от этих угрюмых развалин, и не радовали меня ни гигантские статуи фараонов, ни усевшиеся рядком каменные обезьяны, ни величественные колоннады, меж которых тысячи лет назад двигались процессии во главе с верховным жрецом. А жена восхищалась всем, она хорошо знала историю древнего Египта и как-то раз осторожно поправила гида-араба, после чего он поглядывал на нее с испугом. Среди развалин клубились, все наплывая и наплывая, туристы. И у всех были восторженные, полные значения лица.

Разъезжая по Египту, я частенько корил себя за легкомыслие: надо же отправиться в страну, куда путь гипертоникам заказан, да и возраст, и накопившаяся усталость не способствовали путешествию. Но другое беспокоило, мучило меня больше. По-прежнему не получался у меня духовный контакт с Николаем Степановичем Гумилевым, не ощущал я его присутствия на африканской земле. Образ поэта двоился, троился, превращаясь в нечто бесформенное, вроде облака, постоянно меняющего свои очертания. Была в его путешествиях какая-то загадка. Но какая?

Мысли эти, видно, создали очаг возбуждения в подкорке, а может, коснулся меня горячий ветер каменистых пустынь Африки, рождающий странные сны.

…Я шел по влажной от дождя брусчатке площади, чувствуя за спиной темную громаду Морского собора. Пусто было вокруг, жутковато. Беспокойство вызывал и тот, кто неслышно шагал рядом со мной. Я не видел его, слышал лишь голос, высокий, с гундосинкой. Я не сразу понял, что голос принадлежит Гумилеву.

Как во всяком сне, были и некоторые несообразности: на мне, пожилом человеке, была форма слушателя морского факультета Военно-медицинской академии. Четыре курсовых «галочки» на левом рукаве суконки матово светились в зеленом свете белой ночи.

– Странно, что вам не понравился Египет, – сказал Гумилев.

– Это не совсем так… Просто я не достиг своей цели, и это угнетает, портит настроение.

– Цели? Постичь загадку моей личности? – В голосе поэта послышалась насмешка. – И что же вам неясно?

– Почему, например, вы проявили столь пристальное внимание к Абиссинии?

– Я же об этом писал в письмах, и они, к сожалению, опубликованы. Помимо творческих задач – они очевидны – примите во внимание и то обстоятельство, что по тем временам Абиссиния была для меня наиболее доступна. От Одессы пароходом до Джибути, далее поездом и на лошадях. Я мечтал побывать на Мадагаскаре, манил меня и Восток. Не успел.

– Было что-то еще. Разумеется, я отметаю версию о разведке.

Гумилев долго молчал. Воздух был чист, плотен и сквозь него с трудом пробивалось соловьиное пение.

– Вы правы, – произнес наконец поэт, – Абиссиния – страна с мистическим началом, с особой энергетикой. Мне всегда казалось, что там, в пустыне под Хараром, я обрету дар предвидения. Отчасти так и вышло. Помните мое стихотворение «Сахара»? Название условно. Я никогда не был в великой пустыне, но суть не в этом…

И, быть может, немного осталось веков,

Как на мир наш, зеленый и старый,

Дико ринутся хищные стаи песков

Из пылающей юной Сахары.

Средиземное море засыпят они,

И Париж, и Москву, и Афины,

И мы будем в небесные верить огни,

На верблюдах своих бедуины.

И когда, наконец, корабли марсиан

У земного окажутся шара,

То увидят сплошной золотой океан

И дадут ему имя: Сахара.

Конечно, это метафора. Но разве я не предсказал катастрофы, что мы пережили, и что нам предстоит пережить? Например, грядущую войну двух цивилизаций: христианской и мусульманской? А разве я не предсказал свою собственную смерть?

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право –

Самому выбирать свою смерть.

Я подавленно молчал. Передо мной открывалась тайна. Николай Степанович, кашлянув, продолжил:

– Полагали, милостивый государь, что я, как Вергилий поведу вас за собой африканскими тропами? Я не гожусь на роль проводника. Писатель должен сам прокладывать путь.

Полыхнула молния. В ее голубом свете я разглядел темную фигуру, одиноко застывшую на брусчатке Якорной площади…

Вечером молодые друзья, корреспонденты агентства «Рейтер» уговорили нас с женой съездить в Карнакский храм на шоу «Свет и звук». Я еще был под впечатлением сна, не до зрелищ мне было. Поехал из-за жены, уж очень ей хотелось побывать в храме ночью: «Об этом шоу все говорят, нечто грандиозное. Правда, представление ведется на английском… Ничего, что не поймем, ребята переведут».

Взяли такси. Автомобиль попался настолько разбитый, что я не был уверен, что мы доберемся до храма. Храм во тьме выглядел как-то особенно зловеще. Зато звездное небо было прекрасно.

Наконец публику впустили в храм. В глубине кое-где зажглись фонари, переговаривались все почему-то шепотом. Служители с маленькими фонариками ходили в толпе, выстраивая публику в каре перед входом. И вдруг ночное небо расколол грозный голос, вспыхнул ослепительный свет, озарив вход в храм, голос обладал магической, иррациональной силой, способной преобразить все вокруг. Метнулись, затрепетали тени, а голос уже звучал в глубине храма, все удаляясь и удаляясь. Послышалось бряцанье металла, потрескивание смоляных факелов, стены Карнакского храма ожили, развалины исчезли, строения и статуи обрели прежний вид, и я отчетливо увидел, как по проходу между колонами движется колесница с юным фараоном, окруженным свитой. А к звездному небу вознесся торжественный голос главного жреца.

И хотя я знал, что это не более чем игра света, созданная с помощью лазерной техники, ощущение реальности, эффект присутствия были полными.

Мы медленно двигались по храму, и каждая колонна отзывалась своим голосом, озвучивая начертанные на ней письмена. Потом были каменные скамьи, как в Колизее, озеро, в котором отражались звезды, они падали и гасли в черной воде. И в перекрестных лучах света рождались и исчезали картины из жизни древней цивилизации – так, по крайней мере, мне казалось, и я вдруг понял, внутренне ощутил, точнее, осознал удивительную красоту, созданную руками гениальных мастеров тысячелетия назад. А музыка все нарастала и нарастала, и в ней слышались рокот барабанов, тяжелая поступь воинов, лязг оружия и хриплые крики раненых. Отсеченные веками события не исчезли, не канули в Лету, а материализовались, и я на мгновение ощутил себя египтянином, с восторгом и страхом взиравшим на светящийся во тьме храм…

А затем опять дорога. Зеленая вода бесконечного канала, ослы, белые цапли, лодки рыбаков. Потом канал оборвался и началась пустыня. Пустыня, которую так любил и которую воспел Николай Степанович Гумилев.

Поэт похоронен в России, в безымянной могиле, не сбылось его желание:

И последняя милость, с которою

Отойду я в селенья святые, -

Дай скончаться под той сикоморою,

Где с Христом отдыхала Мария.

Но свободная душа Гумилева и по сей день бродит в окрестностях Джибути, Аддис-Абебы, Дире-Дау. Ведь души усопших частенько навещают любимые места.

Сергей Ислентьев. ПРОЗА

Thu, 03 Dec 2020 10:58:00 +0300

ПРОЗА

Сергей Ислентьев

Сергей Иванович ИСЛЕНТЬЕВ родился в 1932 году в Уржумском районе Кировской области. В 1954 году окончил Балтийское высшее военно-морское училище в Калининграде. Служил на Черноморском флоте. Капитан 1 ранга в отставке. Награжден орденами Красной Звезды, «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени и медалью «За боевые заслуги».

Сергей Иванович член Союза писателей и Союза журналистов России. Постоянный автор нашего журнала. Живет в Севастополе.

РАССКАЗЫ

НА НЕЙТРАЛЬНОЙ ПОЛОСЕ

Солнце клонилось к закату. Атака на высоту 140.9, занятую немцами, захлебнулась, как и две предыдущие, предпринятые в этот октябрьский день 1943 года. Батальоны поставленную задачу не выполнили в третий раз. Деревня Ляды, спрятавшаяся за высотой, оставалась в руках противника, и движение советских войск на Могилев застопорилось. Пехота отступила, а посреди обширного подмерзшего болота, прикрытого снежком с черными отметинами от взрывов снарядов, на небольшом островке твердой земли стояла 45-мм пушка, упрямо уставив стволик в сторону высоты.

Восемнадцатилетний наводчик Василий Иванов, один оставшийся живым и невредимым из пяти бойцов расчета, поднялся из-за щита орудия и огляделся. Недалеко разорвался снаряд. Взрыв заставил его присесть. С высоты по пушке стреляла самоходная установка «Фердинанд».

Василий подтянул ящик с бронебойными боеприпасами. В нем оказалось всего два патрона. Лязгнул затвор сорокапятки, заглотнув патрон. Выстрел. Снаряд попал в лоб самоходки, не причинив ей никакого вреда. Зарядив вторым патроном пушку, Иванов тщательно прицелился в гусеницу мастадонта. Хлопнул выстрел. На этот раз он влепил снаряд в трак самоходки. «Обезножил я тебя, «фердинандик», ‒ торжествовал боец.

Немецкое орудие продолжало методично стрелять по освященной лучами заходящего солнца пушке. Иванов лег между раздвинутыми станинами, поджав ноги к животу. Снаряды самоходки ложились по краям эллипса рассеивания. Они взрывались в толще болота, подбрасывая высоко вверх, раскидывая по сторонам комья мерзлой болотной земли и грязь. Комья попадали в Василия, он плотнее прижимался к земле. Выпустив снарядов пятьдесят и, видимо, израсходовав весь боезапас, так и не попав в завороженную пушку, «фердинанд» замолк. Где-то через час тягач стянул его с высоты.

Иванов коротал ночь рядом с пушкой. Он перебирал в уме события минувшего дня. Перед рассветом, еще в темноте, подъехала его батарея к рубежу атаки. Ездовые увели лошадей в ближайшую лощину. Расчет орудия занял место в боевом порядке батальона. Чтобы скрыть волнение перед боем, пехотинцы шутили:

‒ Не пушка у вас, а пистолет на колесах.

‒ Эх, царица полей, без нашего пистолета ваши сапоги не протопают по высоте, ‒ отвечали артиллеристы.

Рассветало. В небо взвилась красная ракета. Пехота пошла в атаку. Артиллеристы впряглись в лямки и потянули пушку вслед за устремившимися к высоте пехотинцами. Тянуть было тяжело. То и дело приходилось подкладывать под колеса заранее приготовленные доски. Вот и намеченный островок твердой земли среди болота. Установив орудие, расчет повел беглый огонь прямой наводкой по огневым точкам противника. Немцы ответили плотным огнем. Атака захлебнулась, пехота отступила.

А сейчас Иванов один на нейтральной полосе. Нет не один, а с орудием, которое он не может оставить. Холод забирался под шинель и не давал ему вздремнуть. Вдруг в напряженной тишине ночи со стороны наших позиций зазвучал монотонный голос радиста, вызывающий на связь пропавшего корреспондента. Артиллерист пошел на голос, проваливаясь в дренажных канавах.

На краю болота к стогу сена приткнулся командный пункт батальона, которому была придана его батарея. Комбат пообещал прислать людей для буксировки орудия в тыл и отправил Иванова к оставленной пушке. Вторая половина ночи тянулась долго, и Василию казалось, что ей не будет конца. С рассветом он наконец услышал чавканье болотной грязи под ногами людей, приближающихся к орудию с нашей стороны, их негромкие простуженные голоса. Пришел командир артиллерийской батареи с четырьмя солдатами. Пожилой капитан, призванный из запаса, посмотрел воспаленными глазами на Иванова, целехонькую пушку и сказал: «Молодец! Настоящий солдат ‒ не бросил орудие. ‒ Окинул взглядом развороченное болото и добавил: ‒ Под счастливой звездой ты родился, сынок». Солдаты вытянули пушку на твердую землю.

Это был первый бой Василия Иванова, а первый ‒ самый памятный. Впереди у молодого артиллериста были целый год и четыре с лишним месяца жестокой, но победной войны.

ВАРЁНЫЕ ПАТРОНЫ

‒ Что, Егор, позавтракал, а пузо еще добавки просит? ‒ спросил Андрей Данилов, подсаживаясь к костру.

Егор нехотя повернул к Андрею свою большую, стриженную под «ноль» голову.

‒ Сейчас суп из патронов будет готов, вытаскивай ложку из голенища, и мы еще подкрепимся.

Данилов посмотрел в котелок. В нем действительно варились девятимиллиметровые патроны к немецкому пистолету вальтер. Рябое лицо Андрея вытянулось и выразило полное недоумение.

‒ Разве не знаешь, что сырой капсуль не сработает?

‒ Знаю, но выполняю приказание.

‒ Кто приказал?

‒ Не твое дело. Много будешь знать ‒ скоро состаришься.

‒ Один дурак приказал, другой похлебку из патронов варит. Совсем с ума люди посходили на этой войне. Курево есть?

‒ Кисет пустой. И когда нам махорки подбросят, не знаю.

‒ Пойду стрельну у старшины роты, у него наверняка в загашнике есть.

После ухода Данилова Егор снял котелок с огня, вылил воду, высыпал патроны на траву, когда они остыли, рассовал по карманам телогрейки…

Кабинет особиста полка сил охраны тыла Северной группы войск Закавказского фронта старшего лейтенанта госбезопасности Сыромятина был скромен: стол с многочисленными ящиками, два стула и небольшой сейф на тумбочке. На стене приколотые кнопками портреты председателя Государственного Комитета Обороны Иосифа Сталина и народного комиссара внутренних дел Лаврентия Берии. Хозяин кабинета, ожидая вызванного Архипова, читал только что поступившие документы.

Раздался стук в дверь.

‒ Войдите.

‒ По вашему приказанию красноармеец Архипов прибыл.

‒ Здравствуйте, Егор Васильевич. Патроны сварили?

‒ Так точно.

‒ Высыпайте на стол.

Сыромятин широкой ладонью сгреб патроны в ящик стола, оставив на столешнице шесть штук. Из другого ящика достал два пистолета: вальтер, ТТ и боевые патроны к ним. Из немецкого пистолета старший лейтенант вынул обойму, вставил вареные и два боевых патрона, а в обойму пистолета ТТ ‒ восемь боевых.

‒ Забирайте.

Старший лейтенант закурил.

Архипов, засовывая пистолеты в карманы, смотрел на особиста глазами давно не курившего заядлого курильщика. Сыромятин перехватил голодный взгляд серых глаз бойца, снова выдвинул один из ящиков и протянул Егору пачку папирос «Беломорканал»:

‒ Дарю. Садись, закуривай и слушай.

Архипов сел на заскрипевший под его плотным телом стул. Затушив папиросу, старший лейтенант начал инструктаж.

‒ Обстановка в тылу фронта обостряется. В горах активизировались банды из числа дезертиров, уголовников и диверсионные группы, есть шпионы. Немцы забрасывают к нам в тыл агентуру для связи с повстанцами, некоторые из них предлагают нашим бойцам продать оружие.

‒ Товарищ старший лейтенант, разрешите я еще одну искурю, ‒ перебил особиста Архипов.

‒ Кури, кури.

‒ Встреча с покупателем сегодня в 16.00 на том же месте, где были мы вчера. Как действовать, в общих чертах я тебе говорил. Ты же сибиряк, Архипов, на медведя ходил, так что, думаю, не растеряешься. Стрелок ты отличный, белке в глаз попадал. Вот и все. Желаю тебе, Егор Васильевич, удачи и благополучного возвращения.

Старший лейтенант поднялся со стула, вышел из-за стола, крепко пожал руку Архипову.

К месту встречи с покупателем оружия Егор хотел прийти заранее, поэтому шел быстро, поводя плечами, причем правое плечо двигалось вперед дальше левого. Вчера с Сыромятиным он уже был здесь. Слушая его наставления, Егор только в общем оценил окружающую красоту. Сейчас же он внимательно рассматривал каждый куст и каждое дерево, окружавшие небольшую поляну, которая одним своим краем прижалась к правому берегу Терека, мчавшегося к Каспию. Пихты, ели, сосны такие же, как в Красноярском крае. Нет, не все такие. На родине сосны растут густо, вверх к солнцу тянутся, а здесь света в достатке, они и раскинули лапы на все четыре стороны. Егор погладил ствол пихты с гладкой корой, неожиданно услышал пение иволги, и ему захотелось домой, в родное село, хотя бы на один денек, но война-злодейка не отпустит, крепко держит. Дом домом, красота природы красотой, но надо выбрать укрытие. Архипов облюбовал развесистый, густой кизиловый куст с еще не опавшими осенними листьями.

В точно назначенное время Егор увидел покупателя, вышедшего из-за куста на противоположной стороне поляны. Он был в темном бешмете-полукафтане, на голове овчинная папаха, на ногах легкие кожаные сапоги до колен. По мере сближения зоркий глаз охотника рассмотрел загорелое лицо горца с носом-горбинкой и густую бороду с сединой. Поздоровались. На ломаном русском языке покупатель попросил показать товар. Архипов вынул из левого кармана телогрейки вальтер. Пронзая Архипова недоверчивым взглядом темных глаз, горец захотел опробовать пистолет и протянул руку. Егор выстрелил два раза в ствол сосны, стоящей в метрах десяти. Посыпалась кора. Глаза покупателя загорелись.

‒ Сколько просишь? ‒ горец не сводил глаз с пистолета.

‒ Тысячу триста.

Покупатель защелкал языком:

‒ Даю семьсот.

Торговались долго. Архипов боялся продешевить. Сошлись на тысяче. Егор посчитал эту цену подходящей. Его зять, инженер, такие деньги до войны зарабатывал за полгода. Покупатель достал из-за пазухи пачку красненьких купюр с портретом Ленина, по три червонца каждая, и отсчитал тридцать четыре штуки.

‒ Аллах видит, я ‒ нежадный, двадцать рублей сверху даю.

Архипов засунул деньги во внутренний карман, отдал пистолет, пожал горцу руку и пошел не оглядываясь, напрягая слух. За спиной слышалось глухое щелканье курка. Егор резко повернулся, выхватил ТТ и одним выстрелом уложил покупателя. Подошел к убитому, из холодеющей руки взял пистолет.

Через час Архипов возвратил пистолеты особисту, отдал деньги и подробно доложил о выполнении задания. Довольный Сыромятин ходил по кабинету, потирая руки:

‒ Молодец, Егор Васильевич! Первый блин ‒ и не комом. Завтра тебе придется снова выступить в роли продавца. Я получил информацию, что появился еще один покупатель оружия. Встреча в 14.00 в том же месте. А сейчас отдыхай.

На этот раз Сыромятин изменил сценарий, сказал, что если покупатель не будет щелкать курком, целясь ему в спину, то его не убивать. Всех подряд уничтожать не надо. Во время встречи, как вчера, Архипов двумя выстрелами показал исправность пистолета. Молодой горец ушел с пистолетом вальтер с вареными патронами, а Егор с деньгами. Как ни скрывали Сыромятин с Архиповым тайну его отлучек из части, бойцы все равно узнали ее. Егор Васильевич получил прозвище «смерть врагам народа». Он относился к этому весьма спокойно и внешне не выразил радости даже тогда, когда его наградили орденом Красной Звезды.

Осколок Шаляпина

Так прозвали воздушного стрелка Погудина за его густой приятный баритон и любовь к песне. Восемнадцатилетний паренек на прозвище не обижался. «Пускай осколок, но от кого? От самого Федора Ивановича! ‒ говорил он и с гордостью добавлял: ‒ Мы с Шаляпиным земляки, оба на Волге родились: он в Казани, а я в Нижнем Новгороде по российским меркам, рядом. Правда, масштабы у нас разные. Его бас всему миру известен, а мой баритон только нашему полку».

А у полка биография боевая. Он был сформирован в начале сентября 1941 года на аэродроме Кача под Севастополем как 2-й штурмовой ВВС Крыма. Дрался на севере полуострова, под 766-м номером на Южном и Сталинградском фронтах.

В августе 1943 года, получив новые Ил-2 и пополнившись личным составом, вошел в состав 211-й штурмовой авиадивизии 3-й воздушной армии Калининского фронта. Через два месяца фронт был переименован в 1-й Прибалтийский и стал освобождать от немецких захватчиков северо-восточную часть Белоруссии. В эту горячую пору после окончания Пензенской школы воздушных стрелков и прибыл в 766-й сержант Аркадий Погудин.

Он ничего не боялся, хотя не раз видел: вернется штурмовик с боевого задания, а стрелок не вылезает из задней кабины, откинет летчик фонарь, а его подчиненный убит. «Горбатые», так авиаторы называли Ил-2 за их характерный внешний вид, штурмовали наземные цели с малых высот, а немецкие истребители нападали на них сверху и сзади. Вот и гибли стрелки чаще, чем пилоты.

На очередное задание пошли два звена (восемь машин) под прикрытием четырех истребителей. Для сержанта Погудина это был двенадцатый вылет. Наши «летающие танки», построившись в круг, бомбили, пускали реактивные снаряды, палили из пушек, поливали свинцовым дождем передний край обороны противника. При выходе самолета из пике сержант очередями стрелял по немецким окопам. Выполнив задачу, самолеты направились на аэродром. И тут на них навалились «Мессершмиты-109». Они всегда стремились при отходе штурмовиков от цели пристроиться им в хвост. Наши «яки» связали их боем, но несколько «худых» прорвались к штурмовикам. Один из них бесстрашно пер на машину лейтенанта Георгия Житомирского и Аркадия Погудина, который поймал немца в перекрестие прицела и прошил огненной трассой. «Мессер» на мгновение завис, затем отвернул в сторону и с густым шлейфом дыма повалился вниз.

‒ Командир! Сбил! Дымит супостат! ‒ радостно закричал стрелок по внутренней связи.

‒ Вижу. С почином тебя, Аркадий!

‒ Спасибо, командир, ‒ и Погудин негромко запел:

‒ Нам песня жить и любить помогает,

Она, как друг, и зовет, и ведет,

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет.

Он всегда пел при возвращении на аэродром и, сам того не зная, таким образом снимал нервное напряжение свое и командира. В этот раз пелось особенно легко и радостно.

За сбитый самолет сержант Погудин Аркадий Иванович получил из рук командующего 3-й воздушной армией генерал-полковника авиации Попивина орден Славы III степени.

В середине января 1945 года советские войска перешли в решительное наступление в Восточной Пруссии. Наступление поддерживала авиация.

После штурмовки четыре Ил-2 возвращались на аэродром. За ними погнались два истребителя «Фокке-Вульф-190». Четверка снизилась, огрызаясь, пошла на бреющем. «Фоккеры» наседали. Один из них стремительно приближался. Сержант стрелял, гильзы сыпались под ноги. Наконец, самолет перевернулся, загорелся и начал падать. Другой не стал испытывать судьбу и прекратил преследование.

‒ Командир, я его завалил!

‒ Так держать! Чем больше собьешь, тем быстрее войну закончим.

Приближался конец войны, и Аркадий все чаще думал о доме. В этот раз он пел с грустинкой:

‒ Давно я не видел подружку,

Дорогу к родимым местам.

Налей же в солдатскую кружку

Свои боевые сто грамм…

Подружку до войны Аркаша не успел завести, а что касается боевых ста грамм, то сегодня за ужином ему двойная наркомовская норма обеспечена ‒ «фоккера» завалил.

19 марта 1945 года ‒ один из дней, который особенно запомнился Аркадию Ивановичу. В воздух взвилась белая ракета, и для Погудина начался сорок восьмой боевой вылет. «Илюшины» взлетели, построились и пошли наносить удар по железнодорожным эшелонам, скопившимся у военно-морской базы Пиллау (ныне Балтийск). Над целью штурмовики закрутили «карусель», поочередно пикируя на паровозы и вагоны. Немцы шпарили из зенитных пушек. Вокруг самолетов вспыхивали шапки разрывов. На пятом заходе экипаж почувствовал резкий толчок, наступила гнетущая тишина ‒ оборвался рев мотора, самолет стало трясти. В наушниках стрелка зазвучал голос командира: «В мотор попали, иду на посадку. Держись, Аркаша!» Сильнейший удар о землю, и самолет развалился.

Очнулся стрелок в госпитале, подозвал медсестру:

‒ Жора жив?

‒ Жив ваш Жора, успокойтесь, в соседней палате лежит.

Вывихнутое плечо Погудину вправили, со временем прошла контузия и сержант появился в своем полку. Товарищи обрадовались: «Осколок Шаляпина! Живой! А мы думали, не вернешься. Теперь веселее будет. Вот твой песенник». Это немецкий тагебух (ежедневник) 1939 года, в который Аркадий записывал слова полюбившихся песен.

Через каждые два-три года в День Воздушного Флота ветераны 766-го штурмового авиаполка собирались в селе Юркино Талдомского района, что на северной кромке Московской области. На полевом аэродроме возле села летом 1943 года полк проходил переформирование. Отсюда он ушел на фронт просто 766-м, а закончил войну Краснознаменным, ордена Кутузова III степени.

Ездил на встречу однополчан и доцент Севастопольского государственного технического университета кандидат наук Аркадий Иванович Погудин.

В 1995 году бывший командир полка Василий Петров, глядя на награды воздушного стрелка, спросил: «А где орден Славы II степени? Я прекрасно помню, что представлял тебя к нему за второй сбитый самолет. Советую выяснить».

И Аркадий Иванович стал выяснять. В Севастопольском городском военкомате получил орденскую книжку, а орден ему вручили в Министерстве обороны России.

Ежегодно ветераны Великой Отечественной войны Севастопольского университета отмечали День Победы. Без песен военных лет такой праздник, конечно, не обходился. После третьего тоста все выжидательно смотрели на Погудина. Он не ломался, артиста из себя не строил, а охотно запевал:

‒ Дождливым вечером, вечером, вечером,

Когда пилотам, прямо скажем, делать нечего…

После песни про летчиков начинались предложения. Воевавшие под Москвой предлагали спеть «В землянке». Моряки были особенно активны: черноморцы настаивали на «Заветном камне», северяне ‒ на песне «Прощайте, скалистые горы», а те, кто воевал на Балтике, пели «Бескозырку», не только потому, что это хорошая песня, а потому, что там есть такие слова:

«…И победно на ленточке светит несравненное слово “Балтфлот”».

А в заключение Аркадий Иванович запевал:

‒ Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой.

Песню, которая первой вступила в бой в ряды защитников Отечества и стала символом борьбы советского народа с немецко-фашистскими захватчиками:

Все дружно подхватывали, голоса ветеранов крепли, в них уже не было старческой хрипотцы. Песня, проклиная агрессоров и зовя на подвиг, заполняла банкетный зал и через открытые окна выплывала на улицу, торжественная и предупреждающая.

Парад Победы в Берлине

О Параде Победы, состоявшемся 24 июня 1945 года в Москве в ознаменование разгрома фашистской Германии в Великой Отечественной войне, знают многие. Ежегодно в День Победы победители, их внуки и правнуки с неослабевающим интересом смотрят по телевизору бесценные кадры кинохроники, запечатлевшие это историческое торжество. А вот о параде войск антигитлеровской коалиции в честь этой же победы в Берлине осведомлено не так уж много людей. Даже в хронике основных событий 1945 года двенадцатитомной «Истории Второй мировой войны» об этом ничего не сказано.

В начале девяностых годов прошлого столетия в Севастопольском приборостроительном институте автор этих строк встречался с полковником в отставке Денисом Михайловичем Иохиным ‒ участником парада в Берлине. И вот что он рассказал:

«В конце июня ‒ начале июля 1945 года страны-победительницы договорились о проведении 7 сентября парада Победы в столице разгромленной Германии. Местом проведения избрали центр Берлина ‒ между рейхстагом и Бранденбургскими воротами. К параду привлекались только сухопутные войска. Красная Армия представлялась шестью пехотными полками, танками и самоходными артиллерийскими установками. Принимать парад должны были главнокомандующие союзными войсками: от СССР – Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, от США ‒ генерал армии Д. Эйзенхауэр, от Великобритании ‒ фельдмаршал Б. Монтгомери, от Франции ‒ генерал Ж. М. де Латр де Тассиньи. Но накануне парада главкомы известили маршала Жукова, что по ряду причин они не смогут принять парад и для этой цели уполномочили своих генералов. Георгий Константинович доложил об этом Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину. Тот сказал, что они хотят принизить значение парада Победы в Берлине, и добавил: «Подождите, они еще не такие будут выкидывать фокусы. Не обращайте внимания на отказ главкомов и принимайте парад сами, тем более что мы имеем на это прав больше, чем главкомы союзных войск».

Парад начался в назначенное время. Объезд выстроенных войск маршал Жуков и союзные генералы сделали в одной машине. Каждый из военачальников поздравлял свои войска. После этого маршал и генералы произнесли речи, которые переводились на языки участников парада.

Грянула медь советского оркестра, и торжественным маршем пошла наша пехота. Герои, штурмовавшие рейхстаг и имперскую канцелярию, шли, держа безукоризненное равнение. После них промаршировали полки союзников: американские, английские, французские. Из них лучшее строевое мастерство показали английские солдаты. В соответствии с национальной принадлежностью танки и самоходные артустановки проследовали мимо трибуны в обратном порядке. Замыкали парад наши мощные и красивые танки ИС-3, внушавшие глубокое уважение к стране, которая внесла основной вклад в разгром Германии. Это торжество смотрели тысячи берлинцев».

Парад Победы в Берлине еще раз продемонстрировал решимость стран-победительниц не допустить на земле возникновения коричневой чумы двадцатого века ‒ фашизма.

Ленинградское время. Илья Дроканов. Окончание

Mon, 23 Nov 2020 21:29:00 +0300

Илья Дроканов

Ленинградское время

Том 2

Приключенческий роман

Часть первая

Мирная жизнь

(1946-1948 годы в Ленинграде)

Глава 1. Будни майора госбезопасности

– Андрей! Уже который день не могу купить Витеньке молока. Даже на рынке нет, не говоря про магазины. Но ему ведь надо. Нельзя ребенку без молока. Кашу хочу сварить, приходится готовить на воде, жидкую. А его кормить нужно как следует, чтобы не отставал в росте от сверстников, ведь он пока слабенький. Может, ты чего-нибудь придумаешь? Поспрашивай в управлении, там же у сотрудников в семьях дети маленькие есть. Как люди выходят из положения?

Савельев в утренний час стоял перед зеркалом в ванной, брился, растирая помазком мыльную пену по щекам. В отражении за спиной ему было видно Веру, которая подошла к открытой двери с мальчиком на руках. Их сыну только-только исполнилось два года ‒ он родился в мае 1944 года, через год после свадьбы. Назвали Виктором – победителем, потому что очень ждали победу над врагом и считали сына её предвестником.

– Ладно, попробую что-нибудь придумать. Только ты мне записку в карман кителя положи, напиши крупными буквами «мо-ло-ко». Руку в карман опущу и сразу вспомню твою просьбу. Сама понимаешь, стоит прийти на службу, становится забот невпроворот. Без напоминания нетрудно забыть.

Андрей видел в зеркале, что жена согласно кивнула и ушла на кухню. А он начал полировать щеки лезвием опасной бритвы немецкой стали «Золинген», трофейной, которую подарил один из знакомых, вернувшийся с фронта из Германии. Ему было понятно беспокойство жены по поводу кормления сына. Рождение Вити далось ей нелегко. На здоровье пагубно отразились долгие месяцы голода и дистрофия в блокаду. Когда вдруг стало ясно, что в семье появится ребенок, удивлению будущих родителей не было предела. Конечно, очень радовались, но событие произошло вопреки тому, что они предполагали сами и о чем говорили Вере ленинградские врачи.

Она как-то призналась мужу, что одновременно с упадком сил от голода у нее, как у многих других ленинградок, оказавшихся в блокаде, в организме случились тяжелые изменения: на долгий срок пропали месячные. Эта проблема волновала женщин, ведь им грозило бесплодие, а после прихода мирных дней так хотелось обзавестись своими детьми! И когда судьбе наперекор Вера почувствовала, что станет матерью, Андрей сказал, что родится победитель, о появлении которого на свет позаботилась мать-природа.

Малыш родился в срок, но и его здоровье, и здоровье матери оказалось под угрозой. В результате им пришлось провести в больнице почти целый год. Выписывали, потом снова укладывали на больничную койку, упорно выхаживали мать, поддерживали малыша, пока наконец врачи не пришли к общему мнению, что Вера и Витенька Савельевы могут обходиться без постоянного медицинского ухода, и отправили домой под наблюдение патронажной сестры. Вере, как выздоравливающей, был предоставлен длительный отпуск на службе, и она могла постоянно находиться с сыном. Мальчик был худенький и болезненный, но понемногу выправлялся, а главное, стараниями мамы активно демонстрировал смышленость. К двум годам хорошо говорил, считал по пальчикам, знал буквы. Мама вслух читала ему книжки, а он старался по-своему пересказать услышанные сказки. Иногда делал вполне зрелые умозаключения: «Баба-Яга – плохая, а наша баба Маша – хорошая!»

Савельевы к тому времени получили от управления МГБ-МВД трехкомнатную квартиру в том же доме на улице Чайковского, где у Веры была комната в коммуналке. Ту комнату, а также комнату Андрея на Петроградке в обязательном порядке велели сдать городу. Ленинград в послевоенные годы буквально душил жилищный кризис. Высокие темпы восстановления предприятий и всей экономики огромного города достигались трудно, во многом за счет ущемлений в социальной сфере. Тысячи работников заводов, возвращавшихся после эвакуации, дополнительные трудовые ресурсы из числа набранных в других областях по разнарядкам жили в крайне стесненных условиях. Их размещали в деревянных казармах, в уцелевших комнатах разрушенных домов, в мало приспособленных для жилья зданиях. На Кировском заводе, например, семьи приезжих рабочих расселяли в помещениях под трибунами заводского стадиона.

В это же время помимо рабочих, в родной город возвращались остальные ленинградцы, которых в период блокады отправили в эвакуацию. У многих, как у Веры, её мамы и брата, довоенное жилье оказалось разрушенным вражескими бомбёжками и артиллерийскими обстрелами. Большая квартира Савельевых была получена с учетом их приезда из Тихвина, где Мария Ивановна и Павлик прожили три военных года. После увеличения семьи стало шумно сразу во всех комнатах и даже в коридоре. Десятилетний Павлик ходил в третий класс ближайшей школы на улице Чернышевского, но дома охотно ползал на коленях и играл с племянником. А мама взяла на себя множество забот по уходу за малышом, освободив Веру, которая после больницы не чувствовала себя вполне здоровой.

В этот коллектив обитателей квартиры неожиданно влился еще один человек, можно сказать, посторонний. Произошло это при следующих обстоятельствах.

Савельеву как-то по службе нужно было встретиться с участковым милиционером Перепелицей, участок которого по-прежнему находился на Васильевском острове. Они поговорили по делу, а потом вспомнили, как первой блокадной зимой проводили ликвидацию банды уголовников, грабивших ленинградцев и служивших пособниками фашистского агента Вольфа, пробравшегося в Ленинград.

Неожиданно Перепелица спросил:

– Андрей Петрович, вы помните того паренька, Игоря Гончарова, который помогал нам тогда?

– Конечно, помню. Как он поживает? – откликнулся Андрей.

– Да вот, получается, не очень здорово. И я не могу сообразить, как пособить парню, выручить из сложной ситуации. На днях здесь его встретил. Собственно говоря, Игорь ко мне и шел за помощью. Рассказал, что в конце сорок четвертого после болезни умерла его мать, может, вы знаете, она в больнице врачом была. Работала будто двужильная: днем с больными возилась, ночью по отделению дежурила. Двойную пайку зарабатывала, Игоря подкармливала. Видать, надорвалась. Зрение резко упало, потом легочное заболевание выявили у нее. С подозрением на туберкулез увезли бедную женщину в другую больницу, где она скончалась от воспаления легких. Отец с фронта никаких вестей не шлет, может, и нету его в живых. Игоря мать устроила в больницу истопником, худо-бедно, парень зарабатывал на жизнь. Перебрался из пустой и холодной комнаты в свою котельную, дома больше года не показывался. Комнату тем временем на других жильцов переписали, считая, что хозяева сгинули в блокаду.

– Как же так? Надо восстановить справедливость! – возмутился Андрей.

– Не всё так просто. Там сейчас живет семья с малолетними детьми. Ордер им в Смольном выписали. Справедливость придется очень долго восстанавливать. А вопрос нужно решать срочно. Потому что Игоря после смерти матери начали выживать из больницы. Новый главврач пришел, стал порядок наводить. Игорю уже шестнадцать лет, надо паспорт получать. Главврач к этому и прицепился: без паспорта работать нельзя, говорит, я тебя больше держать здесь не имею права. Он же неоформленным в больнице был, под честное слово матери держали. Игорь направился в паспортный стол, а его огорошили ответом, мол, жилья у тебя нет, работы тоже нет. Мы тебя из Ленинграда выселим. Так я и встретил его с понурой головой. Пока не придумал способа, чем парню помочь. Кругом с ним поступают правильно, в соответствии с законодательством.

– Я вас понял. Попрошу завтра пригласить молодого человека в пункт участкового и позвонить мне. Приеду, и мы что-нибудь покумекаем вместе.

Дома Андрей рассказал Вере про Игоря, про то, что паренек помогал чекистам в проведении операции против уголовников и агентов абвера, в той самой, на одном из этапов которой принимала участие и она. Рассказал о том, в какую непростую ситуацию попал молодой человек, потерявший мать, работу и жилье. Одним словом, закончил чекист, он считает, что надо временно поселить Игоря в их квартире.

Жена пожала плечами. Было заметно, что идея принять дома незнакомого взрослого парня не пришлась ей по душе. Однако возражать не стала, заметив, что вся ответственность будет лежать на Андрее.

Савельев приехал на Васильевский остров по звонку Перепелицы. В кабинете участкового возле окна стоял коротко стриженный, высокий, худой, сутулившийся молодой человек, в котором с трудом можно было узнать энергичного вихрастого подростка, участвовавшего в поимке преступников вместе с чекистами. Было заметно, что парень голодает: черты лица заострились, кожа стала матово-белой. Даже карие глаза будто выцвели. Лишь первые черные усики, пробившиеся над верхней губой, немного оживляли бесцветную картину.

Расселись на стульях возле стен. Савельев нарушил молчание:

– Рассказывай, Игорь, что думаешь делать? Как жить дальше?

– Плохи мои дела, дядя Андрей, – по привычке обратился к Савельеву парень. – Со всех сторон беда какая-то. Вам, наверное, рассказали. Хотят меня выслать из города. Что же, наверное, не пропаду я там, хотя и обидно коренному ленинградцу быть изгнанным из родных мест. Куда отправят, в Тихвин, в Любань? Везде люди живут. Устроюсь на работу, может, как здесь, истопником возьмут. Подожду, когда в армию призовут. Потом отслужу срочную и придумаю, как в Ленинград возвратиться.

– Образование у тебя какое? Школу-то окончил?

– Семилетка у меня. В сорок третьем аттестат выдали.

– Вот что скажу тебе, Игорь. Надеюсь, возражать не будешь. Сейчас мы поедем ко мне. Поживешь некоторое время у меня в квартире. Не маши возмущенно руками, я все учел. Слушай, не перебивай! Квартира большая, всем места хватит. С домашними этот вопрос решен, никто не против твоего появления. Временно пропишу тебя, получишь паспорт. Устроишься на работу, мы с тобой этот вопрос обсудим позже. И обязательно пойдешь учиться в школу рабочей молодежи, чтобы аттестат зрелости за десятилетку получить. Можно сдавать экстерном, за один год – два класса. К чему всё это? К тому, что тебе в восемнадцать лет надо будет поступать в офицерскую школу МВД. Судя по тому, как ты когда-то справлялся с нашими задачами, из тебя получится хороший оперативник. И я тебе помогу в этом. Нельзя талант зарывать в землю.

Хотя Игорь и противился переезду домой к Савельеву, все же эта часть плана Андрея была выполнена. Парень поселился в квартире на улице Чайковского, совершенно никого не стеснив. Дело в том, что рядом с кухней находилась маленькая комнатка. До революции в ней жила господская прислуга, позже её стали использовать в качестве подсобного помещения, чулана. Комнатка была узкая и без окон, зато в ней имелся отдельный выход в прихожую, который позволял Игорю, никого в семье не беспокоя, уходить из дома и возвращаться в любое время.

Постепенно к нему привыкли все обитатели квартиры. Маленький Витя смотрел на взрослого человека внимательными серыми глазками, сосредоточенно молчал и никогда не плакал в его присутствии. Павлику он помогал решать задачи по арифметике и готовиться к диктантам по русскому языку. Научил мальчишку играть в шахматы, они часто по вечерам разыгрывали сложные партии, расположившись лежа на полу в детской комнате. Вера постепенно сменила изначальную сдержанность по отношению к Игорю и стала относиться к нему как члену семьи.

Совершенно неожиданно самые дружеские отношения сложились у парня с Марией Ивановной. Они вместе следили за чистотой в доме, Игорь подносил чистую воду и выливал грязную, когда женщина занималась мытьем полов. Поднявшись на стремянку, он обметал углы высоких потолков, чтобы не заводилась паутина. Взял на себя добровольную миссию быть основным ремонтником: менял электрические лампочки, умело чинил сломанный выключатель или водопроводный кран, из которого капала вода. Мария Ивановна, или баба Маша, как её стали звать дома после рождения внука, искренне восторгалась сноровкой молодого человека.

Но главное дело, которое они выполняли совместно, это походы за продуктами в магазины или на ближайший к ним Некрасовский рынок, который пожилые люди по привычке называли Мальцевским. Игорь хорошо ориентировался в ценах на продукты и помогал делать покупки там, где было выгоднее. Иногда удавалось попадать на ярмарки с участием торговых организаций из республик Закавказья, Узбекистана или других регионов, не пострадавших от войны. На ярмарках удавалось недорого купить мяса, яиц, молочных продуктов.

В Ленинграде власти постепенно приводили в порядок торговую сеть, открывали новые магазины, столовые, палатки. Карточная система еще действовала, но магазинов становилось все больше. Полностью восстановились действовавшие до войны фирменные сети Главконсерва, Главпарфюмерии, Главтабака и прочих торговых главков. Открылись залы Дома ленинградской торговли на улице Желябова в центре и крупных универмагов в районах города. На улицах стали чаще встречаться новые вывески «Посудо-хозяйственные товары», «Леновощи», «Пиво-воды», «Укладка волос» и многие другие.

Но положение горожан в целом оставалось сложным. Выдаваемых по карточкам продуктов было явно недостаточно, поэтому значительное количество ленинградцев продолжало испытывать чувство голода.

Игорю эта тема была знакома не понаслышке. Сам прошел через голодуху. Поэтому, когда вечерами взрослые Савельевы собирались на кухне, он начинал рассуждать:

– Конечно, людям не хватает еды. Известно, что на рабочую карточку сейчас получают 700 граммов хлеба в день, на карточку служащего – 500 граммов, на иждивенческую и детскую – по 300. Но этого же мало! Можно купить хлеб на черном рынке, там его вдоволь, но продают по 25-30 рублей за кило. У кого такие деньги есть?

Баба Маша и Вера вспоминали, кто из знакомых сколько получает в месяц. Итог подводил Игорь:

– Вот и получается, что в бедных или средненьких семьях люди получают от двух тысяч до пятисот рублей в месяц. А то и трехсот рублей. Ни на что не хватит. Мне один знакомый рассказывал ‒ он на ТЭЦ рабочим пашет, ‒ что его жена получает по карточкам конфеты, а потом выходит на улицу и продает их поштучно, чтобы выручить какие-то гроши. На них пайковой хлеб и покупают. Бедствуют люди, хотя война и закончилась.

Игоря в кухонных разговорах всегда поддерживала баба Маша, которая подчеркивала, что она душой стоит за простой народ, который по сей день живет худо. Вера была оппонентом, поддерживая линию партии и правительства, которая объяснялась в газетных статьях и радиопередачах. Последним её аргументом всегда было: «Вы что думаете, товарищ Сталин не знает о нашем сложном положении? Тяжелее было – выжили. И сейчас будут приняты меры для улучшения жизни ленинградцев!»

Андрей в дебатах, как правило, не участвовал – приходил со службы поздно, когда все расходились с кухни. Его ждала Вера, кормила и пересказывала домашние новости. А если и заставал долгие споры, то быстро пресекал их.

Игоря как-то наедине предупредил:

– Ты, дружок, прекращай свои разговоры о том, кто как живет. Кто хуже, кто лучше. Ни к чему хорошему они не приведут. Сам где-нибудь в неподходящем месте вякнешь по привычке, или вон баба Маша вспомнит твои речи, чтобы обсудить со знакомыми старушками. Потом беды не оберешься. Времена-то сейчас суровые. Знаешь, сколько болтунов большие сроки заключения за антисоветскую пропаганду получают? Много. Влипнешь так, что и я не выручу. Поэтому раз и навсегда предупреждаю: держи язык за зубами!

Игорь правильно понял предупреждение, стал сдержаннее. Андрей помог ему устроиться на работу подсобным автослесаря в гараж управления. Осенью парень начал учиться в вечерней школе рабочей молодежи. Дел появилось много, свободного времени оставалось мало.

И Андрей на службе был загружен, что называется, выше крыши. После окончания войны в разведке прибавилась работа с немецкими военнопленными. С января 1945 года в Ленинград и область пошел поток пленных, эшелоны прибывали после капитуляции курляндской группировки противника, а также из других районов, где фашисты попадали в окружение. Приказом НКВД СССР № 0014 от 11 января 1945 года в составе Управления НКВД по Ленинградской области создан отдел по делам военнопленных и интернированных лиц. После победы на территории города и области действовали 10 лагерей, 80 лагерных отделений и 6 отдельных рабочих батальонов, в составе которых было сосредоточено более 66 тысяч немецких военнопленных. В дальнейшем, вплоть до января 1950 года, эшелонами прибыло еще около 11 тысяч. Общее их число после окончания войны составило более 75 тысяч человек.

В Ленинграде их содержали в нескольких местах, к примеру, на Пионерской площади, в помещении бывшей конюшни у ипподрома, а также в северной части города в специально подготовленных бараках вдоль ветки железной дороги. Впоследствии на её месте был проложен Северный проспект. Немцы работали в основном на разборке завалов, там, где дома более всего пострадали от бомб и снарядов. Потом пленных использовали на строительстве новых зданий. Их руками возводились жилые дома вдоль проспекта Энгельса, на Удельной, в Новой Деревне и в Старой Деревне, на проспекте Седова, в других местах. Даже насыпью под будущий стадион имени Кирова занимались немцы. Новые двухэтажные дома с внутренними деревянными маршами и перекрытиями удивляли ленинградцев каким-то зарубежным обликом: в каждой квартире имелся отдельный вход с улицы, комнаты располагались на двух уровнях, внутренняя планировка создавалась по европейским стандартам.

В местах содержания пленных проводилась работа по выявлению специалистов рабочих специальностей: каменщиков, монтажников, слесарей по установке санитарно-технического и электрооборудования и прочих. Савельев и офицеры разведотдела под видом работников по делам военнопленных работали с картотеками немцев, выбирали тех, кто подходил им по анкетам. Затем присматривались лично на комиссиях по направлению специалистов на объекты в городе. Знакомились в течение рабочего дня, но так, чтобы первые беседы с интересующими лицами проходили наедине. Другим пленным не надо было знать, кем из их сотоварищей интересуются советские офицеры.

Андрею однажды пришлось наблюдать, как группа пленных разбирала завалы разрушенного дома на проспекте Энгельса. Без спешки они носили кирпичик за кирпичиком и складывали аккуратным штабелем. Когда приезжал грузовик, носили кирпичи в кузов, а потом отдыхали, ожидая следующей машины. Полтора десятка пленных охранял один немолодой солдат из комендатуры. Рядом вертелись четверо мальчишек, вероятно, из соседнего двора. Поначалу они опасливо взирали на немцев и держались на расстоянии, тихо обмениваясь впечатлениями между собой. Во время отдыха один из немцев вынул из кармана губную гармошку и стал наигрывать вальсы Штрауса. Мелодии, знакомые по довоенному фильму «Большой вальс», произвели впечатление на пацанов, и они подошли ближе. Потом, расценив безразличный взгляд конвоира как разрешение, сели на кучу кирпичей рядом с пленными. Игравший на гармошке прервал музыку и с сильным акцентом спросил: «Можно кушать? Хлеб!» Мальчишки разбежались по домам, но минут через двадцать вернулись на строительную площадку с корками хлеба, которые отдали немцам. Те в знак благодарности кивали и приговаривали: «Гут! Карашо!» Один из них встал, подобрал с земли четыре обломка кирпича и стал ими жонглировать, корча при этом уморительные рожицы. Когда мальчишки засмеялись, он церемонно как настоящий артист поклонился каждому.

Савельев смотрел на пленных из кабины полуторки, стоявшей неподалеку, и думал, насколько немцы стали другими, когда сменились времена и ситуация. Зачастую на фронте, озверевшие в боях, они, уверенные в безнаказанности, вершили воинские преступления по отношению к русским людям, мирным и военным. Сейчас, пребывая в униженном, зависимом положении, не замкнулись в себе, не таят злобу на победителей, а превратились в обыкновенных людей, трудолюбивых, старательных, спокойных, порой даже веселых.

Андрей улыбнулся, вспомнив недавний разговор в управлении с Василием Зайцевым, старым товарищем, вместе с которым бок о бок работали с довоенной поры. Василий был начальником отделения в соседнем отделе, не раз заходил к другу по делу и просто так. В тот раз заглянул, устроился на стуле и заметил перед Андреем учетные карточки на военнопленных в фанерных ящичках с соответствующей маркировкой.

– И ты пленными занялся? – буднично и безразлично поинтересовался Зайцев.

– Сейчас все ими занимаются, веление времени, – отшутился Савельев.

– Я знаю, что работники-то они трудолюбивые, дома в Ленинграде строят на совесть. Кстати, ты анекдот слышал про пленных немцев? Нет? Рассказываю: «На стройплощадке работают вместе русский и немец. Наш работяга долго присматривался к напарнику, а потом решил спросить: «Слушай, Ганс, тебя же все равно когда-нибудь отпустят домой. Уедешь и не вернешься. Почему же ты так аккуратно здесь все делаешь?» Немец задумался и ответил: «Понимаешь, Иван, я хочу домой вернуться все-таки немцем, а не русским!»

– Ха-ха-ха! – первым рассмеялся своему анекдоту Василий и добавил: – Надо же, сочиняют ведь какие-то сволочи!

– Хмм! Смешной анекдот. Но жизненный, – откликнулся Андрей.

Перед его отделом стояла задача внедрить своего агента в созданные после войны на территории Финляндии общественные организации, объединившие в своих рядах разного рода фашистских последователей из числа финнов и оставшихся в Стране Суоми немцев. Эти люди жаждали реванша, злобно смотрели на Советский Союз и готовили своих сторонников для антисоветских провокаций. Нашей разведке необходимо было знать планы врагов и эффективно противостоять им.

Савельев решил подобрать человека, годного для решения этой задачи, среди лояльно настроенных по отношению к СССР немецких пленных. С десяток кандидатур отобрал по учетным карточкам и захотел посмотреть на них со стороны, прежде чем вступать в контакт. Для этого он и подъехал скрытно на проспект Энгельса, где работала группа немцев, в составе которой находился объект заинтересованности.

Этот молодой солдат среднего роста, сероглазый, с прямым длинным носом, впалыми щеками, широким лбом и чуть-чуть отросшими волосами пепельного цвета, стриженными под машинку, внешне ничем не выделялся среди своих соплеменников: такой же худой, в поношенной полевой форме вермахта без погон и прочих знаков отличия. Однако вел себя не так как большинство пленных: мало разговаривал, не кричал вместе со всеми, ничего не просил для себя. Даже сейчас, когда дворовые мальчишки принесли корки подсохшего хлеба, не стал протягивать руку, чтобы подачка досталось и ему. С безразличным видом сидел на штабеле из кирпичей прикрыв глаза, будто дремал. И невольно своим поведением демонстрировал независимость характера.

Звали солдата Гюнтер Кранц, 1920 года рождения, родом из города Росток на севере Германии. На Восточном фронте находился с начала 1943 года, воевал в саперном батальоне. Во время январского наступления Красной Армии под Ленинградом, когда была ликвидирована блокада, его контузило при советском артобстреле. Вытащили контуженого из-под завала в брошенной немцами траншее и фактически спасли от смерти красноармейцы-санитары, которые доставили вражеского солдата в полевой лазарет Ленинградского фронта.

Он сознавал, кто спас ему жизнь, и в лагере никогда не говорил ничего плохого о Советском Союзе. Наоборот, однажды чуть не подрался с каким-то ефрейтором, который любил поносить русских за их традиции и обычаи, за холодный климат в стране, за тяжелые условия для пленных. Гюнтер тогда схватил его за грудки и сказал:

– А за что русские должны любить нас? Мы, немцы, во главе с нашим обожаемым фюрером Адольфом Гитлером и его прихвостнями превратили в ад жизнь этой страны и её жителей. Сколько мы, немецкие солдаты, убили здесь людей за годы войны? Не красноармейцев в боях, а мирных русских в занятых городах и деревнях. Десятками расстреливали и вешали как пособников партизан. А здесь, в этом городе, сколько жителей убили наши летчики и артиллеристы, сколько домов разрушили! Видел руины? Русские могли бы не брать нас в плен, а убивать на месте. Но они почему-то нас лечили в своих госпиталях. И сегодня мы в плену даже получаем деньги за свою работу, хотя у них население живет еще очень бедно.

Ефрейтор злобно зыркнул на него, но замолчал и перебрался в другой конец барака подальше от «нервного» соседа. После ссоры некоторые пленные, не согласные с его мнением, попросту прекратили общение. Пришлось солдату жить будто в вакууме.

Андрею хотелось лично поговорить с этим человеком, тем более что для беседы имелись причины.

Момент для разговора наедине был подготовлен тогда, когда рядовой Кранц не пошел со всеми на уличные работы, а остался в бараке в составе внутреннего наряда из трех пленных. Дежурный по лагерю вызвал его из барака и отправил грузить уголь для отопления печей в бараках. Одну кучу он выгрузил из кузова стоявшего неподалеку грузовика и отошел с лопатой в сторонку передохнуть, пока не приедет следующая машина. Однако шофер грузовика, русский, махнул рукой и велел садиться с лопатой в кабину, будто нужно ехать на угольный склад. До склада не доехали – шофер остановился у здания советской военной комендатуры. Немцы знали это место, мимо него ходили на работы, здесь немцы-руководители отрядов получали разнарядки на производство работ.

Шофер отвел Кранца в один из кабинетов, где за столом сидел светловолосый советский офицер с погонами майора. Немцу бросилось в глаза, что на кителе майора были прикреплены наградные планки, не менее восьми ленточек орденов и медалей. Он встал по стойке «смирно», вытянув руки по швам, затем показал свой лагерный номер, вытравленный раствором хлорки на внутренней части клапана верхнего кармана солдатской куртки, и застыл в ожидании команды.

Офицер, а это был Андрей Савельев, одобрительно покачал головой и по-немецки велел садиться. Положил на стол пачку папирос и предложил закурить. Немец вежливо спросил, можно ли взять одну с собой. Андрей разрешил, заглянул в какие-то бумаги, лежавшие перед ним, и спросил:

– Имеются ли у вас жалобы на содержание в лагере?

– Никак нет, господин майор, – по-уставному четко и немногословно ответил солдат.

– В документах сказано, что вы два года назад получили контузию в бою. Как ваше самочувствие на сегодняшний день, ощущаете ли вы её последствия?

– Никак нет, господин майор, – односложно повторил немец. Но потом, видимо, из вежливости добавил: – Меня хорошо лечили в советском госпитале. Ваш доктор часто повторял, ‒ в этот момент Кранц по-русски с акцентом повторил слова врача: ‒ «Зашивёт, как на собака!» Действительно, я не ощущаю никаких головных болей.

– Это хорошо, что здоровье вас не подводит. Вы еще молоды, вам надо смотреть в будущее. Срок пребывания в лагере для военнопленных рано или поздно завершится. Вернетесь к себе на родину, будете строить новую Германию, без Гитлера и фашизма. Вижу, что вы согласны с моими словами. Но я вас пригласил на беседу, чтобы согласовать другой вопрос. Советская администрация хотела бы ввести вас в состав германского руководства военнопленными в лагере. Как вы на это смотрите?

Кранц удивленно взглянул на майора, подумал и ответил:

– На мой взгляд, не нужно этого делать. В нашем лагерном руководстве состоят офицеры, то есть люди, чьё право командовать никем не обсуждается. Появление в их составе рядового солдата будет воспринято отрицательно остальными военнопленными.

– Вот мы и хотим, чтобы в руководстве были представлены не только офицерские кадры, но и представители солдатского коллектива.

Кранц поднялся со стула и вновь ответил отрицательно:

– Никак нет, господин майор! Я не могу согласиться на это предложение. Прошу меня простить, если я нарушил ваши планы.

Андрей с сожалением пожал плечами и сказал:

– Сейчас вас отвезут в лагерь. Но мы обязательно еще встретимся, и я рекомендую вам тщательно взвесить мое предложение. Можете идти.

Они встречались несколько раз в различной обстановке под разными вполне объяснимыми предлогами, Савельев расспрашивал немца о родственниках, живущих в Германии, о мыслях в отношении судьбы его страны в послевоенные годы, о том, кем бы он хотел стать после возвращения из плена на родину.

Поведение Кранца стало более раскованным по сравнению с первой встречей. Он подробно рассказывал русскому офицеру обо всем, что тому было интересно. Вместе с тем Андрей видел, что немцу хотелось уяснить, для какой цели майор тратит время на беседы с ним. Вопрос все же возник и был поставлен с сугубо немецкой практичностью:

– Господин майор, после многих наших бесед я составил мнение, что они ведутся не просто так – вам от меня что-то нужно. Вы – первый советский офицер, с которым я довольно подробно разговариваю на разные темы. Я чувствую, что вы по-доброму относитесь ко мне, несмотря на то что я воевал в составе вражеской армии против вас и вашей страны. Ваша страна, после того как я очутился в плену, тоже относится ко мне гораздо лучше, чем я мог рассчитывать, как оккупант, причинивший русским зло. Это меня обязывает поступить так, чтобы я оказался вам полезен.

Андрей с интересом слушал собеседника, которого он все же сумел разговорить и подвести к принятию важных решений. Немец тем временем продолжал излагать свою точку зрения:

– Возможно, вы хотели бы, чтобы я сообщал вам о том, что происходит в нашем лагере, нет ли среди немецких военнопленных разговоров о том, как нанести вред Советскому Союзу. Или кто-нибудь планирует враждебные акции. Если вы поставите так вопрос, то я готов помогать вам и выявлять тех, кому фашистское прошлое дороже новой мирной жизни.

– Я понимаю ваши слова так, что вы стали осознанно относить себя к числу тех лиц, которые готовы бороться с проявлениями фашистской идеологии, которые, несмотря на поражение гитлеровской военной машины в войне, пока не до конца искоренены. То есть вы твердо встали на позиции антифашиста?

– Да, я считаю себя антифашистом.

– Тогда у меня есть другое предложение вам. Рассчитываю на то, что вы его примете.

Глава 2. Сообщение агента Ранке

Жизнь в стране и в городе понемногу менялась. 14 декабря 1947 года было принято постановление Совета Министров СССР «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары». Следует отметить, что отмена карточек в Советском Союзе произошла раньше, чем в других странах‒участницах Второй мировой войны.

При перерасчете зарплаты деньги обменивались таким образом, что её размер оставался без изменения. По вкладам в сберкассах суммы до 3 тысяч рублей обменивались также один к одному, по вкладам от 3 до 10 тысяч рублей было произведено сокращение накоплений на одну треть суммы, по вкладам в размере свыше 10 тысяч рублей изымалась половина суммы. Те же, кто хранил деньги дома, при обмене получили один новый рубль за десять старых. Льготные условия переоценки накоплений были установлены и для держателей облигаций государственных займов: облигации массовых займов обменивались на облигации нового займа в соотношении три к одному, облигации свободно реализуемого займа 1938 года – в соотношении пять к одному, а облигации займа 1947 года переоценке не подлежали.

Денежная реформа позволила оздоровить финансы государства и способствовала восстановлению экономики в целом. Устанавливались единые розничные государственные цены на продовольственные и промышленные товары. Цены на хлеб, муку, крупу и макароны были снижены на 10-12 процентов, а на мясо, рыбу, жиры, сахар, соль, картофель, овощи и кондитерские изделия сохранялись на прежнем уровне. При среднем размере заработной платы в стране, не достигающем и 500 рублей в месяц, это означало, что большая часть населения далеко не сразу могла почувствовать на себе «повышение уровня материального благосостояния», обещанного постановлением правительства.

Люди по-разному относились к новшествам. Органам МВД было поручено контролировать мнения и суждения о денежной реформе и отмене карточек. В одной из оперативных сводок Савельев читал:

«Из разговоров населения и по письмам, отправляемым из Ленинграда, распространившиеся слухи сводятся к следующему:

а) С 15 декабря будут отменены хлебные карточки и установлены средние цены между коммерческими и карточными. Высказывается предположение относительно норм отпуска продуктов и товаров в одни руки;

б) С 15 по 30 декабря будет проведена денежная реформа. При этом будут меняться все деньги с курсом замены одного рубля новых за два рубля старых. При этом меняться будут не больше двух окладов зарплаты на каждого человека;

в) Курсируют также слухи о том, что деньги будут аннулированы и никакой замены не будет.

Этим объясняют выдачу зарплаты за ноябрь месяц досрочно.

Большое отрицательное влияние на жителей Ленинграда оказывают москвичи, приезжающие за товарами в ленинградские магазины».

Конечно, подумал Андрей, прочитав справку, денежная реформа – не панацея от всех проблем людей в стране. У кого-то жизнь улучшилась, а кто-то не заметил никаких улучшений. Поэтому и оценивать перемены каждый будет по-разному. Взять того же Игорька Гончарова, у него всегда свое мнение по тем процессам, которые происходят вокруг. Правда, после того как Савельев сделал ему внушение и велел держать язык за зубами, вслух он свои критические взгляды не высказывал. А вообще, Игорь – молодец! Показал всем, что парень он способный. Весной сорок седьмого года экстерном на отлично сдал экзамены за десятилетку в вечерней школе рабочей молодежи и с аттестатом о полном среднем образовании без вступительных экзаменов был принят в офицерскую школу МВД.

Как раз в этом году школа была переведена из Куйбышевской области в Ленинград. Местом её базирования определили поселок Новознаменка в Красносельском районе, недалеко от Петродворца. Называться она стала Знаменской офицерской школой МВД, готовившей специалистов разных профилей для органов внутренних дел. Срок обучения курсантов рассчитан на два года, выпускникам присваивалось звание «лейтенант».

Игорь поступил и сразу попал на казарменное положение. Первокурсников редко отпускали в увольнение в город, поэтому в квартире Савельевых его почти не видели. Даже при получении увольнительной в выходной день курсанту приходилось долго ехать в Ленинград на перекладных: на автобусе от училища до железнодорожной станции Новый Петергоф, пригородной электричкой до Балтийского вокзала, а потом по городу на трамваях с пересадкой. Три часа в один конец и столько же обратно. За то короткое время, что Игорь проводил у Савельевых, баба Маша успевала накормить вдоволь «бедного солдатика» и напечь в дорогу пирожки с картошкой и жареным луком. Завернутые в пергаментную бумагу, вкусно пахнущие и еще горячие, они укладывались в заплечный вещмешок и всю обратную дорогу грели спину. Иногда Игорю удавалось поговорить с Андреем, если тот не был занят по службе. И скорее-скорее мчаться в казарму, чтобы вернуться из увольнения до десяти часов вечера. По дороге приходилось уворачиваться от многочисленных военных патрулей, которые активно ловили нарушителей дисциплины и военной формы одежды из числа курсантов-первокурсников. Как говорили ветераны, «чтобы никому служба медом не казалась».

После перерыва почти в три года вышла на службу и Вера. Но у нее в отличие от Игоря не все складывалось гладко. В отделе кадров Управления старшего лейтенанта государственной безопасности Савельеву направили в госпиталь на военно-врачебную комиссию, чтобы получить подтверждение о годности по состоянию здоровья к продолжению службы в органах. Перспектива проходить комиссию врачей немного встревожила Веру, которая предположила, что к ней могли бы отнестись излишне строго. Так и случилось на самом деле.

Вечером после комиссии на кухне, поставив на блюдце чашку с недопитым чаем, она делилась с мужем впечатлениями и переживаниями:

– Большую часть специалистов удалось пройти быстро и без проблем. Ухо-горло-нос, зрение, дыхание, давление, сердце, невропатолог без дрожи в пальцах, все хорошо: «Здоров, годен!», «Здоров, годен!», «Здоров, годен!» Да, именно так и писали по привычке, как мужчинам.

Андрей улыбнулся:

– Так ты же офицер! Врачи и пишут для офицера. Про то, что ты – женщина, никто не вспоминал.

– Оказывается, вспомнили. В неподходящий момент. Пришла на осмотр в кабинет к хирургу. Там мужчина бравого вида, лет под пятьдесят ему, с седыми гренадерскими усами. Когда разглядел у меня шрам внизу живота, сразу встрепенулся. Видно, вспомнил недавнюю практику во фронтовом госпитале с выздоравливающими офицерами. Строго указал перстом на шрам: это что такое?! Объяснила. Он уложил меня на кушетку и давай мять и ощупывать. Здесь болит? Здесь? А здесь? Я говорю, что все давно зажило, нигде не болит, но он не верит.

– Правильно, Вера. Ты же не библиотекарем устраиваешься, а возвращаешься в оперативное подразделение госбезопасности. Здоровье оперработника должно быть идеальным.

– А оно у меня какое? Такое и есть. Но я, как ты справедливо заметил, все-таки оперативник. Поэтому готовилась к разным подвохам со стороны врачей ВВК и подстелила соломки. Заблаговременно побывала на приеме у профессора, который меня раньше лечил. Тот еще раз посмотрел и вновь выдал заключение, что я на данный момент абсолютно здорова. Могу снова деток рожать! – Вера озорно стрельнула своими большими очами.

Андрей улыбнулся и негромко захлопал в ладоши.

– Вот что было дальше. Хирург разрешил одеваться, а сам пошел к столу готовить заключение. По его недовольному выражению лица вижу, что не хочет он мне писать «Здоров и годен». Я, едва успев накинуть бельё, побежала раскладывать перед ним справки о своем женском здоровье с подписями профессора. Чувствовала, что железо надо ковать пока горячо. Он внимательно перечитал медицинские документы. Вижу, что авторитет профессора на него произвел впечатление. Покряхтел, подёргал усами, но нужное мне заключение написал. И еще пожелал успехов в службе.

– Когда я тебя рекомендовал на службу в управление, так и считал, что ты в любой ситуации найдешь нужное решение, – подвел итог Андрей.

– Я вот о чем подумала, не ведется ли сейчас кампания по сокращению женщин на службе? Пока была война, женщины наравне с мужчинами лямку тянули. Теперь, видать, под любыми предлогами решили от дам избавляться. Кажется, и от меня пытались. А я все-таки прорвалась!

В управлении Веру восстановили на службе, но руководство предложило ей перейти с оперативной работы на вакантную должность в отдел кадров. Она посоветовалась с мужем и согласилась.

У Андрея в ту пору начался сложный период. Помимо всех прочих забот чекиста и начальника отдела у него активно велась работа на оперативном канале использования немецких военнопленных, которая требовала много времени, и в прямом смысле приходилось заниматься этим делом как днем, так и ночью.

Рядовой Гюнтер Кранц дал согласие на сотрудничество с органами государственной безопасности СССР, написал по-немецки расписку и избрал себе агентурный псевдоним Ранке ‒ в память о друге детства с такой фамилией. Андрей, чтобы укрепить доверительные отношения, связался с коллегами из МГБ, служившими в советской военной администрации немецкого города Ростока, и попросил организовать письмо родственников Кранца в Советский Союз. В первые послевоенные годы переписка военнопленных с адресатами в Германии была запрещена.

Взяв письмо от матери из рук Савельева, Кранц попросил папиросу, закурил, отошел к окну и отвернулся. Было заметно, что он сильно взволнован, листочки письма колыхались в его подрагивавших пальцах.

– Могу ли я ответить на это письмо, господин майор?

– Конечно, – ответил Андрей. – Я найду возможность переправить его вам на родину. Что пишут из дома?

– Мать пишет, что в сентябре сорок четвертого Росток сильно бомбили самолеты американцев. Несколько сотен «летающих крепостей» полностью превратили в руины авиационные заводы «Мариене» и «Бляйхештрассе», а заодно разгромили находившиеся по соседству жилые кварталы. Дом моих родителей тоже разрушили, сейчас они ютятся в подвале у родственников. Мать обрадовалась, узнав, что мне удалось выжить в этой войне, которая унесла жизни миллионов моих соотечественников. Теперь она молится о том, чтобы дожить до счастливого дня, когда пленных немцев отпустят из России и я вернусь в Росток.

– Вам я могу сказать, что срок вашего возвращения находится сейчас в ваших руках и будет зависеть от качества решения поставленных задач. А матери напишите, что вопрос о времени освобождения военнопленных будет решаться советским руководством. Немцы работают здесь над ликвидацией той разрухи, которую они устроили в нашей стране. Как видите, в войне равной мерой приходится хлебнуть горя всем, и тем, кто её начинал, и тем, кому пришлось отбиваться от завоевателей. Уходя в армию, вы вряд ли думали, что город Росток в центре Германии будет разрушен так же, как города Советского Союза, через которые прокатилась война.

– Когда уходил в армию, я не представлял, что такое война, и какие несчастья она приносит людям. Гитлер обещал нам мировое господство, и немецкие солдаты не задумывались, чем обернется его завоевание. Только поражения на фронте заставили задуматься о том, кем стал Гитлер и фашизм для Германии. Пришлось признать, что наш фюрер нарушил все клятвы, убивал свой народ, искоренял целые расы. Все завоевания в Европе выглядят как желание фашистской партии безграничного подавления населения собственной страны. Мне повезло – я выжил, а миллионы людей стали жертвами безумных мечтаний Гитлера. Теперь я четко сознаю, что фашизм – угроза человечеству, сегодня он повержен и не должен возродиться.

– Это действительно так, с вами трудно не согласиться. Тем не менее находятся люди, которые после разгрома фашизма мечтают о реванше. Вновь тайно создаются общества, идеологией которых является фашизм. Советские органы государственной безопасности ведут борьбу с такими людьми и общественными организациями. И вам ставится задача противодействовать их деятельности за рубежами СССР. Если конкретно, то мы намерены перебросить вас через государственную границу и отправить на территорию Финляндии, чтобы вы стали членом тайного германо-финского полувоенного общества «Союз ветеранов-егерей».

Андрей ознакомил агента с информационной справкой по обстановке в Финляндии:

«Сразу после окончания войны элиты Финляндии поняли, что время, когда можно было надеяться на военный реванш в отношении СССР, с поражением Германии ушло. Им надо было позаботиться о том, чтобы максимальной лояльностью к СССР сохранить у себя то, что есть. Поэтому, как ни тяжелы были условия, выставленные Советским Союзом на переговорах о перемирии в сентябре 1944 года, Финляндия была вынуждена их подписать. Когда глава финской делегации на этих переговорах, проходивших в Москве, премьер-министр А. Хакцелль ознакомился с советскими условиями, его разбил инсульт. Советский Союз поставил условия, диктовавшие Финляндии её внутреннюю политику, а именно: выдача Советскому Союзу его граждан – карелов, эстонцев и ижорцев, нашедших убежище в Финляндии; роспуск националистических организаций и легализация коммунистической партии; суд над военными преступниками. Для соблюдения Финляндией условий перемирия (по сути капитуляции) была образована Союзная контрольная комиссия во главе с членом Политбюро ЦК ВКП(б) А.А. Ждановым. 22 сентября 1944 года Жданов прибыл в Хельсинки и оттуда три года фактически управлял Финляндией (участие британских представителей в комиссии было номинальным). По требованию Жданова были запрещены организации, которые в СССР считались фашистскими. Инспекция контрольной комиссии, состоявшая из советских чекистов, пользовалась правом экстерриториальности и имела возможность неограниченного перемещения по Финляндии и контроля над деятельностью государственных учреждений. По указанию Жданова в марте 1945 года после выборов, на которых победа была отдана левым партиям, премьером Финляндии был утверждён Ю. Паасикиви. В ноябре 1945 года в Хельсинки начался судебный процесс над финскими военными и политическими деятелями, втянувшими Финляндию в агрессивную войну против СССР. В феврале 1946 года был вынесен приговор. Бывший президент Р. Рюти получил 10 лет тюрьмы, остальные семеро подсудимых (два бывших премьера, два министра иностранных дел, министры финансов и просвещения и посол в Берлине) – от двух до шести лет. Во всех этих мероприятиях Жданову содействовал президент Финляндии К. Маннергейм. Его авторитет помог Советскому Союзу бесконфликтно установить контроль над политикой Финляндии. В свою очередь, Маннергейм избежал судебного преследования, но, уйдя в отставку с поста президента в марте 1946 года, на всякий случай уехал в Швейцарию. 10 февраля 1947 года державы-победительницы подписали в Париже мирный договор с Финляндией, а в сентябре того же года прекратила свою деятельность Союзная контрольная комиссия в Хельсинки. С 1947года постепенно вышли на свободу амнистированные бывшие руководители Финляндии. Те ветераны войны, которые мечтали о реванше, стали активизироваться и организовывать новые общества вместо тех, что были распущены в 1945 году. Они скрывались под внешне нейтральными названиями, но, по сути, создавались для того, чтобы изменить итоги войны».

Подготовка к выполнению задания началась.

…Апрель 1948 года выдался теплым, хотя малосолнечным. Ленинградское небо было привычно затянуто серыми облаками, будто покрывалом. В городе снег почти сошел, но на севере, на Карельском перешейке, сугробов оставалось много. На лесных полянках лишь с южной стороны можно было заметить, что под соснами зажелтели прошлогодние травы и выправлялись после морозов бледные кустики брусники и черники. Противоположная северная сторона оставалась во власти снежной зимы. Лесные ручейки освободились ото льда и чернели водой, в заводях – тихой, но на каменистых перекатах буйной, как в море.

Ручейки стекались в речку, которая несла воды с финской стороны. По берегам ее высились сосны-великаны, прижимавшие мощными корнями толстый слой мха к желтому песочку. Мох и песок соседствовали с плоскими гранитными валунами бурого цвета. На одном из таких огромных камней, как на площадке, стояла группа людей, трое из которых по виду были офицерами пограничных войск, а двое штатских выглядели лесными обитателями: в высоких сапогах, в серых теплых куртках, в шерстяных финских шапках. Ночная тьма уже сомкнулась над ними, предметы вокруг едва различались, но, если бы кто-то прошел по тропинке, вьющейся позади в лесу, смог бы разглядеть справа и слева на расстоянии ста метров солдат-пограничников, лежавших за стволами деревьев с ручными пулеметами, готовыми к стрельбе. Пограничники охраняли участок границы, открытый для переброски. Около солдат в напряженных позах застыли сложив лапы, будто сфинксы, две собаки-овчарки. Опытные стражи границы тихо втягивали чуткими ноздрями воздух, чтобы не пропустить запах посторонних людей. Вокруг стояла тишина.

Один из офицеров, начальник разведки пограничного отряда капитан Бойко, вытянул руку вперед и прошептал:

– Метрах в ста отсюда вдоль по руслу речушки начинается финская территория. Дальше через десять километров находится то место, которое вам нужно.

Савельев в форме майора пограничных войск и офицер его отдела капитан Захарченко повернулись к Кранцу, готовому идти на задание, и ко второму человеку в штатском, проводнику, карелу среднего возраста. Андрей очень тихо сказал по-немецки:

– Здесь, Гюнтер, мы прощаемся. Линия государственной границы находится совсем рядом. Проводник проведет тебя вдоль реки и по лесу до того места, где можно отдохнуть, а потом подождать автобус, который ходит в город. Проводник пойдет обратно, а ты знаешь, что нужно делать дальше.

Кранц кивнул. Савельев пожелал удачи и пожал руку агенту и проводнику. Захарченко и Бойко последовали его примеру.

Проводник направился в сторону границы, немец последовал за ним. Через секунду они исчезли в темноте, а спустя пару минут не стало слышно даже их шагов. Группа Савельева еще час безмолвно оставалась на своем месте, вслушиваясь в ночную тишину. Лишь убедившись, что за это время ее не нарушили никакие шумы, крики или выстрелы, Савельев отдал команду возвращаться к машине.

На грунтовой дороге за лесом темнел силуэт студебекера с тентом. Часы показывали четыре часа утра. Капитан Бойко сел в кабину. Остальные пошли к заднему борту кузова. Обе овчарки, которых спустили с длинных поводков, молниеносно запрыгнули под тент.

Савельев уважительно произнес:

– Подготовленные собачки!

Солдаты перемахнули через борт и откинули его, помогая офицерам забраться в кузов. Андрей, усаживаясь, поискал глазами собак, но увидел лишь черные носы, торчавшие из-под лавок. Студебекер загудел мотором и на малой скорости двинулся в сторону пограничной заставы, разбрызгивая грязь и подпрыгивая на ухабах.

В это время Кранц и его проводник-карел шагали в глубь финской территории. В восточной стороне небосвода заметно светлело. Понемногу развиднелось, идти стало легче. Путники то ступали по мелкой речной гальке у самой воды, то выходили на берег повыше, где еще лежал снег. Не было видно наста только на прогалинах, где вершины сосен немного расступались и солнечные лучи прогревали весеннюю землю.

Вдруг проводник, внимательно посматривавший вокруг, резко остановился, приложил палец к губам и показал на одну из прогалинок: метрах в двадцати от них токовал глухарь. Его нельзя было спугнуть, потому что крупная птица мгновенно взлетела бы, громко хлопая крыльями. Этот шум, отдаленно напоминающий ружейные выстрелы, в лесной тишине разносится далеко, и, те, кто, возможно, находился в финском лесу в предутреннюю пору, могли бы понять, что птицу потревожили люди. Оба тихонько попятились назад, спустились к воде и крадучись обошли токующего глухаря. Пару раз им встречались звериные тропы, по которым на водопой привыкли ходить кабаны всем семейством, от мала до велика, лосихи с лосятами-подростками, лоси-великаны, а также мелкое зверье.

После трех часов пути они достигли того места, где речка превратилась в узкий ручеек. Проводник жестом объяснил, что дальше нужно забирать немного вправо. Природа заметно изменилась: вместо хвойных исполинов со всех сторон обступило разнолесье из берез, осин и ольхи, вокруг которых почти не осталось снега. Стало быть, скоро из леса выйдем, подумал Кранц. В самом деле, минут через десять проводник привел к поваленному толстому дереву, рядом с которым обнаружилась умятая куча соломы. Какой, интересно, зверюга отдыхал здесь, подивился немец, но, углядев неподалеку кучи лосиного помета, понял, что в этом месте зимовал сохатый. Проводник присел на солому и пригласил спутника. Они немного подкрепились: хлебнули крепкого кофе с медом и коньяком из фляги, а потом карел заспешил назад. Кранцу оставалось пройти с полкилометра и выйти на дорогу к автобусной остановке.

В полупустом утреннем автобусе на вопрос, куда он едет, Кранц сказал удивленному кондуктору по-фински с сильным немецким акцентом:

– В город. В полицию.

Автобус остановился у дверей городского полицейского участка. Его начальник в чине комиссара, пожилой медлительный финн, слушал рассказ неожиданного визитера на ломаном финском языке без вопросов, подперев ладонью щеку. Потом покачал головой и по-немецки отчетливо произнес:

– Теперь, сынок, расскажи мне все сначала. Толково изложи на немецком. Я хорошо знаю этот язык потому, что еще в ту войну служил в финском егерском батальоне и воевал в составе немецких войск на Восточном фронте, примерно там же, где воевал ты.

Кранц оживился и вновь изложил свою историю. Как был в ленинградском лагере военнопленных, как там произошла массовая драка, после которой всех заключенных рассортировали по другим лагерям. Он попал в карельский город Питкяранта на лесоповал. Познакомился с местными жителями, среди которых были не только карелы, но и финны. Те подсказали, как быстро добраться до Финляндии, где к немцам относятся гораздо лучше, чем в Советском Союзе. Дождался окончания морозов и собрался в дорогу. Охрана в лагере и на участках лесоповала не была жесткой. Поэтому удалось уйти, не поднимая шума. В доказательство своего рассказа он показал лагерные номера, вытравленные хлоркой на солдатской куртке.

– Что же, ты ни одного человека не встретил в лесу, когда переходил границу? – без особого интереса спросил финн.

Кранц отрицательно покачал головой.

Во время долгого рассказа полицейский комиссар размышлял о том, как ему следует поступить дальше. По действующей инструкции надо передать перебежчика в службу безопасности и снять с себя всякую ответственность. Но ему, бывшему боевому егерю, затем участнику шюцкора, распущенного русскими победителями в 1944 году, претила сама мысль о том, чтобы подвергнуть унизительным проверкам этого немецкого солдата. Большой жизненный опыт подсказывал, что солдат – настоящий, с такими «камерадами» он на фронте замерзал в зимних окопах и отбивался от бешеных штыковых атак русских. Нет, ни в коем случае нельзя передавать его в службу безопасности. Вдруг там молодые умники, которые сроду пороху не нюхали, возьмут да и выдадут перебежчика Советам. Потом стыда не оберешься ‒ свои же руки не подадут. Наконец, старый полицейский комиссар нашел, как выйти из положения. Отвезу-ка я парня к его соотечественникам в «Союз ветеранов-егерей». Пусть сами проверяют, добровольно ли он пришел к нам в Суоми или энкавэдэшники помогли. Этот перебежчик нигде не зарегистрирован. Если придется ко двору, помогу оформить на него финские документы, а если нет, то нет. Пусть тогда избавляются, все равно искать некому.

Выслушав Кранца, он встал и без объяснений велел следовать за ним. Служебную машину комиссар водил сам, посадил немца на заднее сидение, сел за руль и гнал двести километров до Хельсинки без остановок. Кранц только головой вертел, разглядывая незнакомую страну. На подъезде к столице остановились где-то у двухэтажного деревянного дома.

Полицейский объяснил:

– В этом доме на первом этаже находится наше общество «Союз ветеранов-егерей», членом которого являюсь и я. В нем работают несколько немцев, твоих соотечественников. Пусть они с тобой разбираются. Расскажи им, откуда ты пришел и зачем. А у меня, сынок, и без тебя дел хватает.

Целый месяц Кранц спокойно прожил в доме, где размещалось общество. В правлении трудились два немецких офицера в отставке. Гюнтеру по некоторым признакам показалось, что оба – из разведки, абвера, который во время войны прочно обосновался в Финляндии. Ночью Кранц спал на раскладной кровати в большом конференц-зале, днем садился за стол и подробно описывал, в каких советских лагерях содержался, кого помнил из числа товарищей по несчастью, на каких объектах кто из них работал в Ленинграде и в Карелии. Особо соотечественников интересовало, приходилось ли бывать в Ленинграде рядом с воинскими частями, прочими военными объектами, рядом с аэродромами, железнодорожными станциями, морскими портами и гидростанциями на реках.

Кормили в общественной столовой по талонам, выданным в обществе. Денег, правда, не давали. Обещали, что скоро появится возможность заработать. По вечерам его отпускали бродить по городу, знакомиться с достопримечательностями финской столицы. Во время прогулок Кранц чувствовал, что за ним приглядывают люди из общества. Поэтому он не мог отправить первое донесение в Центр через тайник. Зато дважды успел побывать на контрольных встречах, то есть в тех обусловленных местах, где его могли видеть представители советской разведки. Хотя вступления в прямой контакт не было, но Кранц оба раза демонстрировал сигнал благополучия, сообщение о том, что он продолжает выполнять задание Центра по плану. Для этого от него требовалось несколько минут идти по улице с засунутыми в карманы ладонями.

Кранц не позволял себе успокоиться: Савельев предупреждал на подготовке, что «егеря» будут долго и старательно проверять его на благонадежность. Однажды старший из немцев, герр Шмидт, полноватый, круглоголовый, энергичный бодрячок лет под шестьдесят, закончив читать очередную пачку листов воспоминаний Кранца, сказал:

– Вот что, друг мой дорогой, ты изъявлял желание продолжить борьбу с Советами…

– Так точно, герр Шмидт! – встав с места, почти выкрикнул Гюнтер.

– Ну не надо так скакать! И орать не надо. Служба у нас тихая, незаметная. И сейчас тебе не придется хватать «шмайссер» и бежать в атаку. Надо будет незаметно переправиться на территорию СССР, встретиться с нашим человеком и обменяться конвертами. Все! Потом скорее назад. Вечером уйдешь отсюда, а следующим вечером вернешься. Готов?

– Так точно, герр Шмидт! – на этот раз негромко ответил Кранц.

Следующей ночью его на рыбацкой лодке переправляли через какой-то неширокий залив.

Когда лодка уткнулась носом в каменистый берег, человек, сидевший на веслах, по-немецки сообщил:

– Это – территория СССР. Выходи! Я буду ждать тебя здесь, когда стемнеет.

Переправщик повернул лодку в обратный путь, а Кранц вышел на берег и осторожно углубился в лес. Прежде чем выйти к дороге, где должна состояться встреча с названным человеком, он тщательно проверил, не ведется ли за ним слежка. Осуществив проверку разными способами, он был уверен, что вокруг него никого нет. Скрываясь за последними деревьями у дороги, он наблюдал за тем, что происходит там, у телеграфного столба номер 10, где должна состояться встреча. Стояла тишина, когда на дороге вдруг появился озирающийся субъект, одетый, как было обусловлено в брезентовый дождевик и синий суконный картуз. Вел он себя нервно: поминутно оглядывался, пригибался, намереваясь рассмотреть, не спрятался ли кто за деревьями…

Кранц быстро пошел ему навстречу. Произнес слова пароля и ждал отзыва от «нервного». Тот, видимо, забыл о необходимости назвать отзыв и сразу вынул из кармана увесистый запечатанный пакет серого цвета. Кранц не торопился вынимать свой пакет, поскольку отзыва не было. Но «нервный» уже протянул за ним руку и торопил русскими словами:

– Давай! Давай!

Кранц уже собирался вновь произнести слова пароля, чтобы тот понял: для опознания нужен отзыв. Но в этот момент из леса, откуда вышел странный тип, как чертики из табакерки, выскочили два десятка солдат в советской форме. Они за «нервным» следили, а не за мной, мелькнуло в голове. Это похоже на провокацию.

Кранца окружили, а «нервный» тем временем, петляя, словно заяц, бросился в лес. Никто его не преследовал. Странное поведение пограничников, им разве только я нужен, размышлял Гюнтер. Его несколько раз крепко ударили в спину и в живот, туго связали за спиной руки и повели по дороге.

Теперь удалось рассмотреть захвативших его солдат. В прохладное весеннее время все шли без шинелей. Гимнастерки на них были настолько поношенные, что казалось, их когда-то снимали с убитых или пленных красноармейцев. Некоторые и подавно оказались старого покроя, тех времен, когда русские носили петлицы. Хотя погоны пришиты на всех. Нет, советские пограничники одеты не так, он это знал точно. На заставе перед выводом на задание многих видел. И вооружены не так – с трехлинейками никто не ходит, у всех автоматы ППШ или карабины.

Шли недолго – через полкилометра возле дороги показалась поляна со стоящим на ней дощатым сараем. Рядом курили два человека, один в форме советского капитана госбезопасности, а второй в черном гражданском костюме. Капитан закричал солдатам по-русски:

– Кого привели? Давайте его быстро сюда, на допрос ко мне!

Кранц не очень хорошо владел русским, но разобрал, что сказал офицер. Тот выглядел странновато: гимнастерка на нем была явно с чужого плеча, на несколько размеров больше, и болталась как на вешалке. Давно не стриженные волосы висели до воротника, на щеках двухдневная щетина. Таких офицеров в Советском Союзе видеть не приходилось.

– Ты – шпион, сволочь? Сознавайся! – заорал офицер, когда перед ним поставили Кранца. Изо рта его пахнуло свежей водкой. Он ударил кулаком в живот, и Кранц упал. Интересно, долго будет продолжаться эта инсценировка, думал он, морщась от боли. Надо терпеть – это проверка, о которой предупреждал Савельев. Но не подавать виду, что он раскусил этих ряженых.

Офицер продолжал орать:

– Ты – шпион! Говори, с каким заданием ты прибыл сюда?

Кранц, поднимаясь на ноги, с иронией подумал: обыскали бы для видимости, прежде чем задавать вопросы.

– Не понимаешь по-русски? У нас есть переводчик.

Человек в гражданском костюме спросил сразу по-немецки:

– С каким заданием тебя прислали в Советский Союз?

Кранц едва сдержал улыбку, подумав: спросили бы для порядка по-фински, ведь я вроде с финской стороны появился.

Переводчик повторил фразу:

– С каким заданием тебя прислали в Советский Союз?

И ударил по лицу, но аккуратно и не сильно.

– Эн уммярря! – выдавил из себя Кранц по-фински, объясняя, что не понимает.

Переводчик повернулся к офицеру и махнул рукой, мол, бесполезно разговаривать. Тот согласился и сказал:

– Надо его расстрелять. Он нам не нужен.

Солдаты схватили Кранца и потащили к стене сарая, а сами выстроились цепью напротив и подняли винтовки. Офицер со злостью в голосе сообщил:

– Ты будешь расстрелян как шпион, думаю, что ты меня понимаешь.

Кранц решил, проверка подходит к концу. Он понимал, что выстрелы должны быть холостые, но тревожный холодок все-таки забрался в душу: мало ли что?

Он стоял связанный, молча, опустив глаза. Стволы винтовок были направлены на него. Грянул залп. Он инстинктивно вздрогнул, но остался на ногах. Пули из винтовок не полетели. Все-таки пугали… Сил хватило на то, чтобы сесть на землю у сарая и смотреть на продолжение событий. Ряженые солдаты и офицер быстро исчезли из виду. Через полчаса подъехала черная машина, из которой вышли двое, Кранц встречал их в Хельсинки среди «егерей».

Они подошли, освободили его от веревок, поставили на ноги и отвели в машину. Старший из них будничным голосом сказал:

– Это была проверка, приятель. Хочешь – обижайся, хочешь – нет. Ты ее прошел, и мы тебя сейчас везем назад в Хельсинки. Если бы не прошел, я бы тебе не позавидовал.

Кранц промолчал, только смачно плюнул в открытое окошко.

Агентурное донесение:

«Ранке – Центру.

Внедрение в общество «Союз ветеранов-егерей» осуществил. Успешно прошел активную проверку на благонадежность. Допущен к работе в полном объеме. Стараюсь выявить готовящиеся антисоветские мероприятия «егерей». Меня назначили ответственным за сбор материальных средств с лиц, поддерживающих общество. Вхожу в контакт с авторитетными представителями деловых и банковских кругов. От банковского дельца Ранжина, русского, бывшего эмигранта-белогвардейца, получил информацию о том, что в его адрес из Ленинграда контрабандным путем через морской порт Хельсинки поступают старинные русские иконы, картины, драгоценности. Жду дальнейших указаний.

Ранке».

Глава 3. «Контрабас»

Савельев прочитал расшифрованное сообщение, присланное агентом Ранке из Хельсинки. Оно было передано через тайник, из которого листочек с цифрами, замаскированный в скомканной пачке сигарет, после появления в обусловленном месте сигнала о закладке тайника, изъял связной из легальной резидентуры МГБ СССР в Финляндии. По каналам связи резидентуры шифровка быстро оказалась в Ленинградском управлении МГБ и легла на стол начальника разведывательного отдела Савельева, который только что получил звание подполковника.

Первое донесение от агента, выведенного на задание за границу, для руководителя является событием волнующим, по накалу эмоций сродни долгожданному письму от любимой. Откинувшись в кресле, сцепив ладони на затылке, Андрей сидел и наслаждался осознанием того факта, что операция по подготовке и заброске на территорию сопредельного государства пленного немецкого солдата Гюнтера Кранца прошла успешно. Значит, учили агента именно тому, что требовалось, снабдили надежной легендой-биографией, выбрали правильный участок для перехода границы и точно просчитали действия финских властей по отношению к немцу-перебежчику. Даже предупредили о возможных жестких способах проверки благонадежности новичка при внедрении в антисоветскую организацию.

Да, можно праздновать успех! Но недолго. Потому что забот появится еще больше. Разведчики-агентурщики шутят: пока нет у тебя закордонного агента-нелегала, не обращай внимания на упреки начальства и спи спокойно, потому что, когда агент появится, спать будет некогда. Савельев прекрасно это понимал.

Реализация информации из первого же донесения потребует долгого и кропотливого расследования. Всего несколько строк: «из Ленинграда контрабандным путем через морской порт Хельсинки поступают старинные русские иконы, картины, драгоценности», ‒ не дадут покоя многим чекистам, пока не будет установлено, каким образом и кем из Ленинграда в Финляндию отправляются предметы старины.

Однако прежде всего необходимо доложить о полученном донесении руководству Управления. В очередной раз можно лишь жалеть об уходе Кубаткина в Москву. С ним все служебные вопросы решались легко и просто. Ему на замену из Москвы прислали генерал-лейтенанта Дмитрия Гавриловича Радимова, работавшего заместителем начальника управления контрразведки МГБ. Сразу появились сложности: трудно попасть на прием, а если попадешь, трудно уйти без разноса. Прошлый доклад Савельева этим и закончился. И то не так, и это не эдак, и вообще, чем вы здесь занимались, так работать нельзя ‒ вот и весь сказ. Андрей был вполне согласен с распространившимся мнением, что новый начальник управления взял курс на обновление кадров, на избавление от начальников подразделений, выдвинутых Кубаткиным.

Андрей, подавляя вздох сожаления, позвонил в приемную, чтобы записаться на доклад, но услышал, что Дмитрий Гаврилович в Москве, вернется из командировки не ранее чем дней через десять. Вместо него все вопросы может решить заместитель. Надо идти к нему, доложить о донесении и о начале работы по пресечению канала контрабанды.

Замначальника управления хорошо знал Савельева, быстро вник в ситуацию и велел действовать, при необходимости привлекая руководство подразделения, которое занимается контрразведывательным обеспечением морского порта Ленинграда.

Савельев собрал совещание сотрудников разведотдела:

– Коллеги! Информирую вас о том, что работа, которую мы недавно провели, дает первые результаты. В частности, пришло сообщение о том, что в Хельсинки из Ленинградского морского порта поступают нелегальным путем предметы русской старины, произведения искусства, драгоценности. Поэтому надо перевернуть вверх дном весь порт, но найти тех лиц, которые причастны к делу о контрабанде.

Один из молодых оперработников, старший лейтенант Дашкевич, удивился:

– Андрей Петрович, как же так? Мы, разведка, вдруг будем заниматься портовым «контрабасом»?

– Для тех, кто не понимает до конца важность вопроса, поясняю. Нам от нашего закордонного источника стало известно о расхищении подлинных сокровищ, народного достояния. Как вы понимаете, это нанесение ущерба государству в особо крупных размерах. То есть наша тема, как ни крути. Вот почему мы, не прибегая пока к помощи других подразделений, и конкретно водного отдела, должны раскрутить до конца эту головоломку. Поднимите свою агентуру и доверенных лиц по данному направлению работы, но результат должен быть как можно скорее. Готов выслушать ваши соображения по сказанному.

После совещания у Савельева остался Захарченко, который представил свой план выявления лиц, причастных к контрабанде в порту:

– Андрей Петрович! Есть у меня агент Волна, Зоя Груман, довольно-таки занятная женщина. Объективно считаю, что ей ведомы все тайны «контрабаса» в морском порту. Вообще-то в народе её зовут Зойка. Муж у нее работает старшим помощником на судне загранзаплыва в БГМП, Балтийском государственном морском пароходстве, хороший трудолюбивый мужик, а жена занята тем, что спускает заработанные им деньги. При этом занимается и собственными делишками: скупает у моряков иностранные шмотки и продает своей клиентуре. Давно бы посадить шалаву за спекуляцию надо, но уж больно много она знает об этом деле. Я сделал её осведомительницей, и она информирует о многом. Только про иконы и картины пока ничего не говорила. Она завсегдатай дорогих ресторанов, часто появляется в «Астории», у нее там деловые встречи проводятся. Вечером побеседую с ней там, прижму и попробую выудить интересующую информацию.

– «Не ходи в «Асторию» – попадешь в историю» ‒ так когда-то говорили про эту гостиницу. Но я рассчитываю, что результат будет хороший. Завтра доложишь, – согласился с планом Савельев.

…Ресторан «Астория» в одноименной гостинице на Исаакиевской площади был примечательным местом. Фешенебельный и дорогой ресторан с первых послевоенных лет засверкал яркими электрическими огнями, натертыми до зеркального блеска медными ручками тяжелых дверей, которые распахивали перед важными гостями монументальные швейцары в униформе, красовался накрахмаленными скатертями на столах и богатым внутренним убранством. У дверей останавливались черные лимузины ЗИС и ЗИМ, из просторных салонов которых выходила шикарная публика, заполнявшая вечером фойе и залы ресторана. «Астория» принадлежала небезызвестному государственному акционерному обществу «Интурист» и имела статус заведения, предназначенного, главным образом, для обслуживания иностранцев. Номера гостиницы прослушивались сотрудниками госбезопасности на случай заселения вражеских шпионов или доморощенных «врагов народа». Ресторан и гостиница считались полуофициальным клубом интернациональной дружбы, закрытым для рядовых советских граждан и доступным для зарубежных гостей, заслуженных артистов и писателей, спекулянтов-фарцовщиков вроде Зойки и криминальных авторитетов.

Захарченко бывал в «Астории» по делам службы, и не раз. Разведчику приходилось под различными легендами встречаться с иностранцами и обслуживающими их ленинградцами. В этот раз, входя, он глазами ответил на сдержанное приветствие дежурившего швейцара, бывшего военного моряка, помогавшего при необходимости сотрудникам госбезопасности. В зале кивнул знакомому официанту, и тот быстро подготовил столик, накрыв не дорогими, но аппетитными закусками. Работа началась. Караулить Зойку пришлось долго, она появилась около девяти вечера в компании мужчины и женщины. Столик для них был уже заказан. Пришлось дождаться, когда она отправится в дамскую комнату носик пудрить, и на обратном пути притормозить в вестибюле для разговора по душам. Плыла дама по ресторану походкой королевы.

Захарченко преградил ей дорогу:

– Привет, Зоя! Всё гуляешь?

Зойка скорчила недовольную гримасу и лениво ответила:

– Гуляю, а что? Имею право. Как у нас БГМП расшифровывается? Бабы гуляют, мужья плавают! Мой – в рейсе. Плавает. А я гуляю! Ха-ха-ха!

– Больно ты, Зоенька, развеселая сегодня. Пойдем-ка в мой кабинет, переговорить надо.

– Вы что придумали? Никуда не пойду. Я занята. За столиком в зале серьезные люди ждут!

– А я, по-твоему, здесь просто так от безделья болтаюсь? Быстро ступай вперед! Объяснишь потом своим людям, что насчет нового товара разговор вела, оттого и задержалась.

Они прошли в небольшое помещение, дверь в которое находилась рядом со швейцарской. Захарченко сразу взял быка за рога:

– Зоя, кто в порту занимается переправкой за границу предметов старины, икон, картин и драгоценностей?

– Откуда я знаю, что вы ко мне привязались? Что знаю, всегда сообщаю!

– Зоенька! Думай, думай. Нужен правильный ответ. Иначе я тебя в отделение милиции на Почтамтскую улицу отвезу. Там в «обезъяннике» ночку посидишь для освежения памяти.

На красивом холеном лице Зойки отразились мучительные переживания: и говорить на заданную тему было страшно, ведь могут и перо в бок воткнуть за болтливость, но и в отделение тащиться ой как не хотелось. Там в «обезьяннике» гопоту всякую собирают, для которой ночью женщину изнасиловать что шоколада поесть. Она понимала, что чекисты – люди решительные, словами не бросаются. Если предупредил, значит, отвезет. Лучше отвечать.

– Ладно. Скажу только то, что слышала. Сама этим не занимаюсь. Короче. Ищите второго радиста Нащекина и механика Жуленича. Но я вам ничего не говорила. Отопрусь от любых вопросов.

– Так бы сразу и вела речь! А то заладила – не знаю, не знаю. Ладно, можешь быть свободна, беги к своим дружкам.

Следующим утром Савельев слушал и оценивал доклад своего оперработника.

– Хорошо! Первый результат есть! Излагай дальше, что удалось узнать.

Захарченко открыл толстый гроссбух, в котором содержалось несколько сотен фамилий работников плавсостава БГМП, и пояснил ситуацию: второй радист Нащекин Рудольф Анатольевич состоит в экипаже судна «Тосно», а третий механик Жуленич Григорий Яковлевич – в экипаже судна «Герой Николай Гастелло».

«Тосно» – новый теплоход польской постройки, ходит на одной из лучших грузовых линий: Ленинград – порт Плимут в Англии – порт Хельсинки. Из Ленинграда в Англию везут удобрения для сельского хозяйства, из Англии в Финляндию отправляют глину, использующуюся для производства мелованной бумаги. В Ленинград судно возвращается незагруженным, в балласте, как обычно говорят моряки.

Другое судно, «Гастелло», наш старый грузовой пароход, до войны называвшийся «Кама», его не пускают далеко в море и отправляют возить картошку из портов Польши в Ленинград, а обратно загружают металлоломом для восстановления польской сталелитейной промышленности.

– Хочу уточнить, Андрей Петрович, кем из этих двоих граждан заниматься будем? – поинтересовался подчиненный.

– Я думаю, надо установить наблюдение за Нащекиным, потому что Жуленич, если и путается с контрабандой, то по мелочевке. В Польшу табак из СССР везут, папиросы, сигареты, еще водку, а оттуда идут дамские чулки, белье да парфюмерия. Наши предметы живописи и древнего искусства в разрушенной после войны стране реализовать сложно, – без раздумий ответил начальник отдела.

Захарченко отправился работать по плану.

Быстро выяснилось, что теплоход «Тосно» находится в рейсе, грузится глиной в Плимуте. Домой вернется не ранее чем через десять суток.

– Наружку за Нащекиным пустим, когда он сойдет на берег в Ленинграде. Глядишь, он к своему «снабженцу» побежит. Тот ему новую партию «досок» даст на реализацию. А мы под белы рученьки и возьмем фигуранта с поличным, – вслух размышлял Савельев.

Он был доволен, что этим вопросом занимается Захарченко. Результаты будут. Сергей Захарченко, один из наиболее подготовленных сотрудников разведывательного отдела, что называется, почувствовал кураж. Получив первые сводки бригады наружного наблюдения, понял, что находится на правильном пути. Нащекина после возвращения в Ленинград из рейса приняли под наблюдение. В сводке сообщалось, что он в один из вечеров встретился в рюмочной на Лиговском проспекте с неким гражданином. Не потребовалось много времени установить, что таковым оказался Сорокин Владимир Иванович, 1911 года рождения, вор-рецидивист по кличке Профессор. Его тоже стали вести.

Профессор и в самом деле имел благообразную профессорскую внешность: аккуратную бородку, дымчатые очки. Хорошо одевался. Делами, однако, занимался неблаговидными. В период блокады находился в Ленинграде и зарабатывал на жизнь тем, что чистил квартиры, оставшиеся без хозяев. На этом и попался: вскрывал квартиры на Тверской улице, неподалеку от Смольного, ведь их хозяева были людьми небедными, многие отправились в эвакуацию. Профессор по тем квартирам шнырял, забирая самые дорогие вещи и драгоценности. С жуликоватыми заведующими продовольственными базами имел договоренность и обменивал краденое на еду. Поэтому не бедствовал, когда рядом умирали голодные ленинградцы. Как-то раз бес попутал: вскрыл квартиру, за которой давно присматривал, прикидывая, уехали хозяева или нет. Показалось, что уехали, но ошибся вор. Хозяин, работник Смольного, долгое время не появлялся дома, жил на казарменном положении. Пришел домой с двумя сослуживцами и нос к носу столкнулся с преступником. Втроем они Профессора скрутили и сдали в милицию. В 1944 году вор получил тюремный срок, но через год вышел на свободу по амнистии. Дружки помогли.

В 1946 году Профессор проходил по агентурно-оперативной разработке «Скорпионы» о коррупции в органах власти Ленинграда. Но только в качестве свидетеля, обвинения ему не предъявлялись за отсутствием состава преступления. На некоторое время он исчез из поля зрения правоохранительных органов, предположительно уезжал из города. Но, оказывается, появился снова и пришел на встречу с контрабандистом Нащекиным.

– Андрей Петрович, – начал очередной доклад Захарченко, – присматриваем не только за Нащекиным, но и за Профессором. Нащекин, кстати, укатил с женой в Гагры отдохнуть на недельку перед новым рейсом. На Кавказе сейчас бархатный сезон, отдых больших денег требует. Значит, они у него имеются. Профессор в Ленинграде топчется. Воровские дела свои организует. Он пребывает в контакте с людьми из банды Прохора, то есть Прохорова, уголовника с большим прошлым. За бандой числится недавнее ограбление продовольственного склада на улице Салова. Двоих участников этого дела милиция захватила, следователи с ними работают, но те божатся, что склад брали сами, Прохор, мол, не участвовал. Следаки по моей просьбе выяснили, каким боком к ним имеет отношение Профессор. Урки в один голос назвали Профессора фраером и бездельником. Общается лично с Прохором. Мне шепнули, что Профессор от Прохора получает наколки на квартиры, которые брать можно.

Савельев поморщился:

– Ты недолго пообщался с уголовным розыском, но уже сменил нормальную речь на бандитскую феню. Изволь выражаться четким оперативным языком.

– Есть! Я понял. Извините. Имеется у меня интересное наблюдение. Прохоров и его дружки – люди нешибко грамотные по вопросам культуры. Не обучены, как надо отличать старинную икону от новодела или картину старого мастера от репродукции. То есть они попросту не могут навести Профессора на антиквариат. Я побывал у него дома со следователем прокуратуры, производившим негласный обыск. Там тоже почти нет предметов старины. Стало быть, если Нащекина иконами и прочим добром снабжает Профессор, то берет он их где-то на стороне. Это – первое. Второе. У Профессора хорошая трехкомнатная квартира на Лиговском проспекте. Это на одного! Получена официально через горисполком в 1946 году. Подчеркиваю, что в 1945 году он вышел из заключения. В городе после войны сложился огромный дефицит жилья. Кто-то, видать, Профессору поспособствовал из числа людей, власть предержащих.

– Ты внимательнее пересмотри дело агентурно-оперативной разработки «Скорпионы». Его как раз в 1946 году реализовывали, и там были замешаны люди, занимавшиеся аферами с городским жилищным фондом. Может, и найдешь зацепку. А пока надо усилить наблюдение за нашими контрабандистами, чутьё мне подсказывает, что скоро события по этому вопросу закрутятся быстро. Сухогруз «Тосно» готовится уйти в загранрейс. Нащекин приедет с Кавказа, на него кто-нибудь должен выйти с предметами контрабанды. Тогда все ниточки у нас свяжутся.

Наблюдение показало, что Нащекин вернулся с женой в Ленинград и срочно побежал в известную рюмочную на Лиговском проспекте, где вновь встретился с Профессором. Встреча прошла быстро: Нащекин выпил рюмку коньяка, перебросился несколькими фразами со своим визави и ушел по делам. Профессор явно никуда не торопился, выпил водки с пивом, закусил традиционными для рюмочных бутербродами с килькой, покурил и лишь потом покинул питейное заведение.

– Они очень мало времени провели вместе и наверняка договорились только о времени и месте встречи, на которой Нащекин получит контрабандный товар, – задумчиво предположил Савельев.

– Но у Профессора пока товара нет! – с запальчивостью спорщика откликнулся Захарченко.

Савельев молча смотрел на подчиненного, не собираясь перебивать. В его голове уже сложилась комбинация, и он взвешивал её в ходе беседы. Когда-то именно так вел себя учитель Савельева опытный чекист Юрий Николаевич Лукьянов.

– Правильно говоришь, пока товара нет. И не должно быть. Профессор хитер, как старый лис. Зачем ему компромат? Он возьмет товар в руки только для того, чтобы тут же передать его Нащекину. Сегодня вечером нам наружка и доложит, у кого он примет товар. А ты готовься идти по следам обоих фигурантов, чтобы взять их с поличным в момент передачи вещей. Обязательно взять именно обоих в этот момент, обязательно, понимаешь? Нащекин от нас никуда не денется, его можно было бы и на судне задержать с контрабандным грузом. Но, если Профессор скроется с места встречи, его потом сложно будет раскрутить на вопрос, у кого он берет товар. У тебя всё готово для задержания обоих?

– Так точно!

– Тогда успехов тебе!

Стоял поздний октябрьский вечер. Ленинградская погода по сезону не радовала – моросил противный холодный дождь. Зябкость и сырость ощущались даже в салоне служебной автомашины, где сидели Захарченко и его товарищи из группы захвата. Машина стояла во дворе дома на улице Гапсальской, из ее покрытых каплями дождя окон была видна проходная Ленинградского грузового порта. Машина, аккуратно укрытая за домом, не просматривалась с проезжей части, в её салоне царила тишина, лишь негромко шипела и пощелкивала портативная радиостанция. Сергей Захарченко с оттенком гордости за свое оперативное чутье ожидал развития событий. Дело в том, что он изначально предполагал устроить засаду именно здесь, неподалеку от порта. Сегодня его предположение оправдалось. Нащекин недавно прошел через проходную на территорию порта, где у своего причала стоял в ожидании выхода в море теплоход «Тосно». Бригада, которая вела Профессора, только что информировала, что тот получил на бульваре Профсоюзов сумку из рук незнакомца и едет с ней на 28-м трамвае от площади Труда в сторону грузового порта. Там он будет через полчаса, то есть в половине одиннадцатого вечера.

– Внимание! – скомандовал Захарченко. – Смотрите, на улице вновь появился Нащекин. Он вышел из дверей проходной и направился в сторону Двинской.

Появилась машина бригады наружного наблюдения, её старший сообщил, что трамвай, в котором находится Профессор, подъезжает к Двинской улице. Через пять минут будет на остановке, к которой уже идет Нащекин.

Захарченко днем успел потренировать товарищей, чтобы захват контрабандистов прошел без осечек. Сейчас они, не замечая холодного дождя, рассредоточились по местам.

Трамвай с железным грохотом тормозил перед остановкой. В слабо освещенном салоне просматривались около десятка силуэтов сидевших пассажиров. На остановке в вагон вошел человек среднего возраста, элегантно одетый в плащ и шляпу, явно иностранного происхождения. Именно так выглядел второй радист Нащекин. За ним с хохотом и шумом ввалилась компания подвыпивших молодых людей. Пожилая кондукторша, не довольная их поведением, прикрикнула, чтобы те не шумели и убрали бутылку с вином. Мол, не в забегаловку пришли! Приятели пьяно отмахнулись от нее и с разговорами остались стоять на задней площадке. Нащекин прошел по салону и сел на свободное место рядом с благообразным мужчиной в дымчатых очках. Почти незаметным движением взял сумку из рук соседа и собрался вставать, чтобы выйти на следующей остановке.

В тот самый момент обстановка в салоне трамвая резко изменилась. Гулявшей компании будто и не было. С криком «Всем оставаться на своих местах!» молодые люди с задней площадки подскочили к пассажирам с сумкой и мгновенно скрутили их. Сумка лежала на коленях у Нащекина. Трамвай экстренно остановился посреди улицы и распахнул переднюю дверь, в которую буквально влетели несколько человек, в числе которых были представители милиции. Капитан милиции подошел к оторопевшим от неожиданных событий пассажирам, Нащекину и Профессору, и сухим служебным тоном сообщил:

– Граждане, вы задержаны! Прошу выйти из трамвая и предъявить документы!

Вслед за милицией, чекистами и задержанными сошли два пассажира, мужчина и женщина, которых пригласили быть свидетелями при задержании. Возле трамвая на улице стояли несколько служебных машин. В них погрузились все вышедшие из салона, и машины быстро уехали. Следом тронулся полупустой трамвай. Кондукторша долго смотрела в окно на машины и удивленно качала головой.

Утром Савельев внимательно выслушал доклад Захарченко о задержании контрабандистов.

– Как они вели себя после задержания? – поинтересовался Андрей.

– Нащекин чуть не плакал. Визжал, что он ни в чем не виноват, сумка не его, случайно взял её в руки, потому что она мешала ему сесть на сиденье. Профессор, наоборот, вел себя очень спокойно, но тоже отрицал, что сумка принадлежит ему. Мол, бесхозная вещь, стояла себе под сиденьем в трамвае. Ясность в ситуацию внесли свидетели, которые оказались толковыми и внимательными людьми. Они дали показания, что Профессор садился в трамвай с сумкой в руках и держал её во время пути на коленях. Нащекин вошел в трамвай с пустыми руками, это свидетели тоже зафиксировали. На них произвело большое впечатление содержимое сумки: четыре старинные иконы, две акварели известного мастера и золотые женские украшения: браслет, броши и кольца с драгоценными камнями. Кстати, милиция успела определить, что ряд этих предметов находятся в розыске как похищенные из квартир ленинградцев. Нащекин сник, когда понял, в какую историю попал, обещал написать чистосердечное признание. Профессор больше не произнес ни слова.

– Какие документы у этих граждан были на руках?

– Нащекин предъявил удостоверение работника БГМП, члена экипажа судна загранплавания, а также паспорт моряка с пропиской на теплоходе «Тосно». Документы подлинные. А Профессор неожиданно прокололся: у него из кармана изъяли паспорт на имя Аркадия Семеновича Табаринова. Паспорт оказался поддельным, так что на него уже можно давить. Тюремный срок за использование поддельного паспорта ему обеспечен.

– Что известно о человеке, который ему передал сумку с ворованным антиквариатом?

– Руководитель бригады наружного наблюдения сообщил, что этот человек вышел из автомобиля «Победа», мгновенно отдал сумку Профессору, который его ждал на тротуаре бульвара Профсоюзов, и исчез в арке, за которой оказался проходной двор, ведущий на Красную улицу. Там наружка его потеряла. Правда, номер «Победы» у них есть. Но я еще не успел сегодня ознакомиться со сводкой наружного наблюдения.

– Ну что же, зато я успел её прочитать. Судя по номеру, автомашина «Победа» является служебной и приписана к гаражу Смольного. Она закреплена за инспектором обкома партии Малининым Александром Васильевичем.

– Вот это совпадение!

– Что ты имеешь в виду?

– Андрей Петрович, не было возможности сообщить, что я внимательно пересмотрел все документы по разработке «Скорпионы». Мы знаем, что Профессор по нему проходил. Там ссылка на один документ имеется. Интересный документ. Почему-то его оставили без внимания. Это ходатайство того самого Сорокина Владимира Ивановича, которого мы для краткости зовем Профессором, на получение жилплощади. Ходатайство завизировано работником Смольного Малининым Александром Васильевичем.

Савельев задумался.

– Значит, они давно знакомы. Надо получить от Профессора письменное признание, что эту самую сумку с иконами, картинами и драгоценностями он получил именно от Малинина.

Допросы задержанных вел Захарченко. Савельев решил не передавать их пока следователям, поскольку дело двигалось споро и ему было понятно, что результата осталось ждать недолго. Реализация информации о контрабанде из Ленинграда в Хельсинки, полученная от агента Ранке, будет полностью результатом работы разведывательного отдела.

Андрей пришел в помещение для допросов во внутренней тюрьме, где Захарченко задавал вопросы Профессору. После двух дней, проведенных в камере, тот уже потерял присущий ему лоск, о котором тщательно заботился, выходя на улицы Ленинграда. Дымчатые очки, расческу, поясной ремень и шнурки от полуботинок у него отобрали в соответствии с инструкцией о содержании заключенных. Рыжая щетина на щеках, нечесаная шевелюра, болтающиеся на ногах, не завязанные туфли превратили Профессора в заурядного тюремного сидельца.

– Сорокин! – без предисловий включился в допрос Савельев, – от кого ты получил сумку с антиквариатом?

– О чем речь, гражданин начальник? Невдомек мне, – с усмешкой откликнулся вор.

– Твой подельник Нащекин написал признательное показание, где сообщил, что ценности для нелегального вывоза за границу СССР он получал именно от тебя.

Профессор презрительно сплюнул на пол.

– Еще раз плюнешь, я тебя, Сорокин, заставлю взять тряпку и вымыть это помещение, чтобы вел себя аккуратнее. А пока слушай дальше! На данный момент над тобой висят две статьи: использование фальшивых документов и участие в контрабандной деятельности. Срок за эти делишки для тебя будет не слишком велик. Но вещи из твоей сумки – краденные из квартир ленинградцев. Ты по этой статье уже был осужден. Вторично попавшись, получишь много. Зачем тебе брать на себя чужие грехи? Сообщи, кто тебе передал предметы живописи и драгоценности, облегчишь положение.

Профессор с деланым возмущением вздохнул и без слов отвернулся, но плеваться не стал, помня о предупреждении чекиста.

Савельев пошел к выходу, отдав Захарченко распоряжение:

– Ты покажи ему небо в алмазах! Пусть он вспомнит и то, что было, и то, чего не было…

В следующий раз Савельев спустился в помещение для допросов после телефонного звонка Захарченко, который пригласил его ознакомиться с признательными показаниями подследственного.

Профессор выглядел плоховато. Один глаз заплыл от фиолетового синяка, на губах и в бороде темнела запекшаяся кровь, одной рукой он часто потирал бок, который, видимо, болел.

Захарченко отдал начальнику в руки протоколы допроса, подписанные подследственным. В глаза бросилась нужная фраза:

«Иконы, картины и золотые украшения в сумке мне передал мой знакомый Малинин Александр Васильевич, с которым мы заранее договорились, что указанные вещи нужно реализовать за границей, привлекая моряка загранплавания БГМП Рудольфа Нащекина, чтобы потом разделить между собой вырученные деньги».

– Ну вот, Сорокин, всё правильно написал. Давно бы так! А то у нас с тобой получается, что только битиё определяет сознание.

– Да, гражданин начальник, намалевал я то, что ты хотел. Только напрасно радуешься. Ничего ты с тем человечком не сделаешь, потому что он высоко летает. А ты себе только неприятности наживешь.

Савельев машинально хмыкнул «Угу!» и пошел с протоколами в свой кабинет.

Глава 4. Куда подул ветер?

В последние дни осени 1948 года Савельев готовил документы по реализации дела о контрабанде произведений искусства и драгоценностей из Ленинграда в Хельсинки. Началом этой оперативной разработки послужило донесение закордонного агента разведывательного отдела Ранке о том, что в соседнюю Финляндию на морских судах незаконно идут большие ценности из Советского Союза. Савельев и оперативный состав его отдела установили в Ленинграде личности контрабандистов и канал поступления в морской порт старинных икон, картин и золотых украшений.

Стало известно, что сбыт товара за границу организовал работник обкома партии Малинин, который собрал обширную коллекцию раритетных вещей в годы блокады, когда у голодающих ленинградцев за хлеб можно было выменять значительные ценности. Частично эти ценности добывались вором-домушником по кличке Профессор, грабившим квартиры, владельцы которых отправились в эвакуацию или умерли от голода и болезней. Информировал Профессора о местонахождении нужных квартир тот же Малинин, с которым вор расплачивался награбленным товаром. В Ленинградском морском порту товар становился контрабандой. Непосредственные исполнители контрабандной аферы Профессор и моряк загранплавания Нащекин были взяты с поличным, арестованы и находились под следствием.

Малинина до поры, до времени не трогали, пока Савельев собирал неопровержимые улики незаконной деятельности этого чиновника-махинатора. Наконец все нужные документы были собраны. Объемистая папка легла на полку служебного сейфа, и Савельев впервые за долгие недели смог в конце рабочего дня с хорошим настроением пойти домой.

Открыв ключом дверь квартиры, он услышал смех и басовитый голос Игоря Гончарова. Андрей удивился – был будний день, а не выходной, когда курсантов отпускают в увольнение. Странно, какими судьбами парня в неурочное время занесло сюда?

Пока он раздевался в прихожей, в коридоре показался Игорь, одетый не в военную форму, а в домашний костюм. Парень командным голосом весело отрапортовал:

– Здравия желаю, Андрей Петрович!

– Здорово, здорово, товарищ курсант! Ты что это в будний день объявился? В самоволку сбежал?

– Обижаете, Андрей Петрович! Старшекурснику и выпускнику нет резона по самоволкам бегать. Служба давно наладилась. Командование и так отпускает…

– За какие такие заслуги выпускника сегодня, среди недели, отпустили домой?

– После учений отпустили. У нас три дня проводились общевойсковые учения в полях за Красным Селом. Со стрельбами из стрелкового оружия и приданных артиллерийских орудий. Вымокли, намерзлись, грязюку намесили, но все учебные задачи решили. Между прочим, Андрей Петрович, я на этих учениях курсантским взводом командовал. Мне же недавно младшего сержанта присвоили.

– Поздравляю с продвижением по службе! И что же твои подчиненные на учениях делали?

Из кухни в коридор вышла Вера, поцеловала мужа в щеку и позвала ужинать.

По случаю раннего прихода Андрея домой все собрались в просторной столовой. На столе стояло блюдо, дымящееся картофельной запеканкой с мясным фаршем под румяной корочкой, поблескивала вазочка, наполненная сметаной, рядом на тарелке золотились жареные кабачки, нарезанные кружочками, а к ним подали острый томатный соус с хреном, «горлодёр», как его именовали домашние. Мария Ивановна задержалась на кухне у плиты и пришла в комнату, когда все сидели за столом. Павлик и Витя расправлялись со своими кусочками запеканки в тарелках, Андрей и Игорь продолжали начатый разговор, Вера внимательно осматривала стол: все ли приборы разложены на местах, те ли тарелки она поставила. Мария Ивановна под общий одобрительный шум внесла блюдо с горячими пирожками.

– Ну и ну, Мариванна, как вы всё успеваете? – удивленно воскликнул Андрей.

– А как же можно иначе? Чтобы нашего солдатика без домашних пирожков оставить, никогда у меня такого не случалось, – с улыбкой ответила баба Маша.

– С картошечкой? – потирая руки, осведомился Игорь.

– С нею, родимой! Начистила и отварила много, и для пирожков, и для запеканки хватило.

Вера, вопросительно глядя на мужа, достала из буфета графин с крепкой сливовой наливкой, которую они сами приготовили в конце лета. Андрей утвердительно качнул головой и налил себе стопку из тяжелого стекла. Ужин изначально задался!

За столом Игорь продолжил рассказ:

– Наш второй курс, а это целый учебный батальон, сначала рыл окопы для обороны от наступающего «противника», потом после прибытия артиллерийской батареи пошел в наступление. Представляете, три полковых пушки рядом с моим взводом огонь вели. Холостыми, правда… Но мы под их прикрытием пошли в наступление и захватили указанную командованием высоту. По итогам практического занятия по тактике боевых действий внутренних войск мне поставили отличную оценку. После окончания учения оружие и технику повезли в Ленинград, сдавать в арсенал. Меня назначили в группу сопровождения. Всю матчасть выгрузили по местам, сдали. Группу сопровождения из числа курсантов-ленинградцев отпустили домой. Завтра утром надо вернуться в училище.

– Понял тебя, Игорь. Значит, в бою заслужил увольнение? Молодец! Когда будет выпуск из школы? – поинтересовался Андрей.

– Осталось полгода. В июне 1949 года получу лейтенантские погоны.

– Куда тебя направят после выпуска?

– Разные могут быть направления. Могут в органы милиции направить, в том числе на следственную работу, могут по линии политотделов МВД распределить, а могут и во внутренние войска отправить.

– Ты для себя что решил?

– Я думаю пойти по строевой линии и выпускаться командиром взвода во внутренние войска.

– Ну что же, определился правильно! Начинай службу по командной линии, потянешь лямку, а потом надумаешь, где продолжать дальше. Может, и вместе служить доведется, так?

– Так точно!

Ночью Андрей, слушая ровное дыхание Веры, прижавшейся к его плечу, обдумывал детали завтрашнего доклада начальнику управления. Вроде бы у него на руках имелись все козыри, он был уверен в хорошем результате своего доклада. Но, имея представление о характере генерала Радимова, следовало ожидать всяких сюрпризов.

Утром на службе вновь внимательно прочитал все материалы дела, уложил его в портфель для секретных документов и направился к начальнику управления. Спускаясь по лестнице в приемную, повторил основные положения доклада. Однако дело приняло неожиданный оборот.

– Дмитрий Гаврилович, представляю вам документы по разработке группы лиц, осуществлявших контрабандным путем вывоз предметов искусства и материальных ценностей из Ленинграда в морской порт Хельсинки в Финляндии для дальнейшего их сбыта за границей.

Радимов, не проронив ни слова, взялся читать документы в папке, с резкостью переворачивая один лист за другим. Савельев почувствовал, что настроение руководителя портилось по мере ознакомления с подборкой. Наконец он недовольно отодвинул картонную папку с документами, поднял сердитые глаза и ледяным голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил:

– Откуда все это взялось? С чего началась ваша разработка?

– Из Хельсинки поступило донесение от нашего агента Ранке, содержавшее сведения о контрабанде.

– Почему ваш агент не представляет сведения об обстановке в сопредельной стране, где скрывается много врагов Советского Союза?

– Агент Ранке представляет различные сведения, в том числе и о деятельности враждебных организаций.

– Так значит, вы лично решили вести разведку в собственной стране? Сунули нос туда, куда вас никто не просил! Вопросами, которые поднимаете вы, у нас занимаются контрразведывательные подразделения, и в отличие от вас занимаются хорошо, профессионально, – повысил голос генерал.

– Из Советского Союза за границу бесконтрольно уходили значительные материальные ценности. Это нанесение вреда государству в особо крупных размерах. И мой долг как чекиста…

– Ваш долг чекиста – четко выполнять определенные вам функциональные задачи, а не заниматься художественной самодеятельностью. Безграмотно к тому же заниматься! Каким образом у вас получилось, что по оговору какого-то уголовника-рецидивиста, выбитому на допросе с применением силы, вы взяли в разработку работника обкома партии?

– Данный работник был и прежде знаком с уголовником, это установленный факт, зафиксированный в оперативной разработке «Скорпионы» за 1946 год. К тому же бригада наружного наблюдения выявила машину «Победу», которой пользуется указанный сотрудник Смольного.

– Всё в вашей подборке, подполковник, шито белыми нитками. Его машиной мог воспользоваться кто угодно, шофер, например. А роспись на документе 1946 года ничего не доказывает. Таких справок ответственным работникам приходится подписывать десятки. Идите! И заберите отсюда эту филькину грамоту! – генерал ткнул пальцем в папку с документами.

– Есть, товарищ генерал! – по-уставному ответил Савельев, взял документы и, поскрипывая сапогами, быстро пошел на выход из кабинета.

У себя за столом он дал волю чувствам. Выругался вслух, что за ним редко замечали окружающие, достал пачку папирос «Казбек», которую держал для курящих товарищей. Подошел к окну и закурил, обдумывая положение. Долго размышлять не пришлось. По телефону к себе вызвал заместитель начальника управления, который начал с места в карьер:

– Что ты натворил на докладе у генерала, Савельев?

Андрей только пожал плечами в ответ.

– Ну вот, пожимаешь плечами. Хорош начальник отдела, ничего не скажешь! Между прочим, начальник управления приказал назначить комиссию для разбора твоей профессиональной деятельности. Такие вещи хреново кончаются, понимаешь?

– Так точно, понимаю. Разрешите идти?

– Иди и думай, что будет дальше.

Савельев сам прекрасно понимал, о чем следует думать. В чем необходимо немедля разобраться. Вновь открыл папку, которая стала источником неожиданного скандала, и начал читать лист за листом. Удивленно хмыкнул, когда поймал себя на интересной мысли. Ведь, по крайней мере, на трех документах стояла виза генерала Радимова. Тогда у начальника управления не возникло никаких сомнений в правильных действиях начальника разведывательного отдела. Почему же они возникли теперь, когда работа подошла к логическому завершению? Посмотрел на даты рядом с подписями генерала. Они относились к концу лета и началу осени. Тогда в деле не было и намека на то, что следы приведут в Смольный. Только поздней осенью появились подозрения по отношению Малинина. Не с тем ли связано неудовлетворение Радимова работой Савельева, что он не хотел бы допустить подозрений в адрес обкомовского работника? Нет, отрицательно качнул головой Андрей, опровергая собственное предположение, у генерала отсутствовал пиетет перед авторитетом обкома партии. Дело «Скорпионы» было реализовано в 1946 году, когда Радимов уже работал в Ленинграде. По делу проходили многие руководящие работники, в том числе из Смольного. Никаких сомнений у генерала тогда это не вызывало.

Вспомнилась фраза Профессора на допросе, мол, наживете себе неприятностей, если тронете Малинина. Выходит, вор-рецидивист более проницателен, чем он, чекист, прошедший войну? Нет, такого быть не может!

Почему же сейчас дело приняло подобный оборот? Не туда подул ветер? Вот это скорее всего! Тот объем информации, которым владел Андрей, не давал ему возможности найти точный ответ на поставленный вопрос. Надо с кем-то посоветоваться. Но с кем?

В задумчивости Савельев пришел домой.

После ужина, который прошел за какими-то малозначительными разговорами, Андрей и Вера остались одни. Вдруг жена озабоченно спросила тихим голосом:

– Андрюша, я случайно узнала, что сегодня генерал потребовал у начальника отдела кадров твое личное дело, зачем оно ему понадобилось?

Быстро Радимов за рычаги схватился, подумал Андрей, а вслух с грустью пошутил:

– Наверное, решил посчитать, каким количеством боевых орденов награжден твой муж.

Вера качнула головой, не принимая шутку:

– Андрей, я говорю вполне серьезно! Что это может означать, ты сам объяснить можешь?

– Ладно, Вера, без шуток так без шуток. У меня такое впечатление, что результаты работы завели меня на какое-то минное поле. Я сегодня был на докладе у генерала. Если отбросить подробности, то генерал открыто обвинил меня в некомпетентности и назначил официальную проверку по мою душу. Вот для чего, я полагаю, ему потребовалось моё личное дело.

– Куда же ты вляпался, прости уж за прямоту?

– Да в том-то и дело, что сам пытаюсь найти ответ на этот вопрос, но не могу.

– Надо с кем-нибудь посоветоваться…

– Мудрая ты у меня женщина, Вера. Правильно говоришь, надо посоветоваться. Вот только с кем? Вопрос без ответа! Народ у нас в управлении сейчас подобрался молодой, даже руководители подразделений недавно в органах служат. С Васей Зайцевым можно было бы покумекать над этим ребусом, из довоенных кадров только мы с ним остались. Но его отправили на переподготовку. С заместителями начальника управления разговора не получится, потому что мое разведывательное направление замыкается непосредственно на Радимова. Можно было бы Кубаткина Петра Николаевича по старой памяти разыскать да поговорить…

– Андрей, недавно через отдел кадров проходило сообщение, что его сняли с должности руководителя разведки МГБ и отправили из Москвы с понижением.

– Да, я слышал об этом. Его перевели в Куйбышев. Поэтому Петру Николаевичу сейчас вряд ли покажется своевременным мой звонок. Остается один человек – Судоплатов. Он оставил мне свой прямой телефон для звонка в случае крайней необходимости. Пожалуй, именно сейчас такая необходимость появилась. Завтра позвоню Павлу Анатольевичу.

Следующим утром, после десяти часов, когда в Москве начинали работу все руководящие органы, в том числе центральный аппарат МГБ, Савельев пошел в специальный кабинет оперативной связи органов госбезопасности. Так называемая связь ВЧ, то есть закрытая система телефонной связи, использующая высокие частоты, была создана в 1930-е годы для нужд органов ОГПУ. Впоследствии ей стали пользоваться также высшие гражданские и военные чины. Во время Великой Отечественной войны связь ВЧ служила для соединения с командованием фронтов и армий. После войны аппараты ВЧ были установлены в центральных и территориальных управлениях МГБ, высших партийных и правительственных учреждениях Москвы, республиканских, краевых и областных центрах СССР, а также в советских посольствах в социалистических странах.

Стены в кабинете связи ВЧ были покрыты звуконепроницаемыми материалами. Плотно закрыв за собой дверь, Андрей занял место перед столиком, где стоял телефонный аппарат белого цвета с латунным гербом Советского Союза, прикрепленным в центре наборного диска. Когда соединение состоялось, он услышал в трубке знакомый голос, немного измененный бульканьем зашифровывающей аппаратуры:

– Судоплатов у аппарата!

– Павел Анатольевич, здравия желаю! Из Ленинграда вам звонит подполковник госбезопасности Савельев.

– Здравствуй, Савельев! Легок на помине: на днях твою персону вспоминал. Давно тебя не видел и не слышал. Но чувствую, раз звонишь, то столкнулся с какими-то проблемами. Давай докладывай по существу!

Андрей сжато изложил суть своего вопроса и замолчал, ожидая решения Судоплатова.

Павел Анатольевич ответил почти сразу:

– Сейчас я тебе направлю вызов. Приедешь в Москву, ты мне по другому делу потребовался. Разведотделы в областях по оперативной линии мне по-прежнему подчиняются. Так что имею полное право поручить тебе новое задание. Заодно разберусь с твоей проблемой. Собирайся! Ночным поездом выезжай, чтобы завтра в начале рабочего дня был у меня. Все понял?

– Так точно!

– Действуй!

В середине дня Савельева вызвали в секретариат и вручили командировочное предписание на выезд в Москву в распоряжение генерал-лейтенанта П.А. Судоплатова. В половине двенадцатого ночи он стоял на перроне Московского вокзала около мягкого пассажирского вагона курьерского поезда «Красная стрела», обнимая Веру. Жена с тревогой на лице внимательно слушала инструкции мужа:

– Звонить тебе на службу в управление не буду. Домой тоже не буду. Говорят, генерал топал ногами, когда узнал, что меня вызывают в министерство. Вдруг еще прослушку телефона организует. С него станется. Я ведь у него теперь во враги записан. Всю важную информацию при необходимости буду передавать через твою подругу Татьяну Николаевну, хирурга. Ты с ней завтра обязательно повстречайся и поясни вкратце, что да как. Ей можно доверять, она хорошая и надежная женщина. Не подведет. А вообще будь готова к тому, что в Ленинграде не появлюсь долго. Мы с Судоплатовым давно знакомы, его решения в отношении меня известны. Но если он будет переводить меня из Ленинграда, непременно выдвину условие, чтобы тебя перевели к месту службы мужа.

Вера в ответ грустно качала головой, а после объявления диктора об отправлении поезда крепко обняла и расцеловала мужа, оставив на щеках влажные следы от слез.

В дороге Андрею не спалось. Он тихонько вышел из купе, чтобы не будить похрапывавшего соседа, и встал у окна в коридоре. Под энергичный перестук колес вглядывался в густую тьму, сомкнувшуюся вокруг летящего на всех парах поезда. Изредка темноту прорезали огни железнодорожных станций и каких-то городков. Мелькнули освещенный перрон и вокзальная вывеска «Станция Веребье».

Память воскресила порядком забытые события конца 1941 года, связанные со здешними местами: вылет с партизанской базы на самолете, посадка на заснеженном военном аэродроме рядом с этой станцией, неожиданная встреча с Тоней в уютном натопленном деревенском доме. Поистине мгновения счастья! А потом всё круто изменилось. Весной 42-го Тоню убил фашистский летчик, где-то недалеко от Веребья, на прифронтовой дороге перед станцией Бурга. Она и похоронена в этих местах. Мозг занозой зацепила мысль о том, что он за прошедшие годы не нашел случая прийти на могилу дорогого ему человека. Нелегкая служба, вереница каждодневных дел, забота о новой семье – оправдания сами собой, как спасительная соломка, укладывались в голове. Но Андрей корил себя, прекрасно осознавая непростительность того, что ему пришлось откладывать самое важное в жизни на потом, на когда-нибудь…

От тяжких раздумий отвлекла большая станция Бологое, где «Красная стрела» делала остановку. Яркий свет фонарей, вид снующих по перрону людей с чемоданами и тюками, громкий электрический голос, объявивший стоянку поезда тридцать минут, разогнали монотонность ночной поездки. Да, полпути до Москвы осталось, здесь надо проветриться и размять ноги решил Андрей. Накинул на плечи шинель и ступил на перрон.

– Смотрите не опоздайте к отправлению, товарищ подполковник, – заботливо предупредил проводник, стоявший у двери вагона.

Савельев кивнул и огляделся. Из соседнего вагона решительно вышли двое солидных пассажиров в драповых пальто и каракулевых шапках-«пирожках». Люди это были явно командированные, многоопытные, знавшие, где, что надо делать. Их путь лежал к освещенной двери с манящей вывеской «Буфет», который на станции работал круглосуточно. Андрей проследовал за драповыми пальто. За дверью было тепло и светло. Массивная буфетчица в чистом белом фартуке, надетом поверх деревенского шушуна, и кружевном накрахмаленном кокошнике, приколотом к простенькому платку на голове, уже расторопно отсчитывала сдачу ночным посетителям. Те понесли к ближайшему столику графинчик с коньяком, рюмки и бутерброды с красной икрой на блюдце. На столике рядом с прилавком пыхтел, закипая, медный самовар.

– Мне рюмку коньяку и такой же бутерброд, будьте добры! – откликнулся Савельев на вопросительный взгляд буфетчицы.

Командированные уже обсуждали производственные вопросы, когда он подошел к столику у окна. Выпитый двумя глотками коньяк приятно обжег нутро, а потом разлился мягкой волной. Свежий белый хлеб со сливочным маслом и щедрым слоем прозрачных кетовых икринок стал именно той закуской, которую следовало отведать в дороге среди ночи.

– Теперь пора вздремнуть, – прошептал Андрей, раздеваясь в своем купе.

…Утром, в начале рабочего дня, он, тщательно выбритый и в меру пахнущий популярным среди офицеров одеколоном «Шипр», вошел в приемную Судоплатова. Капитан госбезопасности, дежурный помощник генерала, осведомленный о приезде подполковника из Ленинграда, предложил Андрею сесть и немного подождать.

– Павел Анатольевич только что предупредил по телефону, что приедет через полчаса, – вежливо сообщил он.

Савельев сел на стул и приготовился ждать сколько потребуется, однако Судоплатов появился довольно скоро.

Генерал был в штатском. На его коренастой фигуре гармонично смотрелось расстегнутое светло-коричневое габардиновое пальто со шляпой в тон, коричневый костюм в полоску и белая рубашка с галстуком. Он кивком головы приветствовал Савельева, прошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Андрей с удивлением взглянул на помощника, но тот успокаивающе поднял ладонь и вполголоса произнес:

– Сейчас позвонит, попросит чаю и пригласит вас.

Помощник прекрасно знал привычки патрона. События развивались в полном соответствии с его предсказанием.

Вскоре Андрей сидел за большим столом для совещаний в кабинете напротив генерала, а между ними дышали паром два стакана чая в серебряных подстаканниках, дольки лимона в розетке их дополняли. Судоплатов откровенно разглядывал подчиненного и улыбался.

– Семь лет прошло как встречались. Но изменился мало. Возмужал, раздобрел слегка, это явление понятное, ведь четвертый десяток тебе идет, не мальчишка уже! Но взгляд тот же! С блеском, что мне нравится! – начал разговор генерал.

– Сперва-наперво предисловие. Не знаю, успеваете вы у себя на местах за нашими переменами в центре? Мы порой и сами путаемся. В общем, так! Решением ЦК партии и правительства создана спецслужба разведки и диверсий при министре госбезопасности СССР. Я назначен её начальником, генерал-майор Эйтингон – моим заместителем. Новый министр Абакумов утвердил штатное расписание службы. Среди прочих задач, поставленных перед нами, важное место занимает борьба с разгулом бандитизма в Прибалтике и Западной Украине. Подбираю себе опытных оперативников, способных самостоятельно решать вопросы на местах. Скажу прямо, тебе хочу предложить работу по Эстонии. Работать придется негласно, под прикрытием. Думаю, что тебе это направление знакомо и по военному периоду, и по службе в послевоенное время. Как ты на это смотришь?

– Павел Анатольевич, я согласен начать работу хоть сейчас. Но хотелось бы узнать круг вопросов, которые придется решать в новой должности.

– Хорошо, что согласен. Не сомневался в твоем решении. Ну а круг вопросов тебе очертят во время подготовки к командировке. Понятно? Ты чай-то пей, не то остынет. Я тебе тем временем дам пояснения по той ситуации, в которую ты попал в Ленинграде.

Андрей сделал глоток и поднял глаза на собеседника, приготовившись выслушать причину того, что вынудило его срочно мчаться в столицу и реально опасаться ареста.

– Я сейчас по дороге сюда заехал на Старую площадь, в Центральный Комитет партии. Переговорил со своим хорошим знакомым, весьма осведомленным товарищем. Он подтвердил все предположения, которые были сделаны мною после твоего вчерашнего сообщения.

Судоплатов ненадолго замолчал, как бы взвешивая свои слова. Потом продолжил:

– У меня есть правило полностью доверять людям, с которыми я работаю и которым ставлю сложнейшие задачи, связанные с риском для жизни. Поэтому говорю с тобой предельно откровенно. Но добавлю, информация сия предназначена сугубо для тебя. Похорони её в себе тут же, ибо ни одна душа не должно знать о том, что я сообщу.

Савельев, не сводя глаз с генерала, утвердительно кивнул, подтвердив, что понимает собственную ответственность.

Судоплатов поднял указательный палец вверх и негромко сообщил:

– В верхах созрело недовольство деятельностью нынешнего ленинградского руководства. Дескать, зарвались товарищи, утратили скромность, ставят свои интересы выше партийных. Можешь представить, что такие обвинения очень серьезны. И они отнюдь не голословны. В Ленинграде недавно работала полномочная комиссия министерства финансов, члены которой копали довольно глубоко и накопали много фактов, компрометирующих людей, занимающих самые высокие посты в обкоме и облисполкоме Ленинграда. Расследование возглавляет лично Маленков, который этим летом вновь занял пост секретаря ЦК КПСС. В Центральном Комитете готовится постановление Политбюро, осуждающее деятельность ленинградского руководства. Кстати, под раздачу может попасть и твой бывший руководитель Кубаткин, который по должности много знает о том, что происходило в Смольном в период, когда он возглавлял Ленинградское управление. Не случайно Абакумов снял его с высокого поста и отправил начальником управления в Куйбышев. Это явное свидетельство того, что Петр Николаевич уже попал в опалу.

Андрей, пораженный услышанным, недоверчиво покачал головой.

– Да, Савельев, хочешь, удивляйся, хочешь, нет, но события развиваются именно таким путем, – со вздохом проговорил Судоплатов и повел разговор дальше.

– Нынешний твой руководитель Радимов – калач тертый, быстро смекнул, куда дует ветер. По служебному положению он пользуется информацией на месте и получает её по своим каналам из Москвы. Дабы не оказаться замешанным в процесс по осуждению ленинградского руководства, он принимает меры, стараясь отмежеваться от тех, кто попал под подозрение. Естественно, собирает на них собственные компрометирующие материалы. Среди таковых оказалось заявление некоего работника Смольного Малинина, который раскрывает факты неблаговидных действий собственного начальства. То есть этот фрукт Малинин фактически написал донос. Сам ли решил так поступить или надоумил его кто-то, сейчас неважно. В случае чего, Радимов всегда может воспользоваться этим заявлением и доказать, что и он не отсиживался в сторонке, а держал руку на пульсе и контролировал ситуацию.

Хлебнув остывшего чая, Судоплатов встал и прошелся по кабинету. Затем возвратился к столу и продолжил:

– Теперь мы подошли к твоей роли в этом деле. Во время знакомства с твоими документами, обвиняющими того самого Малинина в контрабанде, Радимову пришла идея сделать тебя козлом отпущения. Мол, ты намеренно решил скомпрометировать честнейшего человека, который сигнализирует органам о грехах своего начальства. По результатам твоей служебной деятельности назначено расследование, которое, по моему мнению, приведет к обвинению тебя не только в некомпетентности, но и в том, что, будучи заодно с теми лицами, которые находятся под подозрением, лил воду на их мельницу. Когда начнут бить по головам, под удар подставят и тебя. Дескать, мы в управлении тоже выявили своего врага и честно заявляем об этом. Тебя принесут в жертву, зато в управлении никого больше не тронут. Вот так я думаю о ситуации, в которую ты вляпался, сам того не желая.

Савельев горько усмехнулся, вспомнив, что именно так позавчера сказала ему жена.

– Что же мне теперь делать?

– В твоем положении сейчас ничего не придумаешь. Единственный выход – уйти из своего управления, из подчинения Радимову. Не по нутру ты ему.

– Это точно! В прошлом году дважды моё представление на присвоение подполковника возвращал в кадры.

– Сочувствую. Поэтому мы обговорили твое назначение ко мне в службу. Документы на перевод подготовим быстро. В Ленинград тебе возвращаться не придется, потому что сразу начнется твоя подготовка к работе в Эстонии.

– Павел Анатольевич, моя жена – старший лейтенант госбезопасности, служит в отделе кадров нашего управления. В моё отсутствие под удар может попасть она. Её тоже нельзя оставлять в Ленинграде.

– Поня-я-ятно, – в задумчивости протянул генерал. – Что же, в таком случае переговорю с начальником управления кадров министерства. Думаю, мы её тоже переведем в Москву. Все-таки я тебя на нелегальную работу отправляю. По нашим правилам нужно обеспечить тебе надежные тылы.

Часть вторая

Эстонские джунгли

(1949-1950 годы в Прибалтике)

Глава 5. Возвращение Иоганна Куриса

Савельев гнал служебную «Победу» по асфальту шоссе Москва‒Ленинград. Судоплатов дал три дня отпуска перед выводом на задание. Андрея не отпускала гнетущая мысль о том, что за семь лет, прошедшие после гибели первой жены, ему ни разу не довелось побывать на могиле Тони. Пришлось прямо объяснить генералу, что творилось на душе после всплывших воспоминаний при виде станции Веребье. Было удивительно, но Павел Анатольевич внимательно выслушал довольно сумбурный рассказ и без раздумий разрешил уехать в отпуск по личным делам, несмотря на то что сроки начала операции в Эстонии поджимали.

Пятьсот километров по гладкому покрытию пролетели быстро. Дальше пришлось поворачивать с шоссе направо, в сторону поселка Окуловка, путь к которому оставлял желать лучшего. Нужно было ехать очень осторожно, чтобы на ухабах и рытвинах грунтовки не угробить ходовую часть городской легковушки.

Новые сослуживцы Савельева предусмотрительно созвонились с чекистами из Новгорода, и в провожатые Андрею руководство выделило молодого местного оперуполномоченного Сельцова, который ждал в райцентре. Место встречи разыскивать долго не пришлось: на просторной площади поселка высилось внушительное здание бывшей церкви с разобранной колокольней. Еще до войны этот дом из красного кирпича превратили в тюрьму НКВД. Там же размещалось местное отделение госбезопасности.

Савельев поставил свою «Победу» рядом на стоянке, и к нему вышел молодой человек, одетый в потертую кожаную куртку, форменные брюки с сапогами и шапку с кокардой. Это и был Федор Сельцов собственной персоной, который, не тратя времени даром, повел Андрея к стоявшему недалеко студебеккеру. Весело улыбаясь, молодой человек похлопал по дверце кабины и заявил:

– Этот зверь везде пройдет!

Сам сел за руль, Андрей расположился на сиденье рядом, и мощная машина ходко пошла в сторону Веребья.

– Здесь сотня километров по дороге. Часа за два одолеем и к вечеру будем на месте, – пояснил Сельцов.

В начале пути немного поговорили о том, о сем, а потом Савельев, утомленный долгим перегоном от Москвы задремал в теплой кабине под монотонный гул мотора и качку на разбитом проселке, будто в море на волнах. Сельцов разбудил его почти у цели:

– Андрей Петрович, подъезжаем! Проехали указатель на деревню Оксочи, впереди Веребье.

Первым делом подъехали к двухэтажному деревянному дому с вывеской «Веребьинский сельсовет». Чекистов встретил председатель – крепкий мужчина средних лет в военной форме без знаков различия, с орденом Красной Звезды на груди и пустым рукавом гимнастерки. Правой руки у председателя-фронтовика не было.

Выслушав слова Андрея о цели приезда, он сказал:

– Я знаю про военное кладбище на горе у речки Веребушки. Могилы там изрядно подзаросли, памятники большей частью обветшали. Приезжали как-то родственники одного из умерших в госпитале летчиков, те свою прибрали. Завтра выделю вам совхозного плотника с инструментом и пиломатериалом, он вам пирамидку на могиле подправит. Сделаем как надо, товарищи!

Переночевали на жестких скамьях в комнате для приезжих при сельсовете, а утром «студебеккер» доставил их в нужное место. Плотник послужил проводником. У камней фундамента бывшего госпиталя, он пояснил, что обветшавшее здание недавно разобрали на бревна. По тропинке поднялись на пригорок. Андрей разыскал среди проросших побегов кустарника и молодой ольхи две могилы с краю. Пирамидки на них почти обрушились, надписи химическим карандашом давно исчезли, но он помнил, что первым был похоронен шофер Гришин, а следующей была Тоня, погибшая одновременно с ним. Вместе с Сельцовым они расчистили топорами от деревьев и кустов маленькое кладбище и подправили могильные холмики. Плотник смастерил две новые пирамидки и установил их. Савельев привинтил изготовленную в Москве эмалевую фотографию жены.

Спутники деликатно спустились вниз, оставив Андрея одного. Он грустно смотрел на памятник и мысленно говорил Тоне о своей жизни. Она в ответ улыбалась с довоенной фотографии.

Как зачастую бывает, когда возвращаешься с кладбища, где покоятся родные люди, в настроении наступают перемены, чувствуется умиротворение, успокоенность, будто там, у могил, души ушедших освобождают от суеты и забот. Так и у Савельева настроение заметно улучшилось, он шел к машине в каком-то просветлении, с чувством, будто вернул давний долг.

Обратная дорога в Москву показалась ему легче и быстрее, чем путь туда. Еще до полуночи он вышел из «Победы» возле дома, где проводилась подготовка, и доложил руководителю о возвращении из краткосрочного отпуска по семейным обстоятельствам. В ответ услышал, что завтра военным самолетом его перебросят в Эстонию, на аэродром недалеко от Таллина. Пора начинать операцию.

…Через сутки молчаливый проводник-эстонец привез в пустовавший одноэтажный дом в городке Выру фельдшера-ветеринара Иоганна Куриса, латыша по национальности.

Упав в одежде на широкую заправленную хозяйскую кровать, Андрей лежал с открытыми глазами. Мелькнула мысль, что бывшие хозяева дома, наверное, и умерли на этой кровати не так давно. Подумалось об этом совершенно равнодушно, без какого-либо внимания к моральному аспекту события. Он снова на задании, вновь на войне, где о таких пустяках не думают.

Ему припомнился занятный рассказ приятеля-фронтовика. В последние дни войны, в мае 45-го, тот в сопровождении двух автоматчиков вошел в немецкий дом в маленьком городке недалеко от Берлина. Осмотрелись и поняли, что попали в больничный морг: в помещении на столах лежали мертвые люди. Видимо, они стали жертвами обстрела или бомбардировки, их принесли сюда с городских улиц. Все были в верхней одежде, с лицами, накрытыми кусками рогожи. Один из сопровождавших автоматчиков с крестьянской практичностью подошел к ближайшему столу, вслух заметив, что трупы лежали на новеньких спальных мешках. Все трое аккуратно выдернули спальники из-под тел тех, кому уже ничего в жизни не понадобится, и, довольные приобретением, вернулись в расположение своей воинской части. Приятель привез трофейный спальник домой и брал его всякий раз, когда отправлялся на рыбалку. Жена, узнав об истории этого трофея, брезгливо плюнула, заявила, что никогда не будет им пользоваться. Однако выстирала, просушила и убрала вместе домашними зимними одеялами. Зачем отказываться от нужной в быту вещи, если после войны ничего нельзя было купить?

Далее размышления Савельева продолжились в ином направлении. Ну вот, он снова – Иоганн Курис. Именно так решили руководители его подготовки к выводу на задание. Андрей засомневался в правильности решения, ведь Курис срочно убрался из Пскова в связи с казнью на территории школы абвера в Печках гестаповца Циммеля и исчезновением служебных документов из его сейфа. Иначе можно было попасть под подозрение во время гестаповской проверки инцидента.

Однако доводы «за» оказались убедительными. Оккупанты в Пскове будто и не ведали о работе Куриса в Печках. Попавшие в руки сотрудников смерша архивы псковского гестапо свидетельствовали о том, что исчезновение гауптштурмфюрера Циммеля немцы связали только с деятельностью партизан, которые отомстили ему за казни местного населения в городе. Иного объяснения не возникало, не сам же он сдался с документами? Личность Иоганна Куриса никаким образом не просматривалась в расследованиях, проведенных в гестапо. Деятельность школы абвера в них почти не раскрывалась, потому что люди адмирала Канариса строго оберегали собственные тайны. Начальник школы подполковник Гемприх был снят с должности «за утерю бдительности» и отозван в Кёнигсберг, где находилось командование абвера, давал показания в гестапо, после чего был понижен в звании и направлен на Восточный фронт, дальнейшие следы его терялись. О своем ветеринаре Курисе, нанятом для ухода за лошадьми на конюшне, Гемприх счёл за лучшее нигде не упоминать. Молчала и его жена. Между тем во время расследования всплыла тема любовной связи Циммеля и фрау Гемприх. Этот факт разгласил один из офицеров школы, явный недоброжелатель своего командира.

Гемприху даже попытались приписать убийство эсэсовца на почве ревности. Но доказательств такому обвинению не нашлось. Дело исчезновения Циммеля замяли, так как оно бросало тень на германских офицеров. К тому же вскоре началось наступление Ленинградского фронта, Красная Армия всё ближе подходила к Пскову, обстановка не способствовала тщательному расследованию. Когда после освобождения города в поле зрения советских следственных органов попали документы оккупационных властей Пскова, ветеринар Курис в них значился как житель города, только и всего. Откуда он приехал и куда намеревался ехать после его освобождения от фашистской оккупации, документы не сообщали.

На основании изученных данных руководство разведки МГБ приняло решение внедрить Савельева в эстонское националистическое подполье под прежней легендой – в качестве ветеринара Иоганна Куриса. При необходимости он легко мог объяснить, что во время наступления Красной Армии в 1944 году вместе с отступающими немецкими войсками отправился в Латвию, где постарался скрыться в сельской местности под прикрытием поддельных советских документов. Однако в Латвии, где в столице республики городе Риге дислоцировался штаб Прибалтийского военного округа, установился жесткий контрразведывательный режим, поддерживавшийся не только территориальными органами МГБ республики, но и многочисленными подразделениями военной контрразведки. По легенде, Курис смекнул, что его могут задержать и вычислить как замаскировавшегося антисоветчика, и уехал от греха подальше в соседнюю Эстонию, где обстановка была спокойнее.

В инструкциях Центра для разведчика ставилась первоочередная задача установить контакт с отрядом «лесных братьев» под командованием бывшего школьного учителя Рихарда Саалисте. Как и другие бандформирования, отряд насчитывал не более полутора десятка бойцов, но их командир выделялся среди остальных определенной разумностью и отсутствием звериной жестокости по отношению к тем, против кого воевал: советским военным, чекистам, работникам новой республиканской администрации и таким эстонским крестьянам, которые по призыву властей брались за обработку пустующих земель. Чекисты знали, что связным этого отряда служил владелец лесного хутора Айвар Мери. К нему Курис и направился, как только обустроился на новом месте.

По узкой дороге, вьющейся среди деревьев, он на купленной по случаю телеге с лошадью подъехал к постройкам добротного крестьянского хозяйства. До города от него было километров десять по безлюдной местности. В голове мелькнула мысль: «Самые бандитские дебри! Здесь кричи не кричи, никто не услышит. Не удивлюсь, ежели и сами «лесные братья» собственные схроны устроили поблизости». Привязав лошадь к дереву, пошел в хозяйский дом, краем глаза заметив женщину, чистившую курицу возле сарая на другом конце хутора.

– Tere! – поздоровался он по-эстонски, войдя в дом из гладко оструганного бруса. Эстонский язык он упорно учил на подготовке. Научился говорить и понимать на слух.

Ответа не последовало. В доме стояла тишина. Но вот скрипнула кровать за стенкой, послышались чьи-то шаги. В дверном проеме показалась нечесаная голова с заспанными глазами. Видимо, это и был хозяин. Выглядел он лет на пятьдесят. Одет обыкновенно: крестьянин как крестьянин.

– Чего надо? – грубовато спросил он и, заложив руки за спину, прошел в центр просторной комнаты.

Демонстрирует свое положение, подумал Андрей.

– Меня зовут Иоганн Курис. Я – ветеринар. Произвожу по крестьянским хозяйствам прививки от коровьего бешенства.

Чтобы не быть голословным, он подстраховался и до приезда сюда сделал коровам прививки в паре других хозяйств недалеко от города.

– Что-то я тебя здесь раньше не видел…

– Я не из здешних мест. Недавно приехал.

– Заметно, что не наш. Откуда?

– Из Латвии.

– Так вот почему говоришь с акцентом. Ну пойдем посмотрим, какой ты ветеринар.

Хозяин внимательно наблюдал за тем, как гость подошел к телеге, открыл потертый медицинский саквояж, перебрал в нем пузырьки и пошел с инструментами в коровник. В стойлах стояли с десяток дойных коров, которых в хозяйстве держали отдельно от молодняка. Пока ветеринар делал прививки, хозяин расспрашивал о том, зарегистрирован ли он в районном отделе здравоохранения, где он работал раньше, сколько ему здесь платят, часто ли проверяет милиция по месту жительства.

Савельев сначала отвечал спокойно, по существу, однако чем больше собеседник требовал от него подробностей, тем менее охотно давал ответы. Наконец он закончил работу и сложил саквояж. Вслед за хозяином пошел к выходу из коровника, но, когда тот повернулся спиной и стал открывать широкую дощатую дверь, неожиданно сзади дернул за руку, левой рукой болевым приемом задрал подбородок и приставил к горлу длинный хирургический нож. Хозяин испуганно захрипел, а стоявший за спиной ветеринар зло прошептал в ухо:

– Тебе чего надо? Что ты вынюхиваешь? А если я не регистрировался, побежишь и сдашь меня Советам? Я тебя предупреждаю: будешь совать нос в мои дела, нос отрежу вместе с любопытной головой!

Хозяин запричитал:

– Что ты, что ты? Отпусти!

Савельев ослабил хватку, хозяин вырвался из зажима и привалился спиной к двери, сдерживая одышку. Андрей посмотрел на него тяжелым взглядом и угрожающе спросил:

– Ты что, для НКВД собираешь информацию?

Хозяин в негодовании замахал руками:

– Нет, с чего ты взял?

– Больно уж похоже на то. Я таких типов видел у себя в Латвии, потому и убрался оттуда, что любопытных развелось много!

Хозяин помолчал, а потом тихо проговорил:

– Горазд ты ножом махать! Ладно, пошли в дом, обсудим дела.

Они возвратились в дом. Хозяин сказал, что его зовут Айвар и на этом хуторе он живет с рождения. Андрей прошел к умывальнику помыть руки. Оттуда было видно, что хозяйка стояла возле плиты и помешивала половником содержимое большущей кастрюли. Судя по аппетитному запаху, она готовила куриную похлебку. Зачем так много еды, задался вопросом чекист, ведь они с Айваром живут на хуторе вдвоем. Не иначе как гостей вечером ждут. Десяток человек не меньше за стол посадят. Это что же, весь отряд «лесных братьев» на хутор пожалует? Ладно, посмотрим, как события пойдут дальше.

Хозяин пригласил Савельева за стол, куда поставил бутыль самогона и пару стаканов. Крикнул жене, чтобы принесла закуски. Та вскоре появилась: неопределенного возраста, рослая, широкая в кости женщина с лицом, будто вырубленным из камня. Айвар её не представил, она и сама явно не стремилась к общению. Молча, не поднимая глаз, принесла сковороду с картошкой, куски жареной рыбы на тарелке и соленые огурцы в глиняной миске. Подумав, вынула из буфета кувшин с квасом. Накрыла стол и быстро удалилась.

– Давайте, господин ветеринар, выпьем за знакомство! – мирно и уважительно предложил хозяин.

Андрей кивнул, и мужчины махом проглотили по стакану крепкого бимбера, как в этих местах называли самогон. Захрустели огурцами, поддевая на вилки куски рыбы и картошку. Вскоре повторили еще по стакану, и хозяин заговорил, как бы оправдываясь:

– Я ведь почему интересоваться стал. В наших местах уже две депортации провели. НКВД выселяет людей сотнями. Некоторые районы совсем обезлюдели. А тут вы приехали, вот и полюбопытствовал…

– А нечего любопытствовать! Посмотрю я, как тут у вас. Если Советы жить не дадут, так и уеду куда подальше. Коров да лошадей везде лечить надо.

После этого собеседники замолчали.

Савельев знал, что в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 29 января 1949 года «О выселении с территории Литвы, Латвии и Эстонии кулаков с семьями, семей бандитов и националистов, находящихся на нелегальном положении, убитых при вооруженных столкновениях и осужденных, легализованных бандитов, продолжающих вести вражескую работу, и их семей, а также семей репрессированных пособников бандитов» в этих местах прошла вторая волна депортации. При участии подразделений внутренних войск организованным порядком в северные районы России, в Казахстан, на Дальний Восток из Прибалтики вывозились целые семьи местных жителей, заподозренных в антисоветской деятельности.

Считая, что все задачи на сегодняшнюю встречу с тайным связником «лесных братьев» Айваром Мери решены, он встал и, не прощаясь, пошел на выход. Перед дверью обернулся и негромко бросил:

– Засиделся я тут. Буду нужен, зови…

Хозяин выглядел расстроенным. Обиделся, подумал Андрей, это хорошо: быстрее расскажет обо мне своим бандитам. Если на самом деле жена Айвара готовит еду для них, то они вечером будут здесь, а мне надо ждать дома незваных гостей этой же ночью.

Так и случилось. Под утро чуткий слух Савельева уловил тихие шорохи у своей двери. Он притворился, будто спокойно спит, ни о чем не подозревая. Через минуту чьи-то руки рывком сбросили его с кровати. Упав на пол, он получил удар сапогом в живот. Над самым ухом по-русски прозвучали слова:

– Товарищ капитан! Вот тот самый негодяй, который приехал к нам в район для установления связей с партизанами и организации диверсий.

Проверку начали, язви их в душу, про себя ругнулся Андрей, морщась от боли. Бандиты изображали из себя чекистов. В доме же темно, не видно, кто вошел и скрутил его. Но невдомек, видно, бандитам, что запашок немытых тел и лесной грязи их выдает. Наши-то в баню ходят регулярно, от них так отвратительно пахнуть не будет. Ишь ты, сами себя они не бандитами, а по-благородному партизанами величают.

А тот же голос ‒ видимо, в банде лишь один человек говорил по-русски ‒ продолжал угрожать под топот сапог:

– Я понял! Мы его здесь задушим, а потом убийство свалим на «лесных братьев».

На шею Савельеву попытались набросить веревку. Не произнося ни слова, ни по-эстонски, ни по-русски, он извернулся, резко ударил ногой ближайшего бандита, вскочил и щучкой бросился в окно. От сильного толчка настежь распахнулась рама, зазвенели стекла, один из осколков порезал Андрею лицо. Удар напрягшегося мышцами тела о влажную землю был не сильным, но чувствительным. К тому же на него тут же набросились те, кто поджидал за дверью у дома. Ударили тяжелым по голове, и сознание померкло.

Очнулся в телеге связанный по рукам и ногам, с холщовым мешком на голове. Трудно было сообразить, давно ли его везли и куда. Не понятно, ночь ли стояла, день ли наступил – через плотную ткань мешка свет не просматривался. Наконец телега остановилась. Сразу несколько рук подняли его на ноги, а чей-то скрипучий голос рядом произнес:

– Зачем вы ему связали руки и ноги?

– Больно уж он шустрый…

– Ладно! Развяжите и ведите на допрос, – распорядился «скрипучий».

Андрея развязали и с мешком на голове повели в помещение. Внутри мешок с головы стянули, и он, щурясь от света, понял, что находится внутри дощатого сарая. Рядом стояли люди, вооруженные немецкими «шмайссерами» и советскими автоматами ППШ. На стуле в немецком офицерском кителе сидел человек, который заговорил тем самым скрипучим голосом:

– Ну-ка покажись, храбрец! Мне сказали, что ты от энкавэдэшников пытался бежать. Похвально!

Савельев угрюмо молчал, ожидая, о чем будут расспрашивать.

– Знаешь, кто я? – поинтересовался «скрипучий».

– Нет, – коротко отозвался Андрей.

Далее прозвучала гордая фраза:

– Я командую партизанами всей округи! Люди зовут меня Рихард.

Андрей оставил эти слова без ответа, лишь переминался на затекших от веревок ногах.

– Ну и что ты молчишь? Оружием владеешь?

– Да.

– Ко мне в отряд вступить хочешь?

– Нет.

«Скрипучий» коротко рассмеялся:

– То «да», то «нет». Неразговорчивый ты какой-то, Курис. Почему за нашу свободу воевать не желаешь?

– Я не воин, я – врач. Лечу животных, деньги на жизнь себе зарабатываю. Это моя жизнь. Никому не служу, ни Советам, ни партизанам…

«Скрипучий» Рихард покачал головой, с сомнением выслушав пленника. Достал сигарету, закурил и выпустил дым колечками. Поднял глаза на Андрея и сказал:

– Не получится так. У нас с Советами война идет, а на войне ты либо за нас, либо за них. Сидеть между двумя стульями никому не удавалось. Я не стану спорить, не каждый человек вынесет тяготы такой жизни, какую избрали я и мои бойцы. Поэтому мы не всех зовем с собой в лес. Многие эстонцы нам помогают и живут в своих городах и селах. Это наше подполье, которое активно поддерживает партизан. От них мы получаем медикаменты, пишущие машинки, бумагу для газет и листовок, советские деньги, которые тратим на нужды отряда. Наши люди работают в советских учреждениях, без их помощи мы были бы слепы и глухи. Думаю, ты понимаешь, что, занимаясь своим ветеринарным делом, ты тоже должен оказывать нам помощь. Не помогая нам, ты будешь работать на Советы и станешь врагом. А на каждого врага у нас найдется своя веревка. Понял?

Андрей посмотрел на него исподлобья. Подумал и, пожимая плечами, медленно ответил:

– Как не понять! Либо я выполняю твои задания, либо меня повесят. Выбор невелик. А что же мне надо сделать?

– Хмм… Ну вот, деловой разговор пошел. Будешь ездить на вызовы по разным хозяйствам, внимательно смотри и запоминай, где стоят военные гарнизоны и отделы НКВД. Нарисуешь карту и отдашь мне. Это будет первое задание. Но учти, помогаешь нам не только ты, у нас имеются другие надежные люди. Они проверят твой доклад, и плохо тебе придется, если будешь врать.

Андрей лишь коротко кивнул в знак согласия, в очередной раз не удостоив собеседника ответом. Рихард опять хмыкнул и сообщил:

– Сейчас тебя отвезут поближе к городу. Дальше и сам доберешься. Мои люди починили тебе окно, которое ты разбил, удирая от энкавэдэшников, и присмотрели за домом, чтобы посторонние не лазили, пока ты отсутствовал. Хотя, должен заметить, у нас в Эстонии воровства нет. Можешь на дороге чемодан оставить, прийти через сутки, никто к нему не прикоснется.

Рихард встал, показывая, что разговор окончен, кивнул одному из своих помощников, и тот вновь надел на голову Андрею холщовый мешок. Кто-то взял за руку и повел к телеге.

Вслед прозвучал скрипучий голос:

– Не сердись, ветеринар, у нас такой порядок. Пока не пройдешь проверку, не должен знать, как тебя везли и куда тебя привезли. И нам будет спокойнее, и тебе.

Было далеко за полдень, когда Савельев оказался дома в Выру. Никаких следов ночного происшествия не заметил: «лесные братья» аккуратно прибрали следы нападения. Налил полстакана водки, выпил и закусил куском хлеба с луковицей. Потом завалился на кровать и заставил себя уснуть, стремясь привести в порядок нервы, натянутые от напряжения первой схватки с бандитами.

Задание Центра по установлению контакта с отрядом «лесных братьев» Рихарда Саалисте сегодня выполнено. Никуда от него эти «братцы» не денутся, до тех пор пока наши не выкурят их из лисьих нор, спрятанных по лесам. Через «свой» отряд он сумеет выйти и на другие банды, действующие в республике. Таким образом, действия подразделений МГБ и внутренних войск по нейтрализации бандформирований эстонских националистов будут заметно активизированы.

Но было бы неправильным считать, что один из наиболее опытных сотрудников спецслужбы разведки и диверсий генерал-лейтенанта Судоплатова в стан бандитов отправлен лишь на выполнение такой миссии. Для подполковника Савельева это слишком просто. Генерал поставил ему более сложную задачу, о сути которой даже в Москве почти никто не знал.

Как-то в период подготовки он приехал на конспиративную квартиру, где жил Савельев. Поинтересовавшись, как идут дела, Павел Анатольевич пригласил Андрея прогуляться в березовой роще неподалеку.

– Вот что я хочу тебе сказать, Андрей Петрович. Вскрыть и приступить к ликвидации бандитского подполья в Эстонии – дело сложное и опасное. Не каждому под силу, но у тебя получится. Однако для тебя есть и важнее дело.

Андрей вопросительно взглянул на руководителя.

– Да, – продолжил Судоплатов, – хочу проинформировать, что советской агентурой в Англии добыты документы, свидетельствующие о планах британской разведки Интеллидженс Сервис по разработке операции, целью которой стала подготовка и заброска в республики Прибалтики и социалистической Польши диверсионных отрядов, созданных под видом формирований повстанцев национально-освободительного движения. Работу по организации вооруженного восстания поручили Гарри Бэнксу, возглавлявшему резидентуру в Хельсинки с двадцатых годов и пребывавшему в должности директора Северного департамента Интеллидженс Сервис в Европе. В сферу его ответственности входит и Прибалтика. Твоя задача – найти и обезвредить англичан и их агентов в лесных бандах, прячущихся в лесах Эстонии. Они назвали операцию «Джунгли». А тебе предстоит прочесать эти эстонские джунгли.

От Судоплатова Андрей узнал, что английская разведка уже забросила своих людей в Латвию и Эстонию, используя быстроходные катера, которые высаживали людей на берег. При этом операция была организована таким образом, что в случае провала любая шумиха в мировой прессе или конфликт по дипломатической линии не бросали бы тень на Лондон. Специально для этого в Западной Германии учредили полугосударственную общественную организацию, задачей которой для прикрытия являлась защита западногерманских рыбаков от произвола советских морских пограничников. Так можно было объяснить нахождение быстроходных катеров вблизи границы СССР на Балтийском море. Экипажи катеров набиралась из немцев, чтобы в случае провала не создавать повода для обвинения Великобритании. Командовать катерами поручили германскому морскому офицеру, бывшему командиру гитлеровской флотилии скоростных катеров на Балтике. С катеров для уменьшения веса и увеличения скорости хода сняли торпедные аппараты и пушки. Они нумеровались как обычные рыбацкие лодки.

Центру было известно, что высадка английских разведчиков на прибалтийское побережье прошла успешно. Все ушли в леса и начали работу по организации вооруженного восстания против советской власти. Савельеву предстояло им противодействовать.

После возвращения в городок с лесной базы он заметил за собой наблюдение. Это было вполне объяснимо: бандиты хотели удостовериться, что ветеринар не помчался в ближайший отдел МГБ сообщить о произошедшем, а продолжает жить прежней жизнью. Андрей выявлял тайных наблюдателей, когда ходил по улицам и когда отправлялся по вызову в крестьянские хозяйства. В напряжении прошло не менее двух недель. Наконец он понял, что слежку сняли, несколько раз проверил, чтобы убедиться в правильности своего предположения. Лишь после этого подал условный сигнал о необходимости встречи с представителем Центра. На доске объявлений у дома, где размещалась почта, появилось объявление, написанное карандашом от руки: «В период с 4 по 10 мая 1949 года проводятся профилактические прививки домашним животным. Обращаться по адресу…»

В местной аптеке Савельев был постоянным клиентом: заказывал и покупал лекарства, которые были нужны для работы. В назначенный вечер он открыл дверь в аптеку, не привлекая внимания к себе со стороны случайных наблюдателей. Как правило, ветеринар проводил у прилавков не менее получаса, а порой и дольше. В этот раз Андрей не стал подниматься в зал, где работали провизоры и кассир, а быстро прошел под лестницу и нырнул в темноту за неприметную дверь. Закрыл ее за собой на щеколду и включил неяркий свет. В помещении ждал человек, который встал и обнял Андрея. Центр направил на встречу опытного чекиста подполковника Михневича, который участвовал в подготовке Савельева перед выводом на задание.

Зная о том, что времени немного, Андрей быстро рассказал о событиях, которые произошли с ним в Эстонии, и о том, как он установил контакт с «лесными братьями». Потом спросил:

– Как мне рисовать карту с изображением наших частей внутренних войск и органов МГБ, чтобы пройти их проверочное задание?

– Что увидишь, то и рисуй, особой тайны в этом нет. Пусть бандиты по лесам прячутся, а мы работаем открыто. Так что смело выполняй задание и порадуй своих «братцев».

– Понятно! Ну теперь расскажи мне, как поживает моя семья. А то мне уже уходить пора.

– Супруга твоя переехала в Москву. Приказ о переводе её в министерство состоялся. Живет в общежитии, ожидает получения квартиры. Сын пока остался с бабушкой в Ленинграде. У них всё хорошо, чего и тебе желаем.

– Спасибо! Я пошел. Мне еще наверх в аптеку забежать надо, чтобы не с пустыми руками выходить на улицу.

Настроение у разведчика в этот вечер было гораздо лучше, чем в прежние дни.

Глава 6. На хуторах

– Да, недаром говорят, что Эстония – это край лесов и болот, – сам себе негромко сказал Савельев, оглядываясь по сторонам.

По правую руку вдоль дороги стоял сосновый бор: высоченные деревья почти без веток и сучков на стволах устремлялись ввысь, закрывая небеса густой кроной, сомкнувшейся на высоте. Под сенью корабельного леса не оставалось места молодому подлеску: ему не хватало солнечного света. Между стволами сосен-исполинов можно было свободно прогуливаться по ковру из сухих иголок, не цепляясь за ветки. За обочиной по левую руку, на берегу, зеленели сочные ветви кустарника и некошеные травы, плавно спускавшиеся к полоске неподвижной воды, отделявшей от твердой почвы чахлую болотную растительность и зыбкую ряску.

Довольно скоро болото закончилось, ему на смену пошел сухой участок с кустарником, следом за которым выстроились молодые березки и осинки в компании с вездесущей ольхой. Теперь лес обступал дорогу с обеих сторон, но лес разный: напротив темной стены соснового бора выстроилась полоса светлого лиственного перелеска. Было заметно, что вырос он недавно, скорее всего, на месте былого лесного пожарища.

Впереди показался перекресток лесных дорог. У места, где они пересекались, лежала давным-давно сложенная кем-то горка валунов, покрытых густым темно-зеленым мхом. От валунов в лес уходила тропинка, заметная среди густой травы. Верные лесные признаки указывали на то, что лес скоро закончится и поблизости появится жильё.

Вдруг Андрей придержал вожжи, и лошадь пошла шагом. Что-то впереди показалось ему неправильным и даже тревожным. Там, слева, возле кустов, прямо у дороги. Издали пытаясь высмотреть, что же вызвало его беспокойство, он вдруг почувствовал тяжелый запах, который часто преследовал в годы войны. Трупный запах. Его ни с чем не спутаешь. Лошадь зафыркала, замотала головой, Андрей остановил её и соскочил с телеги, приближаясь к тому месту, откуда исходил запах смерти.

В пяти метрах от дороги лежали двое убитых. Мужчина явно городского вида, в костюме и ботинках, лежал раскинув руки, лицом вниз. Затылок у него был сильно разбит, скорее всего, от удара топором. Рядом на спине лежала женщина лет сорока, если судить по фигуре. Одежда на ней была сильно изорвана и почти не прикрывала наготу. Еще и поиздевались, прежде чем убить, сразу определил чекист.

В этих местах орудовал отряд бандита Лембита, на счету которого немало загубленных жизней мирных людей. Именно к нему ехал сейчас Савельев, направленный «скрипучим» Рихардом с письмом к «собрату по оружию». Заниматься расследованием преступления Андрею в его положении было нельзя, и долго оставаться на этом месте тоже не следовало.

Размышляя о том, как найти способ сообщить представителям советской власти о случившемся, он сел в телегу и быстро погнал лошадь по проселку. Когда лес расступился и впереди завиднелись жилые дома, на дороге из-за поворота неожиданно показались три крытых армейских грузовика. Тихие места огласились гулом мощных моторов. Поравнявшись с телегой, первый грузовик остановился, следом застыли остальные. Из кузова головной машины выпрыгнул военный в звании старшины и три солдата-автоматчика в касках. Взмахом руки старшина приказал Савельеву остановиться. Солдаты, державшие оружие наизготовку, стояли в нескольких шагах позади.

– Предъявите документы! – приказным тоном велел старшина.

Взяв в руки удостоверение, начал расспрашивать:

– А паспорт есть? Дайте мне! Что же вы здесь делаете, товарищ ветеринар, позвольте уточнить? По вызову едете лечить домашних животных? А почему так далеко от места проживания забрались? Ах, вас попросили знакомые! Что-то мне ваши действия, гражданин Курис, кажутся подозрительными. Я считаю, что вас надо задержать для выяснения обстоятельств.

Этого мне только не хватало, с досадой подумал Савельев. Какой прыткий старшина попался. Задержание может оказаться продолжительным по времени и порядком помешать выполнению моих задач. Задумчиво приглаживая волосы, прикидывал, как поступить дальше. В этот момент открылась дверца в кабине ближайшей машины, из неё вышел молодой худощавый офицер. Очень знакомым показался этот лейтенант. Батюшки светы, вот случай так случай: к телеге приближался Игорек Гончаров собственной персоной! В полевой форме, в каске, с ремнем портупеи через плечо, с пистолетом в кобуре на поясе и автоматом в руках. Вот и говори после этого, что чудес в жизни не бывает…

– Что тут у тебя, старшина? – строго спросил Игорь, стараясь не поднимать взгляд на Савельева.

– Да вот тип подозрительный, товарищ лейтенант!

– Документы у него имеются?

Старшина передал Гончарову паспорт и удостоверение ветеринара.

– Ну и что здесь подозрительного? Документы как документы. Если по первому подозрению задерживать местных жителей, мы просто-напросто восстановим местное население против себя. А нужно, чтобы нас поддерживали. Отпускаем этого человека, старшина. Иди скомандуй роте, чтобы заводили моторы.

Тот козырнул и пошел к машинам, а Гончаров с легкой улыбкой на губах вернул документы владельцу. Конечно, Игорь сразу узнал своего старшего товарища и наставника, несмотря на неожиданную обстановку встречи и значительно измененную внешность. Лейтенант прекрасно знал, где служит Савельев, и быстро сообразил, чем он занимается в эстонской глубинке с документами на чужое имя. Поэтому не произнес ни слова, никак не обозначил факт знакомства.

Андрей заметил, что старшина отошел на приличное расстояние, и негромко произнес:

– Я сюда приехал по этой дороге. Видел, что километрах в трех отсюда у обочины лежат трупы мужчины и женщины, судя по их состоянию, убитых несколько дней назад.

– Вот оно как! Спасибо за сообщение. Сейчас поедем туда, разберемся. Это могут быть недавно пропавшие в здешних местах работники райкома партии.

– Ну вы выясняйте, а я поеду по своим делам, ладно?

– Да, счастливого пути!

Гончаров пошел к машине, а Савельев боком запрыгнул на телегу и задумчиво посмотрел ему вслед. Все события с Игорем произошли, когда Андрей уехал из Ленинграда в Москву, находился на подготовке к выполнению задания и попал в Эстонию. Стало быть, учебу в офицерской школе молодой человек окончил и получил распределение во внутренние войска. В этих местах недавно расквартировали подразделения 5-й стрелковой дивизии МВД, в которой он и стал служить. Андрей порадовался за своего товарища: уже не взводом, а ротой командует. Энергично начал! Правильно пойдет у него служба.

В дальнейшем размышления чекиста пошли в направлении предстоящей встречи с незнакомым отрядом «лесных братьев» под командованием Лембита. Инициативу нужно брать в свои руки, и он придумал, как это проделать в лучшем виде. После обнаружения убитых у лесной дороги и появления проезжавших машин с солдатами у него родился оригинальный план действий.

В обусловленном месте из-за деревьев к телеге вышел пожилой эстонец и произнес фразу, которая служила паролем для опознавания:

– Второй день на хуторе ждем ветеринара. Не встречали его по дороге?

Савельев натянул вожжи, остановился и ответил фразой отзыва на пароль:

– Я – ветеринар. В пути пришлось чинить телегу, поэтому немного задержался.

Эстонец кивнул, подсел на телегу и показал рукой, в какую сторону им нужно двигаться.

Они ехали примерно полчаса и остановились в незнакомом хуторе. В отличие от ряда других отрядов «братьев», которые скрывались по лесным норам, Лембит расквартировал бойцов в постройках хутора, который принадлежал его родственнику. В отряде была отлажена система оповещения, и в случае приближения опасности бандиты быстро покидали места отдыха, заметая при этом следы. До сих пор им удавалось сохранить такое вольготное положение.

Савельева привели к деревянному дому, рядом с которым на террасе за столом восседал грузный мужчина среднего возраста, с внушительного вида животом, обтянутым кожаной жилеткой, широким лицом в обрамлении волос пшеничного цвета. Взгляд Андрея остановился на выпученных глазах и тонких губах, придававших лицу презрительное выражение. Бандит жадно глотал простоквашу из запотевшей глиняной кружки и, не прерывая процесса, кивнул приезжему, чтобы не тянул и говорил, зачем пришел. Но гость вместо выражения почтения хозяину с места в карьер начал выдвигать серьезные обвинения:

– Господин Лембит, какого дьявола ваши бойцы убивают людей на расстоянии винтовочного выстрела от места базирования отряда и, не думая о последствиях, бросают трупы рядом с проезжей дорогой? Чтобы окружающее население боялось и вело себя тише воды и ниже травы? Этого можно добиться и менее радикальными средствами! А сейчас вы добились того, что лес, где валяются эти злополучные трупы, битком набит солдатами НКВД. Они проводят там поисковую операцию, и неизвестно, какими проблемами она может обернуться вашему отряду и всему нашему партизанскому движению, которое в данный момент предпринимает шаги для объединения всех разрозненных сил.

Лембит, не ожидавший столь бурного начала встречи, сильнее прежнего выпучил глаза. Поперхнулся большим глотком простокваши и раздраженно поставил кружку на стол. Обтер ладонью длинные пшеничные усы и удивленно спросил:

– Да что случилось, с чего вдруг ко мне такие вопросы? И вообще, ты что, для меня начальник или старый приятель? Я тебя первый раз вижу, а ты в гостях на хозяина орать начинаешь!

– А что мне, по-вашему, надо в ножки кланяться да радоваться, что ваши люди своими непродуманными действиями могут создать опасность для других отрядов? Или мы с вами разберем этот случай и подумаем, как избежать больших проблем?

– Нечего здесь шум поднимать! Садись рядом, как там тебя, Курис. Выпей простокваши: холодная, только что из погреба. Охладись! Давай письмо от Рихарда. Что вы с ним надумали?

– Вы, господин Лембит, послали бы пока непоздно разведку, чтобы посмотреть, где сейчас солдаты по лесу рыщут.

– Умный ты больно. Да только молод, чтобы мне советовать. Разведка моя давным-давно работает. Скоро придут, доложат, где сейчас эти черти энкавэдэшники находятся. Сиди тихо, пока я прочитаю письмо.

Он распечатал конверт и, водя пальцем по строчкам, стал читать текст, шевеля губами. Потом хмыкнул, отложил бумагу и задумался.

В этот момент подъехал паренек на велосипеде и что-то зашептал на ухо командиру. Лембит кивнул ему и поднял взгляд на Андрея:

– Разведка мне докладывает, что машины с солдатами уезжают назад. Покойничков своих они погрузили в кузов. В городе, должно быть, станут разбираться. Мои парни неделю назад кокнули на дороге двух заезжих комиссаров. Следы, правда, не успели замести. Торопились по другим делам. Я им дал команду. Вот и вышла у нас маленькая оплошность. А ты лишь солдат увидел в лесу, сразу примчался меня пугать. И напрасно! Я – пуганый, четвертый год здесь воюю. Всегда беду стороной проносило. И сейчас должно пронести.

– Такие бы слова да Богу в уши…

– А Бог не выдаст, свинья не съест. Есть у русских такая поговорка. Ну да ладно. Ты к своему командиру Рихарду езжай и скажи: готов Лембит у себя на хуторе собрать сходку всех партизанских командиров. Пусть оповещает остальных. А мне сообщит дату и сосчитает, сколько людей приедет. Скажи, чтобы тебя прислал с ответом. Приглянулся ты мне. В штаны не навалил при опасности, письмо привез по адресу, речи разумные говорил.

– Спасибо, господин Лембит, за добрые слова в мой адрес. В таком случае, раз ваш ответ готов, я поеду обратно.

– И что же ты, Курис, не перекусишь у меня, не отдохнешь в гостях с дороги?

– Пожалуй, нет. Поспешать надо, пока вокруг тихо. Внутренний голос мне подсказывает, что скоро начнется расследование того самого случая с убийством представителей властей и энкавэдэшники перекроют все дороги в округе. Мне хотелось бы уехать из вашего района от греха подальше.

– Тогда как знаешь. Хочешь ехать, удерживать не стану. Прощай, Курис!

Обратную дорогу с хутора Савельеву показывал паренек на велосипеде, который служил разведчиком у Лембита. После выезда из леса на дорогу Андрей поехал в свою сторону, а паренек – в свою.

…За несколько месяцев, проведенных в Эстонии, Савельев объездил почти всю республику. Он мотался по вызовам от одного крестьянского хозяйства к другому, от хутора к хутору. Специалистов его профиля в ту пору не хватало, колхозы и совхозы только-только создавались, вакансии агрономов, зоотехников, врачей, фельдшеров, ветеринаров заполнялись медленно. Вот и приходилось Андрею не покладая рук частным порядком лечить лошадей и коров, выхаживать народившийся молодняк, кастрировать кабанчиков, делать домашней скотине прививки. Он подолгу разговаривал с хозяевами и день ото дня всё больше убеждался, что мирных людей, стремившихся жить спокойно, не ожидая пули из-за угла, было намного больше, чем тех, кто считал, что Эстонии с Советами не по пути, кто таил злобу на новую власть. Большинство людей натерпелось бед во время войны, когда в городах и селах стояли немецкие гарнизоны и оккупанты вели себя везде как хозяева, казня и милуя местное население лишь по собственному разумению. Кончилась война, фашистов прогнала Красная Армия, в подразделениях которой служило немало эстонцев. Но мир не наступил: пришли годы бандитского террора, от которого тоже не был застрахован ни один мирный житель. И с этим явлением чекистам приходилось бороться, не считаясь со временем.

Наряду с работой по обеспечению собственного оперативного прикрытия – работой ветеринара – основной задачей Андрея в тот период было активное внедрение в ряды эстонских «лесных братьев». Со временем он вошел в доверие к «скрипучему» Рихарду и давал согласие на выполнение многих его заданий. Прошли те дни, когда ему на голову набрасывали холщовый мешок, чтобы сбить с толку и не выдать расположение лесной базы отряда. Савельев постепенно стал для бандитов своим. Он имел возможность выбирать, какие указания командира ему стоит выполнять, а какие нет. Для него представляли интерес поездки в другие отряды, знакомство с их расположением, установление контактов с командованием. От остальных задач он как мог уклонялся, ссылаясь на большую занятость по ветеринарным делам. Когда о ветеринаре стали приходить положительные отзывы других командиров, Рихард изменил отношение к своему «новобранцу» и смотрел на него почти как на равного себе.

Савельев узнал ближе и остальных «братьев» из отряда Рихарда. Устойчивую неприязнь у него вызвал телохранитель командира – здоровенный детина по имени Аарне, который постоянно источал резкий запах пота. Парень отличался на редкость высоким самомнением при крайне низких умственных возможностях. Любимым его развлечением было рассуждать о том, сколько врагов он лично убил в боестолкновениях или нападениях на людей из засады, и прикидывать, сколько сможет еще убить в дальнейшем. Прочие члены банды оказались ненамного лучше, хотя менее кровожадными. Каждый из них говорил, что имеет собственный счет к Советам.

Многие задачи, поставленные Центром, Андрей выполнил за это время. Он не впервые действовал в одиночку в стане врага, когда любой неверный, непродуманный шаг мог привести к гибели и к срыву многоходовой операции Судоплатова. Жить под чужой личиной, ежедневно общаться с преступниками, скрывать собственные мысли и намерения стало для него естественной необходимостью. Он не мог позволить себе расслабиться, постоянно держа разум и нервы в крепкой узде. Даже выпивая что-нибудь крепкое, а бражничать с бандитами приходилось часто, ему нельзя было допустить бесконтрольного опьянения. Каждый шаг требовал быть начеку. Воспоминания о семье, о сослуживцах, о службе в органах, о родном Ленинграде пришлось запрятать в самые недоступные лабиринты памяти. Савельев иной раз пытался оценить себя со стороны и приходил к выводу, что превратился здесь в некий боевой механизм, отлаженный для выполнения задач Центра.

Своему связнику подполковнику Михневичу он передал карту с нанесенной дислокацией бандитских лесных баз, разбросанных по Эстонии, приложив к ней материалы, характеризующие личности командиров отрядов. Этого было достаточно, чтобы приступить к полной ликвидации бандитского подполья. Но сами «лесные братья» подсказали чекистам дальнейшие ходы: отряды планировали вскорости провести общий сбор, во время которого появится возможность накрыть всех вместе. Пусть их и будет несколько сотен бойцов.

Кроме того, собранные данные пока не давали ответа на главное требование Судоплатова – найти в «эстонских джунглях» английских разведчиков, выяснить их планы и нейтрализовать засланную агентуру. В своих поездках по лесным базам Андрей порой ощущал, что заморские спецы по диверсиям находятся где-то рядом, но выйти на них не получалось. Англичане сулили бандитским командирам хорошие барыши за участие в борьбе с Советами, и те считали за благо как можно тщательнее сохранять тайну об их пребывании на эстонской земле. Савельев чутьем бывалого оперативника пришел к выводу, что встретиться с эмиссарами Интеллидженс Сервис ему удастся на общем сборе командиров отрядов «лесных братьев». Значит, надо терпеливо ждать, когда пригласят на это мероприятие.

Случались у Андрея и приятные встречи.

Однажды ему довелось побывать на хуторе, хозяином которого был пожилой эстонец Вайро Яваст. Это имя Андрей узнал в то время, когда проходил подготовку к заданию. В справках-объективках на лиц, к кому в случае необходимости можно обратиться за помощью, про Вайро сообщалось, что он давно поддерживает советскую власть в Эстонии. Во время войны не боялся принимать у себя на хуторе наших разведчиков, действовавших в глубоком тылу у фашистов. После освобождения республики от немецкой оккупации стал горячим сторонником борьбы с националистическим подпольем.

Его старший сын служил в Красной Армии, освобождал материковую часть Эстонии в составе частей Ленинградского фронта. Затем со своим полком оказался на 3-ем Прибалтийском фронте, где геройски погиб весной 1945 года во время разгрома курляндской группировки гитлеровцев. Второй сын, двадцати одного года отроду, учился на педагога в Тарту, но часто приезжал к отцу на хутор помогать по хозяйству, благо ехать недалеко было. Кроме сыновей в семье Вайро была девятнадцатилетняя дочь.

На хутор Савельев по вызову приехал к полудню. Познакомился с хозяином, и тот сразу повел ветеринара в конюшню.

– Кобыла там у меня. Первый раз жеребится. Опасаюсь я, как бы что с ней не случилось. Вы уж присмотрите, будьте так добры! – с беспокойством в голосе пояснил Вайро.

– Как кобылу зовут? – мимоходом поинтересовался Андрей, подходя к деннику.

– А? Зовут как? Да Фелицией кличем, – сообщил хозяин. Тут же добавил: – Громче мне говорите. Туговат я на одно ухо.

Фелиция, повторил про себя Андрей. Хорошее совпадение. Семь лет назад такая же жеребая кобыла по кличке Фелиция в конюшне подполковника абвера Гемприха послужила причиной выявления немецкой разведшколы в окрестностях Пскова и успешных действий по нейтрализации германской агентуры в тылу советских войск.

– Ну, Фелиция, принеси удачу и на этот раз, – прошептал Андрей, подходя к кобыле, которая уже начала жеребиться.

Через какое-то время процесс завершился благополучно, и повеселевший Вайро пригласил гостя осмотреть хуторское хозяйство. Первым делом они направились к большому жилому дому. По виду было ясно, что строению уже не один десяток лет. Современные дома в Эстонии так не строят. Был он сложен из диких валунов в нижней части и тёсанных вручную бревен вверху. От старости светлые когда-то валуны потемнели, у земли их ряд зарос густым мхом. Дверной проем создали особенным способом: в верхней части из граненого камня была сложена арка. Широкую и высокую дверь из толстых шлифованных досок выпилили сверху полукруглой, в аккурат чтобы входила в арку. Узкие оконца в доме напоминали бойницы в древних замках. Рядом с крыльцом, сложенным из каменных плит, стояли старинные глиняные бочки, березовые кадки и чугунные котлы для воды.

– Вам, уважаемый Вайро, можно музей у себя на хуторе открывать, – заметил Андрей, разглядывая необычное место.

– Меня скоро по возрасту самого в музей отправят, – усмехнувшись, проговорил хозяин. – А дом и вправду старый. Мой прадед, когда женился на прабабушке, его выстроил. Считай, больше ста лет стоит. И не единой трещинки на нем.

От крыльца повернувшись вправо, Вайро махнул рукой и повел по дорожке, уложенной крупной галькой, к низкому деревянному домику. По дороге пояснил:

– В дом мы с вами еще вернемся и посидим за столом. А сейчас прошу в баню, мы её по-черному как в старину топим. Вы сегодня таким делом занимались, что в баньке самый раз помыться да попариться.

Андрей пожал плечами, мол, в баньку так в баньку. Они, согнувшись, вошли в низкий проем двери и попали в маленький предбанник со скамьями для раздевания. Хозяин показал помещение рядом, где из камней был сложен очаг с чугунным котлом для воды, таким же, какой стоял у входа в дом. Горячая вода в котле парила, пар висел в воздухе. Огонь в очаге уже не горел, да и дыма не было. Баню по-черному сперва вытапливают, и дым стелется по помещению. От этого все стены в моечной черны от сажи. Когда очаг прогорает, дым выходит в специальные отверстия. Потом их закрывают, а баню выстаивают пару часов, чтобы хорошо прогрелась. Навык топки по-черному Андрей получил когда-то в Ленинградской области, где такой способ мытья был распространен.

– Раздевайтесь и проходите греться, – сказал хозяин.

– Разве вы не будете париться? – удивился Савельев.

– Нет, я сейчас пойду в дом, там дел много. А вас дочка попарит, она сейчас придет.

– Да вы что? Как это дочка? Я – взрослый мужчина. Разве можно в баню с девушкой? Нет, так не пойдет!

– Вот вам простыня. Завернитесь в неё по пояс и садитесь на полок. Не волнуйтесь, Мария одетая придет и попарит дубовым веником. Она всех уважаемых людей сама парит. Хорошо получается. У нас так принято.

Вайро отправился по делам, а Андрей со вздохом завернулся в простыню и сел на верхние доски в моечной. Ну и дела, успел подумать он. Тут скрипнула входная дверь, и кто-то вошел. Через мгновение из-за перегородки выглянула девушка с льняными волосами, как у русалки.

– Готовы? – поинтересовалась она. – Сейчас начну вас парить. Ложитесь на полок, руки вытягивайте вперед.

Андрей укладывался и рассматривал искоса свою банщицу. Она стояла босая, одетая в просторную полотняную рубаху без рукавов. Маленьким деревянным ковшиком плеснула воду на раскаленные камни очага. Раздалось шипение, и помещение заволокло белесым облаком жаркого пара. На спину гостя посыпались шлепки распаренного веника. Владела им девушка действительно отменно. Двигалась вдоль лавки, шлепая то с одной, то с другой стороны. Вот она подошла к изголовью, чтобы удобнее было охаживать левое плечо и левый бок. Ему были видны её сильные белокожие руки с мелкими завитками мокрых волос в подмышках. Потом Мария отошла на шаг назад и, вновь поддав пару, напоследок отходила веником поясницу.

Андрей пребывал на седьмом небе от испытанного удовольствия. Даже не услышал, когда девушка незаметно выскользнула из бани. Пожалуй, именно здесь ему удалось немного ослабить нервное напряжение. Тело пребывало в состоянии невесомости, потеряло всякую чувствительность, а из головы улетучились все до одной мысли. Он лежал в забытьи. В себя пришел от громкого возгласа Вайро:

– Ну как, живы?

– Ох до чего же хорошо! Спасибо за баньку!

– Это вы сами Марии скажете. Пойдемте, в доме уже накрыт стол.

Пришлось с неохотой лезть с полка, окатиться холодной водой из деревянной кадки, наскоро вытереться и одеться.

Войдя в дом, Андрей оказался в просторном зале с длинным столом и сложенным из каменных плиток камином, в котором пылали дрова. На стенах висели старинные фотографии в рамочках. За столом ждали Вайро и его семья: дочь Мария, сын, как две капли воды похожий на отца, и какая-то старушка в старомодном чепце. Мария сидела в платье с вышитым национальным орнаментом, а сын, назвавшийся Георгом, был одет в белую рубашку и черные брюки. Старушку хозяин представил как старшую сестру покойной жены. Имя её прозвучало как-то сложно, и Андрей не разобрал, а переспросить не успел. Мария сразу поставила перед гостем тарелку с вареной картошкой, политой сметаной и посыпанной порезанным укропом. С общего блюда она положила в тарелку несколько штук крупной копченой салаки. Предложила взять ломоть черного хлеба из деревянной хлебницы. В глиняную кружку налила из кувшина густого пенного пива.

– Пиво сами варим, – гордо сообщил хозяин.

– Хорошее, – похвалил гость, сделав несколько глотков.

Разговор за столом пошел о сегодняшнем событии, о рождении жеребенка. Все благодарили ветеринара за то, что согласился приехать. Чтобы отвести разговор от своей персоны, Андрей спросил Георга, как и где он учится.

– Я учусь на предпоследнем курсе университета в Тарту. На педагога, хотя вряд ли удастся работать по полученной специальности: я со второго курса избран членом бюро комсомола университета, а сейчас мне предлагают войти в состав городского комитета. Это общественная работа, дел всегда настолько много, что ни на что другое времени не остается.

Савельев молча обвел глазами семью, собравшуюся вместе за столом. Обсуждают свои мирные планы, и дела нет им до всяких упырей, прячущихся от дневного света в лесных норах, мечтающих пролить новую кровь ни в чем не повинных людей. Да, его долг чекиста как можно скорее разделаться с той нечистью, которая, будто мерзкая плесень, покрыла прекрасную прибалтийскую землю.

Вскоре он поднялся из-за стола, поблагодарил за баню и угощение и объявил, что пора ехать в обратный путь.

Вся хозяйская семья высыпала на крыльцо попрощаться с умелым ветеринаром. А Мария вышла и сказала:

– Вашу лошадь я выпрягла из телеги и поставила в конюшню. Пойдемте, сейчас я приведу её.

Девушка не только вывела лошадь, но и сама стала впрягать в телегу. Андрей полюбовался на её умелые и ловкие движения и заметил:

– Вы легко справляетесь с любыми делами на хуторе.

– Неудивительно, – откликнулась Мария. – Мама умерла семь лет назад, с тех пор я у отца главная помощница. Приходится самой всему учиться и всем заниматься. На тётю Карлу рассчитывать не приходится: она старая и плохо видит. Правда, любит с ягодами возиться. Я в лесу наберу, а она дома перебирает и варит варенье из малины или замачивает на зиму бруснику с сахаром. Вам покажется смешным, но больше всего тётя любит ощипывать куриные тушки от перьев. По скорости ей равных нет в этом деле!

– Как вы назвали её имя?

– Тетя Карла. Её полное имя Карла-Аугуста, но дома её зовут кратко.

Девушка закончила возиться с упряжью и, сделав со смехом церемониальный книксен, отдала вожжи в руки хозяину. Потом серьезно спросила:

– Вы говорите немного не по-нашему. Откуда вы?

– Я родился в Латвии. Потом родители увезли меня в Россию. Там вырос, потом снова вернулся на родину в Латвию.

– Красиво там у вас?

– Я жил на взморье. У моря всегда красиво!

– А в России вы были в Москве?

– Приходилось бывать…

– Ох какой вы счастливый! Везде побывали. А я за свои годы почти никуда с хутора не выезжала. Только в город Тарту ездила, где брат учится. Очень хотелось посмотреть на городскую жизнь.

Андрей улыбнулся и сказал:

– Вот замуж выйдешь и везде с мужем поездишь.

Мария веселый тон не поддержала, как-то сразу стала серьезной и ответила:

– За кого же здесь выйдешь? Женихов-то нет совсем после войны.

– Так уж никто и не сватается?

Лицо девушки исказила сердитая гримаса, и она в сердцах грубо ответила:

– Подкатывался было один. Мы с ним в школе вместе учились. Аарне зовут. Но я с таким дурнем не то что под венец не пойду, я с ним на одном поле …ть не сяду. Простите уж меня за то, что по-деревенски грубо вам ответила.

Андрей погладил рассердившуюся девушку по голове и сказал:

– Ну не переживай, будут еще у тебя женихи. Жизнь наша все-таки улучшается.

Сверкнув озорным взглядом, она побежала к дому, крикнув на ходу:

– Вот когда будут, тогда и говорить будем…

Глава 7. Бой в «джунглях»

Прошло немного времени, и Андрею пришлось вновь вспомнить о знакомом с хутора Вайро Яваста. На сей раз с чувством беспокойства.

Случилось так, что командир «лесных братьев» Рихард вызвал «своего ветеринара», намереваясь решить очередные вопросы. Для того чтобы прислать вызов на базу отряда, обычно кто-нибудь из «братьев» незаметно опускал в почтовый ящик его дома обрывок чистого листа, на котором командир карандашом писал цифру, которая означала дату очередной встречи. Так случилось и в этот раз. Андрей увидел листок с цифрой и приехал в назначенный день на базу, однако Рихарда на месте не застал. Сказали, что командир появится через часок или около того.

Чтобы скоротать время, Андрей сел на брёвна возле сарая, именовавшегося штабом, достал перочинный нож и стал вырезать из куска дерева маленькую лошадку. Работа над безделушкой заняла его. Бревна, на которых он сидел, служили скамьями для членов отряда, собиравшихся на них покурить и обсудить новости. Своего рода клуб под открытым небом. Пока Андрей мастерил лошадку, в курилке собралось несколько «лесных братьев». Не обращая внимания на ветеринара, они один за другим закуривали и в молчании сидели, дымя сигаретами. Наконец кто-то из них заметил, что именно вырезает Савельев. Самый любопытный спросил:

– Для кого вы делаете игрушку, господин Курис?

– Ни для кого. Попался подходящий чурбачок, взял нож и начал резать. Недавно лечил лошадь, вот она у меня и стала получаться.

– Кому же вы подарите, когда сделаете?

– Подарю тому, кто захочет. Могу тебе отдать.

– Вы женаты, господин Курис?

– Нет. Ни женой, ни детьми не обзавелся.

– Тогда подарите игрушку Аарне. Он давно собирается поехать свататься к девушке на один хутор. Может быть, женится, ребенок родится, а он ему игрушку даст. Верно, Аарне, ха-ха-ха?

Провонявший потом белобрысый здоровяк шутку не принял, сплюнул на землю сквозь желтые прокуренные зубы, помолчал, неторопливо обдумывая, как ответить, а потом сообщил:

– Правильно, хочу поехать посвататься, только командир пока не отпускает. Мне же надо с кем-нибудь из вас ехать для солидности.

– А деваха-то ждет тебя?

– Нет. Строптивая она, по школе еще помню: учились вместе. Я к ней уже раз подкатывался, а она мне сказала «Отстань!». Я ей ответил, что приеду официально посватаюсь, так что жди, Мария.

У Андрея в голове будто молния сверкнула. В этот момент он сопоставил слова Марии, дочери Вайро, об этом Аарне и слова вонючего детины о девушке, с которой учился в школе. Видимо, бандит собирается ехать к ней. Может случиться опасная ситуация!

Кто-то поинтересовался:

– А вдруг она сватовства твоего не примет?

Аарне снова закурил и после длинной паузы сказал:

– Тогда расстелю девку и проверю, был у неё кто-нибудь или нет.

– Ну и как поступишь, если узнаешь, что кто-то был?

– Тогда пристрелю змеюку без жалости, чтобы знала, как над честным парнем издеваться!

Савельев сжал кулаки от злости: самого тебя надо пристрелить, как собаку бешеную. К его сожалению, возможности такой пока не предвиделось. Но он решил обязательно через своего связного предупредить семью Вайро об опасности.

В этот момент появился командир отряда и позвал к себе. Андрею вновь предстояло ехать на другую лесную базу бандитов. В поездке он пробыл почти две недели и, лишь когда приехал, сумел назначить встречу связному.

Подполковник Михневич ждал его в назначенное время. Савельев сообщил главную новость:

– Передай в Центр, что командиры бандформирований достигли договоренности провести общую встречу на базе отряда Лембита в начале лета будущего года, в июне.

– Странно, сейчас осень в зиму переходит, а встречаться решили только в начале лета. Почему так долго ждать будут?

– Зима придет, всё покроется снегом. Бандиты опасаются на снегу следы оставлять. Вот снег растает, лесные дороги подсохнут, тогда они и потянутся на общую встречу.

– Все готовы собраться?

– Да. Я общался почти со всеми главарями. Каждый из них подтвердил согласие на встречу.

– Понятно. Значит, надо готовить войсковую операцию, чтобы накрыть этих главарей на хуторе у Лембита.

– Совершенно верно. Более конкретную дату я сообщу позднее, когда она будет назначена. Но я еще кое-что хотел сказать. У меня имеется информация о том, что на хутор уважаемого Вайро Яваста, который оказывает большую помощь советской власти, готовится бандитский налет. Жизни хозяина и его близких грозит серьезная опасность. Я прошу Центр отреагировать на мою просьбу и организовать негласную защиту хутора.

– Хорошо. Я обязательно проинформирую руководство по этому вопросу. Думаю, что придется привлекать подразделение внутренних войск.

Андрей кивнул, представив в этот момент лейтенанта Гончарова – он бы прекрасно справился с такой задачей, заодно познакомился бы с хорошей девушкой. Но вслух говорить ничего не стал. В Центре и без него знают, что нужно делать.

Пришла зима со снегом. Бандиты в большинстве своем угрюмо сидели в схронах, лишь изредка совершая незначительные вылазки, главным образом, чтобы пополнить припасы. Савельев, напротив, пользуясь тем, что «скрипучий» Рихард редко вызывал его на задания, много разъезжал по дорогам республики, выполнял обязанности ветеринара-частника. Как-то раз он находился по делам неподалеку от хутора Вайро и решил наведаться в гости, узнать, как живет эта понравившаяся ему семья.

У перекрестка дорог Андрей поворотил лошадь в сторону хутора. С одной стороны дороги расстилалось широкое поле, укрытое пушистым снежным покровом. С другой стороны за деревьями виднелись знакомые крыши хозяйства Вайро. Чем ближе оставалось до них, тем тревожнее становилось на душе. Никакого движения не было заметно на всем пространстве между жилым домом и многочисленными хозяйственными постройками. Ни над одной трубой не поднимался дымок. Что же случилось, вымерли там, что ли, мелькнуло в голове. Тут же отругал себя за такие мысли. Тем не менее следовало признать, что снег на дворе лежал нетронутым, а немногочисленные следы людей были присыпаны последними снегопадами.

Привязав лошадь у ворот, он пошел по двору, разгребая сапогами рыхлый сугроб, наметенный на небольшом расстоянии до крыльца жилого дома, рядом с которым, как он помнил, стояли музейные глиняные бочки, березовые кадки и чугунные котлы для воды. Входная дверь оказалась закрыта. Савельев стал энергично стучать, тогда изнутри послышались какие-то шорохи и старческий голос тихо спросил, кто пришел. Андрей подробно объяснил, кто он и зачем пришел. Дверь немного приоткрылась, чтобы впустить гостя.

Маленькая сухонькая старушка в белом чепце стояла рядом с дверью и пыталась рассмотреть вошедшего гостя слабо видевшими глазами. Видимо, убедившись, что перед ней именно тот человек, который только что назвал себя, она повернулась и пошла к длинному столу в просторном зале, где на этот раз камин оставался холодным. Андрей плотно закрыл входную дверь и двинулся следом. Они уселись возле стола, и Андрей первым нарушил молчание.

– Здравствуйте, тетушка Карла! – он машинально назвал её тем сокращенным именем, которое использовали домашние. – Почему вы в доме в одиночестве? Где остальные?

Тетушка подняла на гостя подслеповатые глаза с белесыми зрачками, будто вылинявшими от прошедших тяжелых лет, от пережитых забот и горя. Глаза были полны слез, которые текли по морщинистым щекам. Она не могла вымолвить ни слова.

– Да что у вас случилось, почему вы ничего не говорите?

Андрей встал и налил в кружку воду из большого глиняного кувшина, стоявшего на столе. Старушка рассеянно кивнула и сделала несколько глотков из кружки. Потом тихо проговорила:

– Кара Господня для меня, грешницы. Одна я осталась на белом свете. Мне давно помирать пора, а вокруг почти никого из близких не осталось…

– Почему никого не осталось, где хозяин, где его сын и дочь?

В ответ раздался всхлип, потом послышались очень тихие слова:

– Его сын Георг, слава Богу, живой, на учебе в Тарту. А нашу бедную девочку Марию и самого Вайро убили-и-и…

Она зарыдала в голос. Андрей похолодел от жуткой новости и с горечью осознал, что ничего не смог сделать для предотвращения трагедии. Вдвоем они долго сидели, не произнося ни слова. Тетушка громко всхлипывала, затем собралась духом и заговорила тем же тихим, едва шелестящим голосом. Но смысл каждого произнесенного ею слова отдавался в душе Андрея подобно громовым раскатам в грозу.

– Никто из нас не ожидал ничего худого. Вдруг на дворе появился этот толстый бандит Аарне, Мария с ним в школе училась когда-то. Он схватил девушку за руку и стал кричать, что пришел к ней свататься.

– Бандит один пришел? – перебил Савельев.

– Двое их было. Второй с ружьем стоял у ворот и смотрел на них. Мария вырвала руку и ответила, что ни за что в жизни не выйдет за него замуж. Аарне рассвирепел, ударил девушку по лицу и заявил, что уведет её силой. Нашу девочку Бог тоже силой не обидел, она оттолкнула Аарне и заявила, что у него ничего не получится.

– А где же был Вайро?

– Вайро работал в конюшне и прибежал на крики с вилами в руках. Подскочил к Аарне, велел убираться со двора и замахнулся вилами. Не думаю, что он собирался заколоть парня, просто хотел напугать и прогнать прочь. Но бандит в ответ достал пистолет и выстрелил в Вайро. Тот упал, Мария с плачем подбежала к нему, встала на колени, чтобы осмотреть рану. Но Аарне навалился сверху и рвал на ней одежду, пытаясь изнасиловать. Мария хлестала его по лицу руками, потом поднялась и попробовала убежать. Но он, бандюга, обхватил её со спины и заголил, задрав юбку. Девушка вновь отбилась и побежала. Он выстрелил вслед и, когда Мария упала, подошел и стрельнул, чтобы убить наверняка.

– Как же вы уцелели?

– Я была в доме на чердаке, – она указала пальцем вверх. – У меня там травы сушатся. Услышала крики, когда пришли незваные гости, и рассмотрела из слухового окошка все, что произошло. Вдаль-то я еще вижу. После убийства бандиты быстро ушли, должно быть, не хотели, чтобы их заметил кто-нибудь из соседей. Я спустилась на двор. Девочка была мертва, а Вайро еще дышал. Я перевязала его рану на груди, приложила травы, которые останавливают кровотечение. Рассказала всё соседям, они поехали в город, привезли Георга. Отец умер у него на руках.

– Где их похоронили?

– На пригорке, рядом с могилой моей сестры, матери нашей девочки.

– А вы что же, теперь одна живете?

– Куда мне теперь? Георг сказал, что отвезет меня в город. Но что я там буду делать, если я родилась и провела всю жизнь на этом хуторе. Всех похоронила. Теперь уж надо ждать, когда и сама помру. В город ехать не хочу.

Андрей поднялся и, собираясь уходить, сказал на прощание:

– Держитесь, тетушка Карла. По возможности я буду приезжать к вам и помогать.

По дороге домой он не мог думать о чём-то ином, внутри всё клокотало от ярости. Мало того, что не сумел предотвратить трагедию, так и отомстить бандюге за смерть прекрасных людей пока не имеет возможности. Не станешь же срывать столь тщательно готовившуюся операцию по ликвидации бандитского подполья из-за возмездия одному из лесных убийц. Нет и еще раз нет, возражал он себе, разведчик должен проявлять характер и уметь ждать.

Ждать пришлось всю зиму с 1949 на 1950 год. Лишь в апреле командиры отрядов согласовали решение о проведении общего сбора 15 июня. «Скрипучий» Рихард после принятия этого решения то и дело отправлял Савельева с записками на другие лесные базы. Во время многочисленных разъездов чекист улучил момент встретиться со своим связным.

Подполковник Михневич выслушал подробное сообщение и поспешил доложить в Центр о намеченной дате бандитской сходки, условившись о следующей встрече. Чекисты встретились в первых числах мая. На сей раз Савельеву пришлось слушать Михневича.

– Штаб операции по разгрому националистического подполья принял решение о подготовке сил и средств к указанному тобой дню 15 июня. К лесному массиву вокруг хутора Лембита скрытно будут передислоцированы подразделения внутренних войск из состава 5-й стрелковой дивизии МВД, в том числе минометные и пушечные батареи. Открытие сбора командиров бандформирований намечено на 10 часов утра, а на рассвете, в пять тридцать по месту, где они соберутся, будет нанесен массированный огневой удар, вслед за которым пехотные подразделения начнут прочесывать лес в поисках оставшихся в живых бандитов. Тебе, Андрей Петрович, если ты будешь приглашен на это мероприятие, а такая уверенность существует, ставится следующая задача: в два тридцать ночи под предлогом необходимости сходить по нужде ты покидаешь территорию хутора и незаметно двигаешься на север вот к этому озерцу. Посмотри по карте: видишь, оно небольшое, круглое, а непосредственно у воды стоит разрушенный бревенчатый домик лесника. К этому времени туда выдвинется оперативная группа МВД под командованием знакомого тебе старшего лейтенанта Гончарова.

– Ого, Игорь уже старлея получил! – удивленно воскликнул Андрей.

– Да. Он служит в тех местах, которые объявлены зоной военных действий. Выслуга идет с расчетом один день за три. Звания присваиваются быстрее, чем в тыловых районах. Но мы отклонились от темы. Ты встречаешься с оперативной группой, и она выводит тебя в безопасное место. Такие у Центра планы. У тебя есть вопросы?

– Не вопрос, а сомнение у меня появилось.

Савельев стал объяснять Михневичу, что у него, человека с огромным опытом нелегальной разведывательной работы в тылу врага, появилось какое-то нехорошее предчувствие, что в этих разработанных планах может случиться сбой. Очень уж в них чётко всё выглядело. Шестое чувство прямо-таки подсказывало народную мудрость: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Он не мог точно понять, отчего появились такие сомнения, но они были.

– Понимаешь, я ведь не отношусь к числу «лесных братьев», служу кем-то вроде нештатного советника при командире Рихарде. И при этом постоянно разъезжаю между отрядами как связной. Но доверяют ли мне все командиры или нет, неизвестно. А если доверяют не полностью? А если через меня дэзу запускают для наших? Тогда указанный срок сбора командиров может быть изменен.

Михневич задумался. Чертил какие-то стрелы на листке бумаги, а потом предложил решение:

– Поступим таким образом. Если тебя позовут раньше срока к командиру, это может означать, что бандиты изменили дату сбора. Как мы об этом узнаем? Ежедневно дома держи занавески на окнах открытыми, а если Рихард тебя вызовет, занавески задерни. Логично ведь – человек уходит из дома, окна прикрывает занавесками. Мы обеспечим ежедневное наблюдение за твоим домом, это несложно. Будем знать, когда ты уедешь, и через три дня начнем действовать. И вот еще что. Во время войсковой операции приданная МВД артиллерия не будет бить по всему лесному массиву, чтобы случайно не накрыть тебя. Выгоним всю «братву» из лесу и на просторе устроим охоту на волков. А ты, когда заваруха начнется, прими все меры, чтобы выйти в указанное место.

Чекисты распрощались. Оба чувствовали, что приближаются наиболее опасные дни.

Весна выдалась солнечной и теплой. К концу апреля почти всюду снег сошел, остались лишь длинные языки пожухших сугробов в темных лесных дебрях да наледи по берегам ручьев в низинах, куда не попадали солнечные лучи. Солнышко убеждало, что весна уже не уступит уходящей зиме своих позиций. Зашевелились «лесные братья», выбравшиеся на поверхность из глубоких схронов, будто медведи из зимних берлог.

В один из дней Савельева вызвали к командиру отряда. Тот встретил одетый по-походному, в брезентовую куртку вместо привычного фрицевского офицерского мундирчика. На удивленный взгляд ветеринара сердито ответил:

– Человек пришел от Лембита, срочно нужно ехать к нему на хутор.

– С чего вдруг такая спешка? – недовольно поинтересовался Андрей.

– Тебя, Курис, сюда не рассуждать вызвали. Какая разница, спешка – не спешка? Сам же, бывало, утверждал, что у тебя всегда с собой наготове медицинский саквояж, бельё и теплые вещи в дорогу. Вот и проверим, скор ли ты на подъем.

– Я-то что? Ехать так ехать! – более спокойно откликнулся он.

– Так будет лучше! Поедем двумя телегами: на первой мы с тобой, на второй охрана. Тебя повсюду знают, в случае чего, тормозить и проверять не должны. Но ты выбирай дорогу так, чтобы мимо населенных пунктов нам лесом ехать. Чем глубже в чащу, тем спокойнее.

Андрей согласно кивнул, размышляя, с чем связан срочный отъезд на хутор к Лембиту. Неужели дату совещания все же перенесли на более ранний срок?

– Оружие с собой имеется? – озабоченно поинтересовался командир, торопливо укладывая вещи в рюкзак.

– Нет у меня. Не пользуюсь такими штуками.

– Держи наган. Умеешь обращаться?

– Разберусь, наверное, коли нужда заставит.

– Лучше пускай не заставляет. Но береженого бог бережет ‒ есть у русских такая пословица. Правильная, кстати.

Рихард до войны работал школьным учителем, знал русский язык и щеголял знанием русских пословиц.

Наконец его прорвало. Он сел на скамью и с раздражением воскликнул:

– Это чёрт знает что! Сбор был назначен на 15 июня. С моими записками ты ездил в другие отряды, сообщал о назначенной дате. И вдруг всё изменили. Они что, мне не доверяют? Я потребую объяснений, почему мы собираемся на две недели раньше. Кроме того, через связников других командиров пришло указание скрытно выдвинуть наши отряды в район сбора. С какой целью? Я обязательно потребую объяснений!

Андрей счёл за благо промолчать в этой ситуации.

Дорога оказалась спокойной, никаких сюрпризов не принесла. Сюрпризы ожидали всех на хуторе. Там собрались почти все командиры «лесных братьев». Лембит предложил им рассаживаться на лежавших среди деревьев сухих бревнах, служивших скамьями. Вокруг импровизированного зрительного зала в лесу на постах стояли бойцы отряда Лембита и охранники приехавших командиров. Банда вооруженных головорезов представляла собой впечатляющее зрелище. Рихард шепнул на ухо:

– Курис, не уходи. Садись рядом. Случится что-нибудь непонятное, быстро перетрем вдвоем и примем нужное решение.

Эта фраза подсказала Савельеву, что бандитский командир волнуется в не прояснившейся до конца обстановке.

Перед сидевшими на бревнах командирами появился Лембит в сопровождении невысокого спортивного вида человека, одетого в камуфлированный комбинезон непривычной расцветки, такое же кепи и высокие кожаные шнурованные ботинки. При ближайшем рассмотрении человек выглядел весьма немолодым, лет под шестьдесят ему было точно. Седые виски, усы, борода, глубокие борозды морщин на щеках подчеркивали возраст. Следом за ним семенил невзрачный длинноногий молодой человек в роговых очках. «Пиратские капитаны», как окрестил Андрей сборище командиров, с удивлением воззрились на незнакомцев. И он стал гадать, что это за гости и откуда пожаловали.

Первым взял слово Лембит:

– Господа командиры! Я всех вас приветствую у себя на хуторе. Рад тому, что вы нашли время и возможность приехать и обсудить наши планы. Вы, должно быть, удивлены, что пришлось собраться раньше, чем мы договорились прошлой осенью. Тому есть три причины: во-первых, мы повысили степень секретности нашего мероприятия: мало ли, вдруг НКВД что-нибудь пронюхало о первоначальной дате. Во-вторых, мы подняли по тревоге одновременно более сорока руководителей из разных уголков Эстонии, что говорит о нашей высокой степени боеготовности. И в-третьих, наш гость из Европы, который просит называть его мистер Гарри, собирается довести до вас важные новости, способные резко улучшить возможности нашей повстанческой деятельности. Я предоставлю слово мистеру Гарри, он сам вам расскажет об этом деле. С ним переводчик, прошу любить и жаловать.

У Савельева даже ладони зачесались от возбуждения: вот они – англичане, которых он должен разыскать по приказу Судоплатова. Сами пришли! Этот мистер Гарри не иначе как Гарри Бэнкс из британской разведки Интеллидженс Сервис. Потому на нем такая необычная камуфлированная форма: это же комбинезон английских «коммандос» – бойцов диверсионных сил Великобритании.

Мистер Гарри вышел вперед и заговорил по-английски, а переводчик повторял за ним по-эстонски и делал это неожиданно громким голосом, несообразным с его тощей фигурой.

– Господа командиры! Я испытываю чувство гордости оттого, что делаю с вами общее дело. Дело это – великое, мы готовим народное восстание против власти Советов на нашей древней земле.

Одобрительный гул голосов прервал выступление. Савельев иронично хмыкнул: да, мистер, хорошо вас готовили к работе с такими головорезами, умеете работать с аудиторией.

Англичанин дождался тишины и продолжил речь:

– Да! Судьба народного восстания сегодня в ваших руках. Серьезные люди в Европе сейчас смотрят на нас, они надеются, что восстание вспыхнет в Эстонии, к нам присоединится соседняя Латвия, а за ней придут братья из Литвы. И запылает вся Прибалтика, не будет на её земле места для коммунистической заразы и для палачей из НКВД! Можно ожидать, что к нам присоединится восставшая Польша, которая также стремится избавиться от власти Советов.

Снова аплодисменты и возгласы одобрения.

– Да, мы готовим народное восстание. Сегодня его судьба в наших руках. Толчком к восстанию должно стать наше общее вооруженное выступление. В ваших лицах я вижу одобрение этих слов. Поэтому поясню, как мы должны организовать наше совместное выступление. Нам нужно мощно заявить о себе, о своей силе ‒ с оружием в руках захватить какой-нибудь важный объект на территории Эстонии. С политической и военной точки зрения таким объектом можно считать порт Палдиски. Из этого порта энкавэдэшники на пароходах недавно увозили в ссылку, обрекая на гибель, тысячи эстонцев. Их вина заключалась лишь в том, что они не хотели работать на Советы. В Палдиски начался их долгий путь страданий, и за это коммунисты должны ответить. Кроме того, Палдиски – важный военный объект, военно-морская база Советов. Ударив по ней и захватив территорию на побережье рядом, мы всколыхнем там обстановку. Согласны?

Командиры с меньшим энтузиазмом, чем прежде, но высказали согласие. Англичанин почувствовал, что требуются более весомые аргументы. Он начал выкладывать козыри:

– Все мы понимаем, что поднять на организованное выступление отряды сопротивления не так просто. Для этого нужны материальные средства, и немалые. Сейчас я вручу каждому командиру конверты с деньгами. Суммы вполне приличные, вы сможете использовать их по собственному усмотрению. Но еще большие суммы вас ждут, когда отряды пойдут в общее наступление.

Командиры в молчании продолжали слушать.

– Теперь перейду к изложению замысла нашей операции. Послезавтра ваши отряды должны сосредоточиться в лесном массиве, ограниченном с запада железнодорожной веткой Кайла – Вазалемма, а с востока автомобильной дорогой Таллин – Пярну. При сосредоточении нашей военной силы в заданном районе штаб операции проведет инструктаж командиров по выполнению боевых задач и отдаст приказ к выступлению.

Совещание продолжалось не час и не два. Командиры требовали от англичанина точных ответов на свои конкретные вопросы, а он, надо отдать должное, подробно объяснял каждому, что требуется сделать. Во время перерыва все «пиратские капитаны» получили конверты с деньгами, что сделало их гораздо сговорчивее. Потом мистер Гарри, рядом с которым неотлучно находились Лембит и два командира других отрядов, объявил, что он организовал штаб операции, и пригласил командиров прибыть за рабочими картами и инструктажем для подготовки к выступлению.

Савельев прикинул в уме: прошло двое суток, как он уехал из дома. Занавески на окнах задвинул, значит, Михневич знает дату отъезда и рассчитал, когда надо начинать войсковую операцию МВД. Завтра утром в этом лесу должен начаться бой. Сосны вокруг стояли неподвижно, щебетали занятые майскими заботами лесные птички. Чуть заметно поддувал ветерок. Не верилось, что в таком тихом местечке скоро начнется стрельба.

…Тишину раннего утра разорвал звук первого взрыва. Сперва было непонятно, что произошел взрыв снаряда, – просто послышался громкий хлопок, эхом отозвавшийся в лесной чаще. Но через мгновение бухнул новый взрыв, потом еще и еще. Шесть взрывов подряд – это бьют полковые 76-миллиметровые пушки частей МВД. Шесть пушек – шесть залпов, сейчас батарея перезарядит орудия и продолжит пальбу, прикидывал в уме Савельев. Наши по бандитам ударили с тыла, чтобы выгнать их из леса. Как загонщики на охоте, когда начинают гнать зверя на охотничьи номера.

В лесу раздались крики, в воздухе повисла громкая ругань. Кто-то завопил: «Измена!» Несколько человек пробежали мимо, у одного из них по лицу текла кровь. Андрей стоял рядом с Рихардом, который крикнул, чтобы его охрана подошла ближе. Гром следующих шести взрывов слился в общий гул артиллерийской канонады. Когда она ненадолго стихла, среди деревьев появился мистер Гарри с перекошенным от злости лицом. Совершенно понятно: его взбесило неплановое развитие ситуации. Он закричал, а переводчик разнес переведенные слова:

– Врача сюда ко мне! Быстро! Здесь есть врач?

Никто не мог ему сказать ничего вразумительного. И только Лембит, подошедший к англичанину сзади, ответил:

– Никто врачей сюда не привез. Команды не было.

– Idiots! – выругался заморский диверсант, но переводчик не стал переводить это слово.

Лембит, будто вспомнив, крикнул:

– Ветеринарный врач есть, вон он стоит рядом с Рихардом!

– Ветеринар? Пусть будет ветеринар, повязки накладывать, делать обезболивающие уколы обучают всех медикусов. Санитарные инструменты при себе?

Андрей показал свой служебный саквояж.

Англичанин махнул ему рукой и крикнул:

– Идите сюда! Господин Рихард, я забираю у вас специалиста. В случае нужды здесь будет развернут медицинский пункт.

Рихард в молчании скрипнул зубами от досады, а Савельев неторопливо пошел, куда ему было велено, удовлетворенно размышляя: ну, мистер Гарри, сами кашу заварили. Теперь держитесь! Без вас я из этого леса не уйду.

Глава 8. Конец операции «джунгли»

Артиллерийский обстрел лесного массива продолжался, снаряды стали падать ближе к его центральной части. Комья земли и осколки снарядов пока близко не подлетали и самих разрывов не было видно, но, похоже, до приближавшейся полосы обстрела оставалась одна-другая сотня метров.

В том месте, где стоял мистер Гарри, как оказалось, находился замаскированный вход в подземный бункер. Савельев спустился за англичанином вниз. Прочные ступени из досок уходили метра на три под землю. Над сводом бункера были уложены ряды бревен, засыпанных сверху лесной землей. Подземное помещение поражало своими размерами – смело можно было назвать его залом заседаний. Англичанин кивнул головой в сторону деревянных нар, застеленных матрасами, мол, занимай своё служебное место, будешь здесь укладывать раненых. А сам подошел к столу, возле которого сидел переводчик и что-то писал. Они поговорили по-английски, при этом мистер Гарри тыкал пальцем в разложенную на столе карту. Немного погодя друг за другом все выбрались наверх.

Англичанин подозвал Лембита, через переводчика приказал ему возглавить авангард и наступать в направлении автодороги Таллин – Пярну и далее на Палдиски. Мы здесь в западне, нужно выбраться из нее, добавил он. Толстый Лембит угрюмо посмотрел на иностранца, машинально стал грызть ноготь большого пальца, потом махнул рукой и пошел собирать людей. Остальные командиры последовали следом за ним.

Андрей внимательно наблюдал, как среди деревьев становилось многолюдно. Командиры поднимали свои отряды. Люди выбирались из разбросанных тут и там подземных схронов, из лесных ям и ложбинок, а то и просто из-под куч прошлогодней листвы. Вскоре их набралось несколько сотен. Построенные по подразделениям, они двинулись вперед за командирами. Вокруг Андрея, будто в кадрах военной кинохроники, мелькали заросшие, угрюмые лица людей, увешанных стрелковым оружием и ручными гранатами. Кое-кто из них кроме автоматов и карабинов, висевших на ремнях, нес ручные пулеметы советского и германского производства. Многие были одеты в потрепанную немецкую военную форму, поэтому выглядели словно призраки, вернувшиеся из прошлого. «Лесных братьев» было довольно много, они казались большой организованной силой.

Мистер Гарри, переводчик и Андрей, держась вместе, шли следом за отрядами. Вдруг бойцы залегли, и Андрей едва не наскочил на растянувшиеся перед ним ноги в резиновых сапогах. Пришлось отодвинуться и опереться спиной на широкий ствол сосны. Англичанин проворно, как белка, взобрался на вершину соседнего дерева, достал бинокль и застыл, разглядывая местность. Потом спустился и сообщил переводчику результаты осмотра. Переводчик, скорее всего, машинально перевел Савельеву, что лес заканчивается, сразу за ним простирается поле, за которым протянулась автомобильная дорога, а дальше видны красные черепичные крыши и дымовые трубы поселка. Каких-либо войск впереди не наблюдалось.

‒ Надо переходить в атаку, ‒ сказал мистер Гарри по-английски, но Андрей догадался об этом.

Переводчик побежал туда, где находились командиры отрядов, чтобы передать указание шефа. Заранее было обусловлено: в наступление пойдут две трети имеющихся сил, а одна треть останется в резерве на случай необходимости усилить тот или иной участок. Командиры передовых отрядов подняли своих людей и двинулись вперед.

Англичанин с переводчиком и Андрей остановились у последних деревьев леса, дальше начиналось поле со скошенной травой. На него высыпали примерно четыре сотни бойцов, которые с оружием наперевес быстрым шагом пошли к асфальтированной ленте шоссе. В азарте атаки, не наблюдая перед собой никаких препятствий, «братья» издали победный клич и перешли на бег. Андрей было продемонстрировал желание последовать за ними, но мистер Гарри резко дернул его за рукав и показал жестом, что следует оставаться на месте.

Когда в поле из лесу вышли все цепи наступавших, тишину нарушили зловещие хлопки, свист и звуки разрывов. Из-за шоссе били 50-миллиметровые ротные минометы. Мины кучно падали среди наступавших, нанося им большие потери. С поля послышались вопли раненых, стоны умирающих, крики отчаяния и отборная брань. Передняя цепь по инерции продолжала движение, открыв беспорядочный огонь из автоматов и ручных пулеметов, а в середине боевого порядка, где наступавшим изрядно досталось от обстрела, все нарушилось, цепи смешались, и людская волна откатилась обратно в лес под прикрытие деревьев.

Первые прибежавшие бандиты с хрипом падали на землю, пытаясь отдышаться. Вскоре все, кто уцелел, вернулись в спасительный лес. Появился и невредимый командир авангарда Лембит. Рихарда и его отряд Андрей в кутерьме не разглядел. Обстрел прекратился, и было понятно почему: ротные минометы имеют максимальную дальность стрельбы 800 метров. Примерно столько и было до леса, но эффективность залпов на таком расстоянии падает. Наибольший ущерб мины нанесли тем, кто находился в полукилометре от батареи. Теперь минометчики решили ждать следующей атаки противника.

Бандиты, вернувшиеся в лес, ругались на чем свет стоит. Больше всего доставалось Лембиту и мистеру Гарри, то есть людям, которые завели их в смертельную ловушку, где уже было потеряно несколько десятков человек.

Англичанин и переводчик отправились обсуждать с Лембитом сложившуюся обстановку, а Савельев взялся за перевязку раненых. Они, если могли, подползали или подходили самостоятельно, а тех, кто не мог, несли другие бойцы. Из плащей и толстых веток мастерили самодельные носилки, на них укладывали перевязанных и относили к подземному бункеру. Вскоре туда пошли англичанин и члены его штаба. Андрею приказали закончить перевязки и прибыть туда же.

Он подошел, когда в бункере стоял гвалт. Орали командиры, приводя свои доводы мистеру Гарри, кричал Лембит, пытаясь охладить пыл разошедшихся коллег, в многоголосый шум вплетались стоны раненых, которых уложили на нары в подземном помещении. Молчал только англичанин, напряженно слушая, что ему торопливо объяснял переводчик. Потом он поднял руку и вышел на середину. Люди замолчали в ожидании, что скажет мистер Гарри.

Старый диверсант подошел к одному командиру, посмотрел ему в глаза, потом к другому, к третьему. Наконец спокойно заговорил:

– Не надо, господа, много кричать. Берегите силы, бой не закончен. Надо уходить из леса, куда с минуты на минуту прилетит новая порция снарядов. Здесь нас просто сотрут в порошок. Почему вы проявляете недовольство? Мы находимся на войне, где без жертв не бывает. В бою потери неизбежны. Я хочу спросить, что каждый из вас сделал для того, чтобы потерь было меньше? Почему вы пошли в наступление такими густыми цепями, что взрыв каждой мины валил наземь нескольких человек? Многие из вас служили в германских войсках, где всегда была хорошо обученная пехота. Вы забыли, что в атаку следует идти, рассредоточив личный состав? Почему не производили инструктаж бойцов перед атакой? Было бы меньше потерь и криков ваших было бы меньше. Теперь нужно вновь поднимать людей, прорываться через позиции минометчиков и захватить поселок. Пойдем несколькими колоннами, чтобы атаковать поселок с разных сторон. Сосредоточим все силы там и совершим бросок на Палдиски. Наша победа в бою станет сигналом к началу общего восстания.

Командиры мрачно молчали. Никому не хотелось вновь поднимать отряды и идти в атаку. Кто-то негромко предложил дождаться темноты, а потом наступать. У Андрея в голове мелькнула мысль: записные борцы за свободу в бою за неё не желают подставлять головы под пули. Им привычнее убивать безоружных из засады. Лембит первым нерешительно направился к выходу из бункера. В этот момент наверху загрохотало: на лагерь посыпались артиллерийские снаряды. Все случилось, как предупреждал англичанин. Волей-неволей командирам пришлось поспешить к своим отрядам.

Тихий лес превратился в ад: взрывы снарядов поднимали в воздух столбы дыма, лесную землю и клубы пыли. Осколки со свистом рассекали воздух, рубили ветви и секли листья. Срубали стволы молодых деревьев, превращая их в острые пики. Били осколки снарядов и по находившимся среди деревьев людям. То тут, то там кто-то вскрикивал и приседал, схватившись ладонями за свежую рану, а рядом кто-то падал, сраженный наповал. Шум и неразбериха воцарились в лесу. Но опомнились командиры. И вот из-под обстрела один за другим начали выходить отряды, оставив на местах своих раненых и убитых.

Андрей наконец-то увидел «скрипучего» Рихарда и его поредевший в бою отряд. Рихард тоже заметил «своего» ветеринара, но без слов прошел мимо. Бандит имел какой-то отрешенный вид, словно размышлял в этот сложный момент о чем-то своем, далеком. Андрей вспомнил рассказы фронтовиков: такой вид у солдат перед боем называется «маской смерти». То есть человек заранее предчувствует свою скорую гибель и на уровне подсознания понимает, что он идет в бой к неминуемой смерти.

Отряд Рихарда двинулся не вместе со всеми, а направился на север, вдоль болота. В ту же сторону, но немного правее нужно было уходить и Андрею, там, у круглого озерца, его должны ждать свои. А пока он стоял рядом с мощным стволом старой сосны, прикрывшись от летевших осколков, и всем нутром на подсознании пытался стать меньше ростом, не возвышаться над землей, пока над ней кружится смертельный вихрь. Очень не хотелось получить осколок от родного советского снаряда. Мимо энергичным шагом направился вперед мистер Гарри, приказав Савельеву следовать за ним. Они вновь оказались у последних деревьев леса, за которым начиналось поле.

На сей раз отряды «лесных братьев» пошли вперед более подготовлено. На поле они высыпали не густыми цепями, а мелкими группами, рассредоточившись, пригнувшись к земле и передвигаясь почти по-пластунски. Но минометчики вовремя засекли начало выдвижения отрядов и открыли заградительный огонь. Вновь мины заиграли свой страшный марш с хлопаньем, визгом и буханьем. Какофония боя нарастала: басовитые ноты артиллерийской бомбардировки перемежались с более высоким звучанием минометного обстрела, к зловещему шуму периодически добавлялась трескотня автоматной и пулеметной стрельбы.

Крики людей в этой адской музыке почти не различались. И все же Андрей расслышал негромкий вскрик англичанина. Подбежав, он увидел, что мистер Гарри правой рукой держался за толстую ветку, а левую прижал к верхней части груди. Уложив старого диверсанта на спину, Андрей рывком расстегнул его куртку и увидел небольшое кровоточащее отверстие, где вошел осколок. Со спины нашлось выходное отверстие. Навылет – уже хорошо! Осколок прошел на четыре пальца ниже сонной артерии и на четыре пальца выше сердца. Аккурат посредине. Кости не задеты: ни ключица, ни ребра. Да, британский господин, что ни говори, вы – везунчик. Эти мысли пронеслись в голове, пока Андрей осматривал и перевязывал рану.

Подошел переводчик, опустился на колени и осмотрел своего патрона. Мистер Гарри слабым голосом приказал ему руководить боем и не оповещать командиров о полученном ранении. Андрей сообщил, что у англичанина сквозное осколочное ранение грудной клетки, его следует отнести в бункер и сделать обезболивающий укол. Переводчик согласно кивнул и убежал вперед, на поле, где Лембит, собрав нескольких человек, руководил наступлением. А Савельев взвалил раненого на плечо, благо веса в жилистом диверсанте было немного, и, прячась за стволами деревьев, короткими перебежками рванул к бункеру.

В импровизированном медпункте он уложил англичанина на нары. Тот лежал с побледневшим лицом, закрыв глаза и плотно сжав губы. Андрей открыл медицинский саквояж и проделал несколько манипуляций с двумя шприцами. Выполнил их, скорее по приобретенной привычке, из осторожности, чем по необходимости. Подошел к раненому с подносиком из нержавейки, на котором лежали шприц и несколько пустых ампул. Закатал рукав диверсанта и протер предплечье спиртом. Только поднял шприц, чтобы сделать укол, как мистер Гарри открыл глаза, взял здоровой рукой использованные ампулы с подносика и поднес к глазам, потом понюхал.

– Penicillin? Okay!

«Ах ты, проходимец! Обершпион в отставке! – внутренне зашелся от негодования чекист. – Ты кого подловить решил, галоша старая?»

Но себя похвалил за то, что на всякий случай подложил ампулы из-под пенициллина. И с удовлетворением вкатил мистеру Гарри содержимое шприца с убойной дозой снотворного, способной обездвижить медведя.

Через полчаса, когда англичанин лежал в забытьи, в бункер вихрем влетел длинноногий переводчик. Посмотрел на шефа и перевел вопросительный взгляд на Савельева.

– Без сознания, много крови потерял. Его нельзя беспокоить хотя бы часа три, – с тревожным видом произнес Андрей.

Переводчик схватил полевую карту со стола и убежал туда, где не затихал бой.

Андрей поднялся наверх следом и порадовался тому, что обстрел леса из орудий прекратился. Видимо, командование внутренних войск пришло к выводу, что пушки выкурили бандитов из леса, поэтому их применение пока не требуется. С поля доносился шум серьезного противостояния, продолжали рваться мины, неслись звуки стрельбы из стрелкового оружия. Во вторую атаку «лесные братья» пошли как в последний бой. Они остервенели и рвались в поселок, не сознавая, что скоро их перебьют всех до единого.

Между тем над лесом опускался вечер. Темнело. Среди деревьев, куда и днем-то солнечный свет пробивался с трудом, стало плохо видно. Пожалуй, наступил момент уносить ноги, и не только свои, но и мистера Гарри Бэнкса, решил Савельев. В бункере он перехватил ремнями руки и ноги диверсанта, чтобы тот не стал вдруг брыкаться, когда снотворное перестанет действовать, приделал из веревки длинную ручку к саквояжу и повесил на левое плечо. Англичанина устроил на другом плече и, стараясь быть незаметным, пошел через лес в нужном направлении.

Двигаясь быстро, Андрей не забывал внимательно наблюдать за тем, что происходило вокруг. Перебегая от одного дерева к другому, старался не попасться на глаза кому-нибудь из бандитской братии. К счастью, никто не встретился. Отряды втянулись в затяжной бой, в котором участвовали все наличные силы. Вскоре Андрей увидел, что сосновый бор заканчивается, на смену высоким деревьям пришла мелкая поросль: березы, осины. К ним жался густой кустарник. По всем признакам скоро начнется болото, недалеко от которого находится круглое озерцо, где его ждут свои. Теплая мысль о встрече с ними грела душу, но чекист понимал, что в этом лесном пятачке, битком забитом бандитскими отрядами, расслабляться нельзя ни в коем случае. Опасность может подстерегать в любом месте и в любое время.

Встретив на пути какой-то бугорок, поросший кустарником, Андрей решил перевести дух и отдохнуть минут десять. Спящего англичанина он аккуратно, чтобы не бередить рану, пристроил рядом. Для восстановления дыхания Андрей лег на спину и раскинул руки. В темно-синей небесной выси разгорались первые звезды. Вдруг послышался какой-то шум, исходивший из леса. Понятно! Пришлось быстро подняться: прямо на него двигались несколько человек. Вот когда понадобился наган, выданный Рихардом.

Савельев встал за ствол растущей рядом осины, но, видимо, его успел заметить один из приближавшихся людей. Столкновения избежать невозможно. Окрик на эстонском языке: «Это дезертир! Стой! Нельзя упустить мерзавца!» ‒ быстрые шаги, треск сучьев и выстрелы наугад в его сторону заставили Андрея максимально сконцентрироваться. Они приняли его за беглеца с поля боя и решили уничтожить. Вряд ли у них получится! Вспомнилось всё, чему учили инструкторы по ближнему бою на подготовках к заданиям. Вслед за его двумя прицельными выстрелами раздались два вскрика и звуки падения двух тел. Подойдя ближе, он увидел трупы двух вооруженных бандитов. Один показался знакомым – они встречались на лесной базе отряда Рихарда, может быть, и второй оттуда же, но в темноте разобраться сложно. Да и времени для опознания погибших не осталось. Пора уходить.

Он пошёл к тому месту, где оставил мистера Гарри, продолжая контролировать обстановку. Не видел, скорее почувствовал, что рядом кто-то есть. Справа за кустами мелькнула тень человека. Андрей резко повернулся, и вовремя. На него из-за дерева буквально вывалилась знакомая фигура. Вонючий Аарне, телохранитель Рихарда, убийца Вайро Яваста и его дочери Марии, угрожающе застыл на его пути. В руках бандит держал немецкий пулемет МГ 42.

Почему он не стрелял, удивился было Андрей. Простой ответ пришел быстро: ленты с патронами в зарядном устройстве не было. Вероятно, расстрелял все патроны в бою, а других запасов не имелось. Теперь это не оружие, а тяжелая железяка. Детина держит её двумя руками, выхватить другое оружие из кармана или из-за пояса ему сложно. А может, и нет другого. Впрочем, радости от этого мало, он тоже не позволит сунуть руку в карман, вмиг голову раскроит своей железякой.

Они стояли и напряженно наблюдали друг за другом. Аарне со злостью в голосе проговорил:

– Попался, ветеринар? Я давно подозревал, что ты – враг. Напрасно Рихард приблизил тебя, пригрел, как говорится, змею на груди. Впрочем, с командира уже не спросишь: застрелили его недавно из засады. А я тебе отомщу за всех наших. Живым в землю закопаю.

Андрей промолчал. Он понимал, что здоровяк заранее считает себя победителем. Ведь он на голову выше и почти вдвое тяжелее. Пускай себе считает, однако в бою не массой побеждают, а соображением. Сейчас он попытается ударить пулеметом. Ударит справа налево, он же не левша! Надо танцевать вокруг него…

Аарне и вправду с криком взмахнул пулеметом и, целясь противнику в плечо, резко опустил его. Но лишь рассек воздух, потому что Андрей отпрыгнул немного назад и вправо. А потом, пока бандит поднимал вверх оружие, успел хуком справа припечатать кулаком в челюсть. Голова Аарне мотнулась, струйка крови потекла по нижней губе, но боксерский прием не нанес большого ущерба, а лишь разозлил громилу. Он ухватил пулемет за ствол обеими руками и с диким ревом стал вращать над головой, пытаясь нанести смертельный удар. Андрей уходил от него, танцуя, быстро перебирая ногами, одновременно выбирая позицию для атаки.

Он заметил, что враг подустал махать тяжелой железякой, снова схватил её наперевес и поднял обеими руками над головой. В то время пока он осуществлял вынужденные оружейные приемы, Андрей подметил, что внимание врага сосредоточилось только на пулемете, чтобы удобнее перехватить тяжесть. Чекисту удалось изловчиться и провести мгновенную подсечку правой ногой, а слева достать детину кулаком под вздох.

Аарне инстинктивно дернулся назад, нога его запнулась за корневище дерева, стлавшееся на поверхности. Он нелепо вскинул руки, пытаясь удержаться на ногах, и потерял равновесие. Всей своей многопудовой тушей, отяжеленной двенадцатью килограммами железа над головой, он рухнул на спину. В этот момент Андрей выхватил револьвер, но в ушах зазвенел страшный вскрик. Возмездие осуществила природа: спиной бандит упал на ствол молодой осины, срезанный наискосок осколком снаряда. Это был кол, торчащий острием вверх. Бандит хрипел и плевался кровью, сучил ногами в грязных сапогах, но не мог сдвинуться с места, потому что из его живота сантиметров на десять торчал окровавленный обломок дерева толщиной с кулак.

Андрей подошел ближе и увидел, что зрачки садиста и убийцы уже закатились. Еще несколько минут, и подлая душа отлетит в ад, где ей было самое место.

– Надо же! Словно вурдалака покончил осиный кол, – тяжело дыша после схватки прошептал Андрей, плюнул и пошел к англичанину.

Тот лежал, не приходя в сознание. Савельев вновь упал на спину с раскинутыми руками. Отдыхал и размышлял над тем, что произошло несколько минут назад. На него случайно выскочили после боя бойцы из отряда Рихарда. Отряд попал в засаду, как признался Аарне, и был обстрелян солдатами внутренних войск. Сколько бандитов постреляли, неизвестно. Командира убили точно, а этих троих уложил он. Но возможно, по лесу еще бродит кто-либо из них. Или лежит раненый, притаившись в кустах. В любом случае встреча с недобитыми «братьями» не сулила ничего хорошего. Следует очень осторожно нести англичанина к озерцу.

К счастью, примерно минут через сорок Савельева негромко окликнули из темноты по-русски:

– Стой, кто идет!

– Охотник с охоты возвращается, – откликнулся обусловленной фразой Андрей.

– Проходи, ждем, – коротко сказал тот же голос.

Андрей сделал несколько шагов в направлении говорившего и оказался в окружении людей, одетых в советскую военную форму с автоматами наизготовку. Он внимательно рассмотрел того, кто стоял первым и, по-видимому, окликнул его. С этим человеком они уже встречались в прошлом году, Андрей вспомнил. Это был старшина из роты Гончарова, который хотел тогда задержать проезжавшего по дороге ветеринара. Старшина тоже признал знакомого и, наклонив голову, приложил ладонь к каске:

– Здравия желаем! С прибытием вас.

Из-за его спины вышел Игорь и радостно воскликнул:

– Андрей Петрович, наконец-то вы пришли! Мы уж двое суток здесь ждем. Опасались, как бы чего не случилось.

Андрей устало вздохнул и тихо ответил:

– Все в порядке! Теперь все в порядке. Носилки сюда, раненого примите.

Мистера Гарри положили на носилки, он застонал, не открывая глаз. Гончаров поинтересовался:

– Кого вы принесли, почему у него руки и ноги стянуты ремнями?

Андрей потянул затекшие от нагрузки руки и объяснил:

– Это пленный. Он ранен, без сознания, а связан, потому что очень опасен. Глаз с него спускать ни на минуту нельзя. Понятно?

– Так точно! – по уставу ответил Игорь.

Андрей хлопнул молодого друга по плечу и, улыбаясь, сказал:

– Ну здорово, что ли, командир! Давно мы с тобой не говорили по душам.

– Так точно, полтора года прошло.

– Летит время! Не будем его тратить напрасно. Какой у вас транспорт? Пора в штаб двигаться!

Гончаров повел его в лощинку, где стояли две единицы техники, тщательно замаскированные ветками и листьями. Солдаты быстро сняли маскировку, и Андрей увидел диковинные боевые машины с ручными пулеметами над бронёй.

Игорь с гордостью указал на них рукой и сообщил:

– Вы, Андрей Петрович, наверное, таких зверей и не видели. Это новые бронетранспортеры БТР-152, выпускаются в Москве на автозаводе имени товарища Сталина. В этом году только-только стали поступать в войска. К нам в дивизию направили несколько штук.

– И какое же у вас впечатление о них?

– Честно скажу, в бой пехотинец под прикрытием пулеметного огня и брони идет увереннее. Бронетранспортеры – машины надежные.

– Мне понадобится радиостанция и шифровальщик, – сказал Андрей.

– У меня всё «на товсь»! – ответил Игорь и взмахнул рукой, подзывая старшину.

– Передайте от меня в штаб операции, что задание выполнено. В плен захвачен английский диверсант Бэнкс. Пускай нам усилят охрану и ждут.

Возле одного бронетранспортера, отдыхая, собралась группа солдат, один из них, постарше возрастом, травил байку. Савельев с Гончаровым проходили мимо как раз в тот момент, когда рассказчик, подражая голосу деревенской девахи, воскликнул:

– Ты спярва жанись, опосля хучь ложкой хлябай!

Слушатели расхохотались, Андрей и сам улыбнулся веселой истории с перчинкой. Вдруг у него перед глазами поплыло, будто при потере сознания. Он схватил рукой ветку рядом и остановился. Отдышался. Пришел в себя и подумал: трое суток на ногах – не шутка. Игорь тем временем уже командовал.

Взревели моторы, и оперативная группа выехала из засады. В боевом отсеке головной машины ехали Савельев с Гончаровым, на носилках на дне лежал Гарри Бэнкс, который понемногу отходил от снотворного. Стерегли его четверо автоматчиков.

Минут через десять пути офицеры через бойницы в бронированных бортах заметили подъехавшие студебеккеры с закрытыми тентами кузовами. Игорь сообщил:

– Здесь два взвода моей роты. Они поедут с нами для усиления охраны. В каждой машине по минометному расчету дополнительно.

Савельев удовлетворенно кивнул.

По дороге Игорь рассказывал о бое с отрядом «лесных братьев», который они вели незадолго до выхода Андрея из леса.

– Мои ребята засекли бандитов издалека. Те двигались по лесу шумно, с руганью и бряцанием навешанного оружия. Ни о какой маскировке не помышляли. Привыкли считать себя хозяевами в лесах. Мне доложили, а я со своего наблюдательного пункта на одном из деревьев внимательно рассмотрел всех в бинокль. Думал, мало ли, вдруг вы идете с этим отрядом. Однако вас среди них не оказалось. Тогда я отдал приказ открыть огонь и уничтожить бандитов. Бойцы мои с задачей в целом справились, отряд перестал существовать. Мы потом десять трупов насчитали. Но обнаружили, что троим под шумок удалось унести ноги. Теперь они, наверное, бродят где-то по округе.

– Теперь не бродят, Игорь, – возразил Андрей, живо припомнив схватку в лесу. – Они в темноте выскочили на меня, пришлось всех ликвидировать.

Гончаров с уважением посмотрел на старшего товарища: в одиночку справиться с тремя бандитами не каждому по силам. Андрей тем временем вдруг вспомнил, что нужно сообщить важные сведения:

– Вот, Игорь, о чём я хочу тебя попросить. Скорее всего, меня не сегодня-завтра отзовут в Москву, и я ни с кем не успею встретиться. Поэтому разыщи, пожалуйста, в Тарту Георга Яваста. Он учится в университете и занимается общественной работой. Так что человек он известный. Найдешь обязательно. Передай ему, что убийца его отца и младшей сестры, матерый бандюга Аарне из отряда Рихарда Саалисте, сегодня уничтожен неподалеку, возле болота. Негодяй получил своё.

– Хорошо, Андрей Петрович. Я обязательно найду этого человека и передам ему ваше сообщение.

За разговорами они не заметили, как доехали до Таллина. Машины снизили скорость и медленно, словно тяжелые утюги, двигались по улочкам Старого города. Андрей поднялся и с высоты своего роста разглядывал в причудливом ночном свете старинные постройки, церкви и памятники города, история которого насчитывала почти тысячу лет.

Вот и улица Пагари дом 1. В этом угловом монументальном здании размещался центральный аппарат министерства государственной безопасности Эстонской ССР. На тротуар вышли несколько человек с электрическими фонариками в руках. Машины остановились.

Савельева встречал подполковник Михневич.

– Задание выполнено. Принимайте английского диверсанта, – кратко отрапортовал Андрей.

– Здравствуй, Андрей Петрович! Неужели самого Гарри Бэнкса, словно Соловья-Разбойника, из лесу в путах удалось доставить? Ты у нас прямо-таки современный Илья Муромец! – произнес удивленный Михневич.

– Ребята! Сгружайте носилки! – вместо ответа скомандовал Андрей.

Четыре автоматчика поднесли к офицерам носилки, на которых лежал англичанин. Он явно пришел в себя, но лежал неподвижно, изредка поднимая веки, чтобы представлять обстановку, в которую попал.

– Надо отдать должное профессиональной выдержке английского разведчика. Понимает, что произошло, но ни словом, ни жестом не отреагировал на крушение своих планов, – вполголоса сказал Савельев Михневичу.

Тот откликнулся:

– Да, хорошо подготовили этого международного разбойника. Сейчас его отнесут в медсанчасть, где под охраной его осмотрят, перевяжут, покормят и оставят ждать допроса.

Потом, глядя на Андрея, добавил:

– А мы с тобой сейчас пойдем то ли на поздний ужин, то ли на ранний завтрак.

– Очень хорошо! Давно ничего не ел! – обрадовался Савельев.

– Жалко, что времени у нас на отдых маловато. Через три часа на аэродроме ждут самолет из Москвы, на котором прилетит бригада следователей для работы с мистером Бэнксом. А тебя тем же бортом обратным рейсом в столицу отправят. Судоплатов лично распорядился.

Часть третья

Советник в Китае

(1950-1953 годы в Москве и в Китае)

Глава 9. Поездка на Кавказ

Савельева с аэродрома привезли сразу в министерство на доклад Судоплатову. Но генерала в кабинете не оказалось, дежурный помощник сообщил, что придется подождать. Можно пойти в буфет и спокойно перекусить.

Андрей так и поступил, а когда после завтрака вышел в длинный министерский коридор, увидел впереди изящную женскую фигуру. Знакомую-знакомую! В строгом жакете с юбкой темно-коричневого цвета, в туфлях на каблуке в тон, с модной прической энергичной походкой шла его жена. Несколькими быстрыми шагами он почти поравнялся с ней и негромко, чтобы не вызвать ненужного интереса со стороны посторонних, позвал:

– Вера Николаевна!

Вера обернулась, в её взгляде тут же проявились удивление и радость одновременно. Она была готова громко воскликнуть, настолько её потрясла неожиданность встречи. Но Андрей успел приложить палец к губам, упреждая проявление эмоций, и спокойно сказал:

– Ну здравствуй! Всё, наконец я вернулся. Притом, целым и невредимым.

Вера сообразила, что здесь, в коридоре министерства госбезопасности, не следует во всеуслышание выражать восторг, поэтому почти шепотом ответила:

– Андрюша! Ты не представляешь, как я по тебе соскучилась! Когда ты вернулся?

– Час назад. Сейчас спешу на доклад к Судоплатову, а потом, надеюсь, смогу поехать домой. Позвоню тебе, как освобожусь…

– Андрюша, ты очень похудел! Всё у тебя в порядке?

– Ладно, ладно! О впечатлениях потом. Мне пора идти.

Когда он вернулся в приемную, оказалось, что Судоплатов только что прошел к себе.

Через минуту Савельев стоял посреди огромного генеральского кабинета. Сам генерал, как и в предыдущий раз, был одет в элегантный костюм, а не в генеральскую форму. Он вышел к подчиненному, крепко пожал руку и разрешил садиться:

– Докладывай!

Примерно час Андрей в подробностях рассказывал о том, как решал поставленные задачи, внедрившись в ряды эстонских «лесных братьев». Наибольший интерес у Судоплатова вызвал эпизод с появлением на совещании командиров отрядов кадрового английского разведчика Гарри Бэнкса, с его ранением в бою и захватом в плен.

– Выходит, он сам тебя назначил кем-то вроде своего телохранителя, сам определил в свой штаб? А ты его усыпил и похитил? Ха-ха-ха! Великолепно, Савельев! Удача сопутствует смелым и решительным! А горе-диверсант Бэнкс опростоволосился.

– Так точно!

– Сейчас Бэнкс в Таллине дает показания. Он попросил сохранить ему жизнь, а в ответ дал слово рассказать все о своих заданиях. Пообещали мы, конечно. Пусть поживет. Разведчиков его калибра сейчас к стенке не ставят, а берегут для особого случая. Мало ли на кого обменять придется.

– Интересное что-нибудь сообщает мистер Гарри?

– Да, есть интересные моменты. Следователи поставили ему конкретный вопрос, почему он вел отряды бандитов именно на Палдиски. В ответ англичанин понес околесицу насчет того, что захватом морского порта «лесные братья» должны были отомстить властям за то, что оттуда на пароходах увозили эстонцев в ссылку. В ходе последующих вопросов он все же объяснил, что в случае захвата Палдиски быстро подошли бы десантные суда из Финляндии и высадили специалистов-подрывников. Уничтожение повстанцами порта Палдиски как объекта ВМФ СССР, крупнейшей базы подводных лодок на Балтийском море стало бы серьезным ударом по престижу Советского Союза, подрывом его военной и экономической мощи. Но! Бодливой корове бог рогов не дал!

– А что произошло с отрядами, которые пошли в бой по приказу Гарри Бэнкса?

– Наши внутренние войска уничтожили большинство из них. Лишь немногим бандитам удалось вырваться из клещей и снова податься в лес. Но они уже не смогут оправиться от полученного ущерба. В бою погибли все их командиры, это подтвердили пленные. Так что результаты твоей деятельности в Эстонии следует признать весьма эффективными. Тебе не только удалось сорвать проведение британской диверсионной операции «Джунгли», но и способствовать разгрому бандитского подполья в республике. Благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу! – поднявшись, негромко ответил Савельев.

– Будем ходатайствовать о твоем награждении высокой государственной наградой. Не хочу забегать вперед, но Героя ты заслужил, на мой взгляд. Должность тебе подберем достойную, такую, чтобы с полковничьими погонами. Вот так!

– Спасибо!

– Савельев! Я тут тебе и в благодарностях рассыпаюсь, награды, должности новые сулю, а ты сидишь будто неживой. Что с тобой?

Андрею в этот момент действительно стало нехорошо, перед глазами побежали темные точки, закружилась голова. Он сделал несколько глубоких вздохов, потом медленно поднял глаза на Судоплатова.

– Да ты, братец, не заболел ли часом? – с беспокойством в глазах подошел к нему генерал, протянул стакан с водой, потом вернулся к столу и звонком вызвал из приемной помощника.

– Пригласи врача сюда, срочно!

– Не надо, сейчас все пройдет. Мне уже лучше, – хотел отказаться от помощи Андрей

Но через несколько минут рядом с Андреем стоял врач, мерил давление, щупал пульс, расстегнув рубашку, стетоскопом прослушивал сердце. Судоплатов находился тут же, внимательно наблюдал за действиями врача. Тот вздохнул, свернул стетоскоп и сообщил:

– Видимых патологий в данный момент я не наблюдаю. По моему разумению, товарищ находится в состоянии сильного нервного истощения и нуждается в длительном отдыхе. Я ему сделаю укольчик, сейчас в себя придет.

– Доктор, срочно оформляйте Савельева в санаторий. Обязательно с женой, она – наш офицер, в управлении кадров служит.

Доктор удалился, а в кабинет вошел помощник.

– Вызови ко мне старшего лейтенанта Савельеву из кадров. И организуй машину, чтобы отвезла супругов домой.

Вера вошла в кабинет и застала необычную картину: её муж в рубашке с расстегнутым воротом, облокотившись на валик, расслабленно расположился на диване, перед ним на стуле, стоявшем спинкой вперед, сидел легендарный генерал, известный всем в министерстве, они о чем-то разговаривали, посмеиваясь при этом. Забавная ситуация не сбила её с толку, она смотрела на мужа и пыталась понять, что здесь не так. Андрей не должен был сидеть у начальства вот так запросто, незастегнутый. У него и левый рукав поднят до локтя, там ватка прилепилась, будто внутривенный укол делали… Ясно! Ему стало плохо, сюда вызывали врача, запах лекарств еще не выветрился. Что же с Андреем стряслось? В нелегких раздумьях она стояла посреди кабинета, позабыв, что по уставу должна была представиться генералу.

Судоплатов обернулся и встал, увидев Веру:

– Здравствуйте, Вера Николаевна! Я вызвал вас к себе, чтобы поручить вашим заботам уход за супругом. Он только что возвратился из сложной и опасной командировки. Конечно, сильно устал. Приходил доктор, посмотрел, послушал, сообщил, что налицо переутомление и сделал восстанавливающий укол. Прописал санаторно-курортное лечение, и завтра вам на дом привезут путевки в санаторий на Кавказ, в Гагры. У министерского подъезда ждет машина с водителем. Она будет находиться в вашем распоряжении до самого отъезда на отдых. Езжайте, вам отпуск оформят, я позвоню начальнику вашего управления.

Савельевы спустились на улицу и действительно увидели ожидавшую их служебную машину. Это был новенький легковой вездеход ГАЗ-69, только что освоенный советской автомобильной промышленностью. Рядом с машиной, сверкающей зелеными боками под темным брезентовым тентом, стоял улыбчивый шофер, назвавшийся Николаем, или просто Колей. Вера объяснила, куда нужно ехать, и они отправились на квартиру. Полгода тому назад супругам была выделена трехкомнатная квартира в новом доме на Ленинградском проспекте, в районе станции метро «Динамо». Вера сама перевезла вещи, привела одну из комнат в жилой вид, но полностью обустраиваться на новом месте решила после того, как приедет муж.

Дома она уложила его в постель, уговорила выпить все лекарства, выписанные врачом, а сама занялась сборами в дорогу. Ничего у Андрея не болело, но и здоровым он себя не мог назвать. Ему казалось, что он не может пошевелить ни рукой, ни ногой, хотя по квартире передвигался без посторонней помощи. Аппетита не было, но старался понемногу съедать из того, что приносила Вера. Планов жена построила много: решила куда-то поехать, купить что-то в магазинах. Андрей остался дома, полежал с закрытыми глазами и провалился в сон.

Наутро Вера разбудила его и сообщила, что путевки привезли, но до времени заезда в санаторий у них остается несколько дней. Поэтому она предлагает поехать на газике в Ленинград, повидаться с Витенькой, мамой и Павликом. Возражений не последовало, и вскоре Коля увозил их из Москвы по хорошо знакомому шоссе Москва‒Ленинград.

Вера сидела рядом с шофером, Андрей расположился на широком заднем сидениье. Он полулежал, облокотившись на какой-то тюк с вещами, которые жена решила отвезти маме. По дороге нахлынули воспоминания, и он рассказал Вере, как перед командировкой Судоплатов разрешил ему съездить в Новгородскую область и навестить могилу Тони. Вера выслушала рассказ и вдруг решительно сказала:

– Я бы тоже хотела там побывать. Давай заедем в Веребье, все равно ведь почти по дороге.

Андрей начал было возражать, посчитав, что для нее там не будет ничего интересного. Но Вера ответила твердо:

– Почему же не будет? Это часть твоей жизни, и мне интересно всё, что с ней связано…

Долго не спорили, и вышло так, что у поворота с шоссе на районный центр Окуловка они свернули и поехали к поселку Веребье. Хорошо, что в их распоряжении был вездеход, ведь на обычной легковой машине по разбитым грунтовым дорогам они бы не проехали, а газик легко одолел все препятствия.

У места назначения Андрей велел шоферу остановить машину, дальше вдвоем пошли пешком. На обочине Вера нарвала полевых цветов и сложила букет. У вершины горы, где находились могилы погибших на военном аэродроме летчиков, техников и обслуживающих лиц, они подошли к дальнему холмику, где была похоронена Тоня. Букет Вера положила на могилу, расчистив её от травы и прошлогодних листьев. Андрей стоял молча. Жена погладила его по плечу и пошла вниз, в её больших глазах блестели слезы.

Андрей вновь смотрел на фотографию Тони: сколько бы лет ни прошло, она всегда останется такой же молодой и веселой, какой была в тот предвоенный день, когда они решили сфотографироваться. На сердце стало легче, будто душа Тони отвела тяжесть, лежавшую на его плечах. Спасибо тебе, хорошая моя, прошептал он, поклонился и пошел вниз.

У подножия горы увидел Веру, которая сидела на поваленной ветром сосне, покусывая сорванную травинку. Сел рядом, обнял жену и поцеловал, ничего не объясняя.

– Все ты правильно сделала, – добавил Андрей, направляясь к машине.

…В Ленинграде дел у них было много, а времени мало. Но Вера развила свойственную ей активность, все успела, и они вовремя вернулись в Москву: пора было ехать на Кавказ.

Поезд с вокзала уходил вечером. Вера и Андрей расположились в двухместном купе мягкого вагона. Отделка длинного коридора с красной ковровой дорожкой отличалась изысканностью и напоминала интерьеры дворца: с полированным красным деревом на стенах, с бронзой ручек на дверях в купе, с расшитыми занавесками на окнах. В коридор выходили двери четырех купе, то есть вагон был предусмотрен для восьмерых пассажиров.

Проводник распахнул перед ними дверь с толстым зернистым стеклом. Большую часть места внутри купе занимал мягкий плюшевый диван с поднимавшейся спинкой. При желании её можно было превратить в верхнюю пассажирскую полку. К стене крепилась лесенка, чтобы лазить наверх. Рядом с диваном находился столик со скатертью, на котором мягкий свет разливала низкая лампа под красным шелковым абажуром. Напротив дивана стояло кресло и висело зеркало. В стене имелась дверь в отдельное помещение, закрывавшееся изнутри, там был устроен туалет, умывальник и душ, рассчитанный сразу на оба смежных купе. Постель была застелена. Когда поезд тронулся, проводник принес чай в тяжелых подстаканниках. К прекрасно заваренному и источавшему чудный аромат чаю полагался колотый сахар в фарфоровой вазочке. Вера сделала несколько глотков, опустила на оконное стекло плотную штору и предложила укладываться на ночь.

Утром Андрей поднялся первым, постучал в дверь туалетной комнаты и воспользовался удобствами, пока туда не собрались соседи. Потом вышел в коридор, занял место у окна и познакомился со всеми попутчиками, благо их было немного. Они выходили из купе поговорить и покурить у приоткрытых окон, как тогда было принято. В соседнем купе ехал полковник-летчик, Герой Советского Союза, с женой, молоденькой женщиной, почти девочкой. Сообщил, что едет в Туапсе на новую должность. Третье купе занимали два седых генерала медицинской службы, направлявшиеся с инспекцией в южные санатории. И в последнем ехал гражданский человек, представившийся инженером-судостроителем. Андрей, не вдаваясь в подробности, представился как отпускник, едущий с женой на курорт. Но когда он сообщил название санатория, генералы многозначительно кивнули: им было известно это ведомственное учреждение МГБ СССР.

С утра все обитатели вагона, за исключением летчика с женой, которые сошли на вокзале города Туапсе, стояли в коридоре, не отрываясь от окон. Открылся восхитительный вид на море. Оно поблескивало на просторе до самого горизонта, переливалось палитрой красок ‒ от темной синевы вдали, до теплой бирюзы ближе к берегу и зеленовато-желтоватой полоски у пляжной гальки, где купались и загорали под солнцем отдыхающие. Картина оказалась настолько притягательной и непривычной для тех, кто приехал на Черное море впервые или бывал здесь давно, что оторвать от моря взгляд было невозможно. Так и простояли, пока проводник не известил:

– Товарищи, через сорок минут подъезжаем! Конечная станция – Адлер. Прошу собирать вещи!

Вера быстро ушла в купе укладываться и одеваться по-южному. Когда Андрей вошел, жена была в легком сарафане на лямочках, светлой соломенной шляпке и босоножках на небольшом каблучке. Мужу достала светлые парусиновые брюки с пиджаком и белую тенниску. Скрипнули новой кожей летние сандалеты. Пока складывали остаток вещей и застегивали чемоданы, поезд, заскрежетав на последних стрелках, остановился. Пассажиры из коридора потянулись на выход.

На вокзале сразу попали в атмосферу непривычной жары и пряной смеси ароматов южных цветов и растений. В ушах стрекотал дружный хор цикад. Показалось, что оказались на другой планете. Первые ощущения приятно впечатлили. На площади быстро разыскали автобус, у которого табличка на дверце поясняла, что он следует в Гагры, в их санаторий.

С этого дня началась санаторная жизнь. По приезде супругов взяла в оборот врачебная комиссия, а после обследования начались медицинские процедуры, которые сочетались с купанием в море и прогулками по дорожкам просторного парка, где благоухали экзотические кустарники и деревья. Санаторий располагался на склоне горы в четырехэтажном здании из белого камня с изящной колоннадой и широкой каменной лестницей, спускавшейся к пляжу. Войдя в здание, попадал в огромный зал с портретом Сталина, изображенного в плетеном кресле на берегу озера Рица. Вдоль стен стояли стулья и столики в полотняных чехлах, в углу под такими же чехлами угадывался рояль, окруженный креслами. Из зала через правую дверь можно было пройти в столовую, а через левую выйти на лестницу, на верхние этажи, где находились двух- и четырехместные палаты отдыхающих.

Савельевым предоставили двухместную палату, и они наслаждались беззаботным отдыхом. Сложился их внутренний распорядок: по утренней прохладе Вера бежала купаться в море, возвращалась, приводила себя в порядок и будила мужа к завтраку.

И это утро началось так же. Но Андрей проснулся в одиночестве и почувствовал, что он наконец отоспался и со следующего дня начнет бегать на раннее купание вместе с женой. Когда в голову пришли такие мысли, он еще лежал с закрытыми глазами, но услышал, что Вера возвратилась и прошла сразу в ванную комнату, снять, прополоскать и отжать мокрый купальник. Открыв глаза, увидел, что она, накинув пляжное полотенце на плечо, вошла в комнату и задержалась у настенного зеркала, «подрисовать глазки и припудрить носик». Андрей смотрел на её стройную фигуру. На загорелые плечи спадали пряди мокрых каштановых волос, грудь, несмотря на рождение и кормление ребенка, не утратила форму. И талия стройная, и ноги такие, что нельзя не залюбоваться.

Вот Вера оторвала взгляд от зеркала, обмоталась полотенцем и прошла на балкон повесить купальник сушиться. Обратно в комнату шагнула так, что полотенце развязалось и его вновь пришлось забросить на плечо. Направилась в ванную, но заметила, что Андрей лежит с открытыми глазами. Успела удивленно поинтересоваться:

– Ага, не спим?

Муж тут же поймал её за руку и потянул к себе.

– Отпусти, отпусти, разбойник! Мне нужно идти под душ, смыть с себя морскую соль, – не желала поддаваться она, стараясь высвободить руку.

– Соль совершенно нам не мешает, она полезная, – со смехом ответил Андрей, увлек Веру на кровать и стал целовать в шею, в самом деле чувствуя легкий вкус соли.

– Вижу, что ты наконец ожил, – шутливо отозвалась Вера и перестала сопротивляться, уступив напору и ласке.

Санаторная жизнь продолжалась спокойно и размеренно. Именно так и следовало поправлять здоровье после напряженной службы. Но незадолго до окончания срока пребывания в Гаграх произошел случай, который взволновал Андрея и вошел глубокой зарубкой в память.

Было это так. Андрей пристрастился ходить после ужина на волейбольную площадку, где несколько добровольно сложившихся команд отдыхающих вели между собой непримиримую спортивную борьбу. Его команда в тот день проиграла, и, как нередко водится среди разгоряченных поединком мужчин, посыпались упреки друг к другу, типа «мазила», «кто так подает», «блок держать надо было» и тому подобное. Андрей, пытаясь успокоить партнеров, на ходу бросил: «Не корову же проиграли!» ‒ и ушел с площадки.

Вдруг его кто-то окликнул по имени. Обернувшись, Андрей увидел своего старого товарища по службе в Ленинграде Василия Зайцева. Вася как завсегдатай санаторного отдыха был одет в распространенную тогда полосатую пижаму, легкие сандалии и войлочную панаму с бахромой на широких полях.

Друзья на радостях обнялись и принялись расспрашивать что да как. Потом одновременно решили:

– Что мы на бегу-то? Надо где-нибудь приземлиться на вечер.

Зайцев сказал, что он в этом санатории уже второй раз и знает неподалеку место, где можно поесть вкуснейшие шашлыки. Решили пойти переодеться и встретиться на этом же месте.

– Веру пригласи! – крикнул вдогонку Василий.

Но Вера приглашение отклонила с женской разумностью:

– Знаю я ваши встречи. После второй рюмки начнете о работе, а я буду рядом вроде молчаливого приложения. Нет уж. К тому же сегодня в клубе поет Рашид Бейбутов, а мне после фильма «Аршин Мал-Алан» очень хочется посмотреть и послушать певца. Так что каждый займется своим делом.

Вскоре Андрей и Василий заняли места в маленькой шашлычной, через распахнутые окна которой открывался вид и на горы, и на море, и на живописные уголки курортного города. Заказали хозяину шашлык, овощей и коньяк. Никого, кроме них, в зале не было.

– Ахмед, никого сюда не пускай. Мы оплатим, – предупредил Василий шашлычника.

Имя Ахмеда было на слуху у многих отдыхающих в Гаграх. Он обладал колоритной внешностью: на густой курчавой шевелюре, непонятно каким образом держался белый колпак, белая поварская куртка размером с чехол от танка покрывала его огромный живот, в разрезе куртки у шеи кучерявились жесткие черные волосы. Такие же волосы густо росли на его сильных руках. Притом с его толстых губ не сходила доброжелательная улыбка, а приветливый голос звал зайти отдохнуть всякого посетителя. Любой, кто хотел посидеть один или с компанией, мог делать заказ днем и ночью. Стоило лишь постучать в окно, и через пять минут на столе стояли блюда с душистой зеленью, сочными помидорами и прочими закусками. Казалось, что Ахмед вообще не спит. Вместе с закусками он приносил вино, коньяк, чачу ‒ в зависимости от просьбы гостя. И уже запах готовящегося шашлыка щекотал ноздри. У печи тандыра бессменно сидела худенькая женщина в черном и пекла вкусный лаваш.

Прожевав кусочки нежного мяса, Зайцев спросил:

– Ты куда из управления делся тогда, в конце 1948 года?

– Меня Судоплатов отозвал из Ленинграда и назначил к себе, – без подробностей ответил Андрей.

– Вон как! А я уж не знал что и думать. Был на переподготовке, учился. А возвратился, тебя уже нет в управлении, и народ болтал всякую чепуху, чуть ли не во враги народа тебя записывал. Сам генерал на собрании выступал, все грехи твои припомнил: и работал ты плохо, и бдительность утратил, и тэдэ и тэпэ.

– Что ты говоришь?! Ничего этого не знал. А дальше что было?

– Дальше много чего было. Но весной 1949-го Радимова сняли, и про тебя больше не вспоминали.

– Как это сняли?

– А так: из Москвы приехал генерал Питовранов, вошел в кабинет начальника управления и вышел через пять минут. Потом оттуда вышел Радимов, и больше его не видели. Позже зачитали приказ, что новым начальником управления назначили генерала Горского. Он все аресты по Ленинградскому делу и проводил.

– По какому Ленинградскому делу?

– Да ты что, брат, с луны свалился? Ничего об этом не знаешь? Где же ты был?

– Там! – неопределенно выразился Савельев и показал рукой за спину.

– Ясно. Судоплатов опять тебя за бугор направлял. Это хорошо, что ты все пропустил. Потому что мы тяжелые времена пережили. Я-то на всё со стороны смотрел, ведь меня после учебы перевели в МГБ Карелии начальником отдела. А в Ленинград приехали люди министра Абакумова, которые действовали крайне жестко.

Последние слова Василий произнес почти шепотом. Кто, как не эти два человека, в силу профессии знали, что у стен имеются уши, а за каждым произнесенным словом нужно внимательно следить. Они привычно соблюдали требования бдительности в разговоре, который был очень интересен для обоих.

Выпили по рюмке, и Андрей так же тихо спросил:

– Что же там произошло?

Василий поставил свой стул рядом с Андреем и вполголоса рассказал:

– В феврале 1949-го в Ленинград приехал Маленков, его тогда снова секретарем ЦК КПСС избрали, и провел тщательную проверку работы ленинградского руководства. По результатам проверки вышло постановление Политбюро «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) Кузнецова и кандидатов в члены ЦК Родионова и Попкова». Родионов занимал в то время пост председателя Совета министров РСФСР, Попков – секретаря Ленинградского обкома партии. Вскоре все трое получили партийные взыскания и были сняты со всех постов.

Андрей вспомнил, что Судоплатов предупреждал его, что так и случится. А Василий тем временем продолжал:

– По делу проходили председатель Ленинградского исполкома горсовета Лазутин, бывший председатель Ленинградского облисполкома Соловьев и другие. Вскоре начались аресты. Кроме тех, кого я перечислил, взяли заместителя председателя Ленсовета Галкина, людей, близко связанных с ними по работе, родственников. Сейчас идет расследование, но уже известно, что признательные показания о совершенных преступлениях от арестованных получены.

Андрей удивленно качал головой, слушая друга. Налил рюмки, оба разом их выпили. Потом позвали хозяина и заказали еще коньяку и шашлык.

Василий вновь очень тихо сказал:

– Арестован и наш бывший начальник управления Петр Николаевич Кубаткин.

У Андрея вырвалось:

– Да ты что?

– Да. Что есть, то есть. Сразу стало ясно, что близости к руководителям Ленинграда во время войны ему не простят. Ответственные работники, направленные Абакумовым, сидели в нашем управлении, перебирали все архивы, беседовали с сотрудниками и, в конце концов, нашли то, что искали. Петру Николаевичу предъявили обвинение в том, что он совершил должностное преступление. Знал о преступной деятельности ленинградского руководства, но не доложил об этом наверх. Следствие по его делу продолжается.

– Василий, если бы я остался в Ленинграде, то каток прошелся бы и по мне.

– Я и про себя так же думаю. При Радимове мы с тобой оставались теми немногими, кто служил вместе с Кубаткиным с начала войны. Выполняли его приказы, получали от него поощрения. Для тех, кто приехал по душу Петра Николаевича, мы были бы нужным материалом.

– Давай выпьем за то, что нас эти жернова не перемололи.

Они сидели еще долго, делясь впечатлениями и воспоминаниями. Но в санаторий вернулись вовремя, до 12 часов ночи, и разошлись по палатам. У них за плечами была суровая школа жизни.

Утром Вера долго не могла добудиться мужа. Наконец он встал и пошел под душ. Вера ему сказала:

– Поздненько вы с Васей вчера засиделись. Я волноваться начала. Но потом слышу с улицы слова ленинградской песни про тех, кто командовал ротами и замерзал на снегу, в исполнении знакомого мужского дуэта. Хорошо поют, думаю. Значит, все в порядке.

Глава 10. Новое назначение

Складывалось впечатление, что их отпуск сколь неожиданно начался, столь неожиданно и закончился. Два дня назад они плескались в Черном море, вдыхали напоенный ароматом магнолий южный воздух, ходили на курортный базар за виноградом и гранатами, а сейчас буднично под дождичком приехали с вокзала на московском такси и поднялись с вещами к своей квартире на четвертом этаже. Вера зазвенела ключами и открыла входную дверь, Андрей понес чемоданы в прихожую.

Услышав их разговоры на лестничной площадке и звук открывающейся двери, выглянула соседка Светлана Давыдовна из квартиры напротив, яркая брюнетка, муж которой так же, как Вера с Андреем, служил в министерстве. Она приветливо поздоровалась и сообщила, что вчера к ним в дверь звонил шофер служебной машины, но, никого не застав дома, попросил её передать Андрею Петровичу просьбу срочно позвонить дежурному.

Андрей пожал плечами в недоумении, почему-то взглянул на часы и вслух заметил, что у них еще осталось пять дней до выхода на службу. Вера благоразумно ответила:

– Значит, ты срочно понадобился начальству. В санатории, вероятно, тебя по телефону разыскать не смогли, потому что мы сели в поезд. Но и домой мы вчера не доехали.

– Вера, ты прямо-таки с лету ситуацию просчитала. Мой тебе профессиональный поклон, – иронично откликнулся муж.

Сняв дорожную одежду, Андрей прошел к телефону, стоявшему в коридоре на тумбочке, и позвонил дежурному помощнику Судоплатова. Ответ офицера немного озадачил. Завтра с утра им вдвоем с Верой нужно быть в приемной генерала. Причем оба должны быть в форме, а Андрей к тому же при орденах. В девять утра у подъезда будет ждать служебная машина.

– Ну, жена, разгадывай теперь эту загадку. Для чего нужна такая встреча?

Вере уже было не до загадок. Переодевшись в домашнее, она доставала вещи из чемоданов, отдельно откладывала то, что нужно стирать, отдельно то, что убрать до следующего лета, и с особой тщательностью раскладывала сувениры, привезенные с Кавказа. Однако услышала вопрос Андрея и ответила просто:

– Чего гадать-то? Завтра всё и узнаем.

В назначенное время Савельевы под серебряный перезвон боевых наград вошли в кабинет Судоплатова. Хозяин первым делом поинтересовался здоровьем.

– Значит, на пользу санаторный отдых пошел? Хорошо. Можно и о делах поговорить. Но сначала о приятном. Министр Виктор Семенович Абакумов в последнее время очень занят, поэтому доверил мне важную государственную задачу по вручению наград.

Он отошел к столу, взял одну из бумаг и зачитал текст:

– Подполковник государственной безопасности Савельев Андрей Петрович за образцовое выполнение задачи по обеспечению государственного суверенитета Союза Советских Социалистических Республик, проявленные при этом мужество и героизм, а также высокие профессиональные качества при крайне сложных обстоятельствах награждается высшей государственной наградой СССР – орденом Ленина.

Судоплатов вручил Андрею красную бархатную коробочку с орденом и орденскую книжку. Вместе с Верой поздравил новоиспеченного кавалера самого высокого ордена страны и пожелал, чтобы он был не последним.

Потом они сели за стол для совещаний, и генерал огорошил супругов вопросом:

– Товарищи, а как насчет того, чтобы вам в Китай на два года поехать?

Быстрого ответа не последовало. Савельевы размышляли над неожиданным предложением. Тогда генерал немного пояснил свои слова:

– Я намеренно пригласил вас вместе потому, что на сей раз в командировку надо ехать всей семьей, даже вместе с сыном. Речь идет о назначении товарища Савельева советником начальника Северо-Восточного управления министерства общественной безопасности Китайской Народной Республики, которой Советский Союз сейчас оказывает военную и экономическую помощь. Как вы на это смотрите?

Неожиданно Вера нашлась первой:

– Я – как муж решит.

Андрей немного прокашлялся от волнения и ответил:

– Павел Анатольевич, вы знаете, я от службы никогда не отказывался.

– Хорошо. Я понял так, что вы не против поездки. В таком случае не буду задерживать Веру Николаевну, а с Андреем Петровичем мы поговорим здесь о деталях будущей командировки.

Вера вышла из кабинета, а Судоплатов разъяснил Андрею суть своего предложения:

– В Китае 1 октября прошлого, 1949 года была провозглашена народная республика, которая в союзе с нашей страной будет строить социализм. Вождь китайских коммунистов Мао Цзэдун приезжал в Москву и подписал договор о дружбе и сотрудничестве. В соответствии с этим документом СССР оказывает помощь молодому государству в становлении. Мы направляем технику и сырье для развития китайской промышленности, практически уничтоженной за долгие годы войны. В КНР едут советские специалисты, как гражданские, так и военные. Угроза войны до сих пор не устранена, на территорию коммунистического Китая готовы напасть вооруженные силы режима Чан Кайши, которые накапливаются на острове Тайвань. Чанкайшистам открыто помогают американцы. Засылают свою агентуру для дестабилизации обстановки. Китайским коммунистам срочно необходимо создать собственные органы безопасности, способные эффективно противостоять вражескому окружению. Имеется договоренность о направлении наших чекистов в разные города Китая, чтобы помочь товарищам в этом вопросе. Вот почему и встал вопрос о командировании тебя, опытного оперативного работника, в город Харбин на северо-востоке КНР.

– Вы сказали, что нужно ехать с семьей. А позволит ли обстановка в Харбине прожить два года с женой и сыном?

– Харбин – русский город, он строился русскими, там с дореволюционных пор находилось руководство КВЖД. Большое число русских жителей проживают в городе до сих пор. Имеются школы, больницы, культурные учреждения, где работает русский персонал. Конечно, центральное правительство КНР понемногу сокращает русское влияние в городе, но оно остается довольно сильным. Добавлю, что Харбин не только удобен, но и безопасен для проживания. Так что спокойно начинай готовить семью к поездке.

– Где же нам жить придется?

– Насчет этого не стоит беспокоиться. Насколько можно судить по отзывам наших товарищей, уже уехавших туда советниками, китайцы создают максимальные удобства тем советским людям, кто им помогает. Как правило, в Харбине предоставляют отдельные коттеджи или просторные номера в гостиницах.

– Как мне нужно будет строить работу советника?

– В идеальном варианте руководитель управления министерства общественной безопасности, к которому ты направляешься советником, будет посвящать тебя в планы своей работы, а ты обязан советовать ему, как лучше выполнить те или иные оперативные мероприятия. Однако я сомневаюсь в том, чтобы китайцы стали знакомить тебя со всеми тайнами своей деятельности. Полагаю, что ты приедешь на место и постараешься наладить деловые контакты с местными товарищами. Они сами будут просить тебя, в чем хотели бы получить помощь. Со следующей недели будешь ходить на Смоленскую площадь в Министерство иностранных дел, где образованы курсы по обучению советников. В целом, тебя научат, что нужно делать, как строить работу с китайцами и как себя вести в незнакомой стране.

– На какой период обучения рассчитаны эти курсы?

– Не могу точно сказать. Все узнаешь на месте, в МИДе. Скажу о другом. Сейчас в Корее по соседству с Китаем началась серьезная война, в которой участвуют вооруженные силы США. Корейцам помогают китайские войска. Наши тоже направили им в помощь летчиков и части противовоздушной обороны. Американцы прорываются к нашим, чтобы совершать диверсии. Используют для этих целей гоминьдановцев.

– Простите, кого?

– В Китае гоминьдановцами называют сторонников Чан Кайши. Гоминьдан – это национальная народная партия Китая. У Мао Цзэдуна – коммунисты, у Чан Кайши – гоминьдановцы. Так вот: твоя главная задача в Китае – следить за деятельностью американцев и срывать их планы, направленные против СССР и против КНР. Только об этом никто не должен знать.

Генерал замолчал, размышляя, что следует добавить, чтобы картина была предельно ясна. Словно вспомнив, добавил:

– Еще раз повторю, командировка планируется на два года. На смену тебе приедет другой наш товарищ. Должностная категория советника – полковник. Представление на присвоение очередного звания тебе скоро подготовят и отправят в кадры. И еще, пока на память пришло, скажу. Мы же тебе по итогам работы в Эстонии представление на Героя Советского Союза готовили. Но в наградном отделе сообщили, что не все этапы твоей службы оцениваются положительно, поэтому из списка Героев тебя убрали. Я не стал разбираться, орден Ленина – сам по себе высший статус. А если кто-то на тебя зуб имеет, то в наше сложное время не стоит ворошить муравейник. Скорее всего, тебе припоминают последний этап работы в Ленинградском управлении…

– Так точно, Павел Анатольевич, я тоже так считаю. Недавно мне сообщили, что в Ленинграде обо мне после отъезда, неожиданного для всего управления, вспоминали не самым лучшим образом.

– Ладно, Савельев, на чужой роток не набросишь платок. Да только не забывай, что время пройдет – и все забудется. Другие вопросы ко мне есть? Нет? Тогда иди и занимайся подготовкой к командировке. Временно тебя зачислят в отдел полковника Никанорова, он разъяснит, что нужно делать перед командировкой тебе и твоей жене.

…Больше всех радовался предстоящей поездке шестилетний Витя Савельев. В Москву его привезла бабушка, и он наконец встретился с папой, которого не видел почти два года. Теперь ребенок жил вместе с родителями и готовился поехать на поезде далеко-далеко. Баба Маша сразу уехала обратно, ведь в Ленинграде остался Павлик, ученик десятого класса. Временно мама устроила Витю в ведомственный детский сад, куда возила каждое утро на автобусе. Вечером чаще всего сынишку привозил домой папа, которого можно было попросить зайти в магазин, чтобы выпить стакан виноградного сока у продавщицы в отделе с названием «Соки-воды». Витя сам разобрался с этим названием, потому что читать он научился в четыре года и любил проводить время с детскими книжками.

Родители Вити относились к поездке сдержанно. Вера как-то озабоченно сказала:

– Нам неделю придется провести на колесах. И сдается мне, что это не будет так же весело, как в нашем известном кинофильме «Поезд идет на восток».

– Точно, Вера! И главное, по пути, где-нибудь за Уралом, не отстать от поезда, как случилось с главными героями фильма, – вспомнив сюжет, усмехнулся Андрей.

Из Москвы они уехали во второй половине декабря, рассчитывая к Новому году обосноваться на месте в Харбине. Их вагон в международном поезде по уровню комфорта оказался таким же, в каком они ехали на Кавказ.

– Будто не уходили из этого вагона, – задумчиво сказала Вера.

– Что это ты встревоженная какая-то? Или мне кажется? – глядя на жену, поинтересовался Андрей.

– Беспокоюсь я. Едем в чужую страну, надолго. Как там у нас жизнь сложится? Вот и думаю, лучше бы этот поезд сейчас вернул нас домой.

– Вера, мы едем на два года. Поверь мне, время пролетит очень быстро, и этот же поезд вернет нас на Ярославский вокзал.

– Очень бы хотелось, чтобы так и произошло. Потому что первая проблема, которая лежит на поверхности, возраст нашего сына. Через год ему исполнится семь лет, и мальчику надо идти в школу. Можем допустить, что мы отправим его в школу с восьми лет через два года, когда подойдет время нашего возвращения. А если что-то пойдет не так, тогда нам с ним придется уезжать, оставив тебя в Китае на, возможно, неопределенный срок. Согласись, это не самый удачный вариант.

Андрей согласно кивнул, но не ответил на слова жены. Он не первый раз отправлялся в оперативную командировку, и прежде всегда решал вопросы, связанные с ней, самостоятельно. Он, только он один был в ответе за все, что будет впереди. То, как произошло в этот раз, всерьез заботило его, не давало душе покоя. Сейчас он был в ответе за семью, уезжавшую вместе с ним. Самое главное – за маленького Витю, для которого поездка на поезде казалась необычным приключением.

На пятые сутки пути поезд остановился на берегу озера Байкал. Стояла морозная зима, и высыпавшие из вагонов пассажиры смогли увидеть только расстилавшееся перед ними огромное поле льда, покрытое сугробами снега с гребнями наподобие бушующих волн. Сюда надо приезжать летом, говорили проводники, тогда можно увидеть подлинную красоту Байкала.

Последней точкой на территории СССР была железнодорожная станция Отпор. Дальше состав проследовал на китайскую территорию и остановился на пограничной станции Маньчжурия. Стояли долго, проводники на перрон никого не выпускали, потому что из вагона в вагон шли представители властей КНР. Раздался громкий стук в купе Савельевых, и дверь распахнулась. Витя с мамой читали книжку, Андрей смотрел в окно ‒ все разом повернулись к двери. Вошла китаянка с короткой стрижкой, в зеленом кепи с красной звездой, зеленой ватной куртке с накладными карманами, таких же штанах и в коричневых кедах. По купе сразу распространился острый запах чеснока и незнакомо пахнущих специй.

– Ни хао! – произнесла женщина и что-то добавила еще.

Переводчик, молодой парень в такой же защитной форме, произнес по-русски с сильным акцентом:

– Сыдраствуйте! Васы такументы, посалста!

Андрей протянул китаянке паспорта, в которые та заглянула лишь мельком, потом кивнула головой и скороговоркой произнесла:

– Сыпасиба!

Первое общение с представителями властей сопредельного государства закончилось. Китайцы уже стучали в дверь соседнего купе.

Наконец стоянка закончилась и поезд потихоньку стал набирать скорость.

Железная дорога пролегала по степным просторам. Вокруг, насколько видел глаз, лежала ровная заснеженная пустыня с тонкими прутиками кустов рядом с насыпью. Ночью поезд останавливался на какой-то большой станции, а утром шел медленно, грохоча на стрелках, приближаясь к Харбину. Проводник заранее предупредил Савельевых, что нужно готовиться на выход.

В дверях вагона Андрей на минуту задержался и взглянул на здание вокзала. Показалось, что он здесь уже бывал, настольно знаком был стиль, в котором вокзал был выстроен. Отдаленно он походил на Ярославский в Москве, откуда они выехали, а может, в памяти возник вид станционного здания города Хабаровск, который запомнился по увиденной фотографии. Одно слово, русский вокзал, нашими архитекторами возведен для русской железной дороги. С такими мыслями шагнул на перрон, заполненный встречающими.

И Савельевых встречали. Невысокий коренастый китаец что-то сказал двум носильщикам, и те мгновенно вынесли из вагона багаж, состоявший из чемоданов и дорожных коробок. Вера озабоченно следила за уверенными действиями незнакомых людей. Подошел солидного вида товарищ в пальто с каракулевым воротником и в каракулевой шапке-ушанке. Представился:

– Викторов Анатолий Владимирович, сотрудник советского посольства в Пекине, сюда приехал в командировку и вас встретить. Вера Николаевна и Андрей Петрович, добро пожаловать в Харбин. А молодого человека как зовут?

Он посмотрел на Витю, который с независимым видом стоял рядом с родителями, но не держался за их руки. Заметив, что незнакомец обращается к нему, громко ответил:

– Савельев Виктор!

– Ого! Молодец! – откликнулся Анатолий Владимирович. – По-взрослому! Будем знакомы, Савельев Виктор!

Приблизился невысокий китаец, который командовал носильщиками. Одет он был явно не по морозной погоде: в традиционную зеленую кепку со звездой, в какую-то то ли куртку, то ли пиджак и штаны от советской военной формы с кожаными ботинками и навернутыми на икры обмотками защитного цвета. На хорошем русском языке он сказал:

– Здравствуйте, товарищи Савельевы! Поздравляю вас с приездом в город Харбин! Я назначен к вам переводчиком и помощником во всех делах в Китае. Зовут меня Чжан Гоулин, или просто Лао Чжан.

Он поклонился и пожал руки всем, включая Витю.

Черная легковая машина быстро доставила Савельевых к кирпичному одноэтажному дому, череда которых была выстроена вдоль всей улицы. Дом находился за невысоким забором из штакетника, вокруг росли фруктовые деревья. Лао Чжан сообщил, что в таких коттеджах раньше жили русские чиновники, работавшие в управлении КВЖД. Дома были рассчитаны на проживание двух семей, вход в каждую половинку находился в разных торцах. В том коттедже, куда заселялись Савельевы, соседи не жили. С вещами прошли внутрь, в просторную гостиную, окно которой выходило на улицу. Разошлись осматривать остальные помещения: кабинет, спальню, детскую и подсобные комнаты. Окна спальни и детской выходили во двор. В комнатах было чисто убрано и натоплено. Лао Чжан сообщил, что с завтрашнего дня, чтобы всегда быть рядом, он переселится в пустующую половину дома, где кроме него будут жить повар, горничная и шофер. Машина, выделенная товарищу Савельеву, подойдет завтра с утра. А сегодня следует отдохнуть после дальней дороги и обустроиться на новом месте.

Витя отправился обследовать комнаты, а Вера с Андреем взялись разбирать вещи и осваиваться в коттедже. Андрей пошутил:

– Видишь, тебе повара и горничную в помощь выделяют. Что же ты сама в свободное время делать будешь?

– Китайский язык с Витей учить буду, – на ходу бросила жена, занятая размышлениями, какую из вещей куда положить.

Она осталась наводить порядок в новом жилище, а Андрей позвал Витю погулять по городу, пока не стемнело.

– Папа, здесь китайцев не очень много. Наших русских больше, – сделал первый вывод сын.

– Это потому что мы идем по центральной части города, которая всегда была русской. Ведь город Харбин возводили на пустом берегу реки Сунгари русские строители. Они сюда и железную дорогу провели, – объяснил отец.

Поднимаясь по одной из улиц, Савельевы вышли к круглой площади, посреди которой возвышалось красивое здание – православный собор с четырьмя золотыми главками. Возведен он был из бревен в стиле русских шатровых храмов.

– Папа, это церковь? – поинтересовался Витя.

– Да, сынок, церковь. В Харбине много старых людей живет, они сюда молиться ходят, – разъяснил Андрей.

– Папа, я никогда не заходил в церковь. Пойдем посмотрим, что там внутри.

Андрей вспомнил себя в возрасте Вити или чуть постарше, когда мама, бывало, водила его в Александро-Невскую лавру в Ленинграде. Те случаи сохранились в детской памяти. И он неожиданно для себя взял сына за руку и повел через дорогу к раскрытым дверям собора. Внутри увидели переливающиеся золотом и серебром оклады икон, фрески на стенах, зажженные свечи перед образами. Прихожан в этот час было немного. К Савельевым подошел пожилой священник, поздоровался, рукой погладил мальчика по голове и негромко спросил:

– Впервые вижу вас в храме, видимо, вы не местные? Из каких земель пожаловали?

– Из Советского Союза, из Ленинграда, – так же тихо ответил Андрей.

– Из Ленинграда, из Петрограда, значит, – задумчиво протянул священник, припоминая что-то.

Потом сказал:

– Когда-то давно в этом городе жил мой двоюродный брат. Он стал настоятелем Валаамского монастыря. В миру его фамилия была Дунаев.

Андрей едва не вздрогнул от неожиданности. Вспомнил «своего» Дунаева из Ленинграда, бывшего белогвардейца, завербованного германскими разведчиками из абвера. Вспомнил, как два года вел его розыск, нашел, но не успел ни допросить, ни поговорить толком: погиб Дунаев от взрыва фашистской бомбы. Воспоминание неприятно кольнуло, Андрей изменился в лице. Священник понял, что продолжения разговора не будет, перекрестился и отправился по делам. Андрей со своими воспоминаниями пошел за Витей, кратко поясняя, кто изображен на той или иной иконе.

…Наутро черный легковой форд отвез Савельева к месту новой работы – Северо-Восточному управлению министерства общественной безопасности КНР. Андрей расположился на заднем сиденье, а переводчик Лао Чжан сидел рядом с шофером. Машина остановилась у ворот, ведущих во двор красивого двухэтажного особняка, который отделялся от проезжей части забором из металлических прутьев.

Андрей вышел из машины и с любопытством оглядел особняк, имевший богатую историю. Стоял он у пересечения Больничной и Почтовой улиц. В центральной части здания располагался вход, у входа портик с колоннами, поддерживающими длинный балкон. Обращала на себя внимание игра линий: фронтоны над окнами второго этажа сделаны полукруглыми, а фронтоны фасада – треугольными. Парижские дворцы ему были знакомы только по фотографиям, но казалось, что именно из-за таких изящных зданий Харбин именовали Восточным Парижем. Андрей еще долго любовался бы архитектурными деталями, но Лао Чжан пригласил пройти внутрь.

На первом этаже они сразу попали в просторную гостиную с паркетным полом и цветными штукатуреными стенами. За дубовыми дверями со стеклами возле маленького столика сидел китайский военный с пистолетом в кобуре ‒ охранник.

Лао Чжан предложил расположиться на диване, стоявшем справа от входа. Рядом с диваном помещались два кресла и длинный низкий стол. Лао Чжан что-то приказал охраннику. Тот позвонил по телефону, и официант в белой куртке принес на подносе ароматный цветочный чай в фарфоровых кружках с крышками. К чаю предложил засахаренные орешки и сладкое печенье на блюдечках. Другой официант принес тарелки с дольками яблок, груш и чищеными апельсинами. Савельев решил попить чаю, раз хозяева предлагают. Лао Чжан присоединился к нему.

– Лао Чжан, вы прекрасно говорите по-русски, где удалось так научиться? – поинтересовался гость.

Китаец с присвистом втянул глоток чаю и поставил кружку. Андрею вспомнилось, что у русских такая манера пить чай зовется «сёрбать». Лао Чжан откинулся на спинку дивана, бесцеремонно закинул руки за голову и с некоторой горделивостью сообщил:

– Я – наполовину русский по рождению. Моя мама приехала из России со своей семьей строить КВЖД. Папа – китаец, тоже работал на стройке. Они поженились, и в 1900 году на свет появился я.

Оказывается, китайцу уже шестой десяток лет пошел, подумал Андрей. Выглядит моложе. И если бы не лысина ото лба до затылка и не седина, выбелившая виски, можно было предположить, что ему лет сорок. Глаза не такие узкие, как у большинства китайцев, но с прищуром, из-за которого лицо Лао Чжана имело хитроватое выражение.

Между тем собеседник продолжал вспоминать:

– Всю жизнь я прожил в этом городе. Работал в разных русских учреждениях. При японцах был вынужден скрываться от ареста, перешел на нелегальное положение. Жил на реке с лесорубами и сплавщиками бревен. Лет семь-восемь это продолжалось. Наши группы сопротивления действовали здесь до прихода Советской Армии.

Экскурс в историю затянулся, и Андрей понял, что они уже сидят на диване больше часа, могут и еще просидеть неизвестно сколько времени. Когда Лао Чжан взял чашку, чтобы хлебнуть остывшего чаю, Андрей в паузу быстро спросил:

– Я должен представиться начальнику управления и побеседовать о наших совместных действиях. Куда мне нужно пойти, чтобы встретиться с начальником управления?

– Товарищ Ли Бо, это начальник управления, сейчас находится здесь, у себя в кабинете на втором этаже. Он знает, что вы приехали, и, конечно, примет вас. Но с утра проводилось совещание, начальник был занят, – ответил китаец.

Андрей не отступал:

– Возможно, совещание закончилось. Я, наверное, через охранника, сообщу товарищу Ли Бо по телефону о себе?

– Хорошо, хорошо, товарищ Савельев. Я сейчас все узнаю.

Он встал, поговорил по телефону, и через пять минут они вместе поднимались на второй этаж по красивой закругляющейся наверху лестнице.

Невысокий худощавый китаец в зеленом френче тонкого сукна с отложным воротником и таких же суконных брюках, стоявший посреди светлого кабинета, поздоровался и пригласил рассаживаться в кресла вокруг длинного стола, похожего на тот, что стоял на первом этаже. Появились уже знакомые официанты с чаем, сладостями и фруктами. Чайная церемония, начавшаяся утром, повторилась в кабинете начальника управления. По внешнему виду, да и по служебному положению он явно относился к числу высокопоставленных партийных и государственных деятелей страны.

Было заметно, что товарищ Ли Бо готовился к встрече, на одном дыхании рассказал, с какой целью в новом Китае появилось министерство общественной безопасности и какие задачи оно решает:

– Министерство общественной безопасности Китайской Народной Республики образовано в 1949 году. Главной целью создания министерства было стремление нашего руководства централизовать функции различных органов по охране общественного порядка, государственного и общественного строя, организовать борьбу против криминальных структур, наладить надлежащим образом охрану границы, обеспечить внутреннюю безопасность государственных и партийных органов.

Лао Чжан внимательно слушал и быстро переводил сказанное на русский язык. Начальник управления ненадолго прервал речь, сделал глоток чаю и продолжил:

– Министерство образовано недавно и имеет простую ведомственную структуру, включающую одно главное управление и шесть функциональных управлений, ответственных за политическую безопасность, экономическую безопасность, общественный порядок и администрацию, безопасность границы. Для нашей страны в данный момент безопасность жизненно необходима.

Ли Бо прервался и посмотрел на переводчика, чтобы тот успел перевести. Потом сказал:

– Американцы и их союзники, озлобленные провалом своей политики в Китае, усилили тайную войну против нас. В результате их действий в нашей стране возникают беспорядки, происходят диверсии на промышленных и военных объектах, совершаются акты террора. Органы безопасности напряженно работают ради ликвидации всякого рода диверсантов, шпионов и внутренней оппозиции. За этот год мы пресекли деятельность более двадцати тысяч агентов иностранных разведок и диверсантов. Главным образом для этих целей используются озлобленные на народный Китай гоминьдановцы.

Аскетичное лицо китайца приняло жесткое выражение. Подойдя вплотную к Савельеву, он внезапно спросил:

– Вам приходилось решать задачи в тылу противника, товарищ Савельев?

– Да, товарищ Ли Бо, во время войны с немецко-фашистскими оккупантами я действовал во вражеском тылу, находился на базе советского партизанского отряда и решал задачи, поставленные руководством моего министерства.

– Мне говорили, что вы опытный оперативник. Это хорошо. Значит, будем говорить с вами на одном языке. Я тоже работал на территории, захваченной противником. Более того, я был схвачен гоминьдановцами и провел несколько месяцев в их застенках, подвергался пыткам, пока товарищи не освободили меня.

Ли Бо приподнял челку своих жестких черных волос, прикрывавшую лоб, Андрей увидел длинный зарубцевавшийся шрам и сочувственно покачал головой. А китаец тем временем перешел к самому важному:

– Наш министр товарищ Ло Жуйцин прислал из Пекина инструкцию, в которой возложил на меня обязанность просить вас оказать содействие в начатой нами работе по формированию управлений общественной безопасности в каждой китайской провинции. Мы просим вас изложить письменно ваше видение вопроса, какие функции на них должны возлагаться по аналогии с областными управлениями государственной безопасности в Советском Союзе. Готовы ли вы оказать нам такую помощь?

Они хотят загрузить меня бумажной работой, чтобы на живую оперативную деятельность не осталось времени, пронеслось в голове Андрея. Надо сразу высказать собственные пожелания.

– Несомненно, я в первую очередь займусь решением тех вопросов, на которых заострил внимание товарищ Ло Жуйцин. Вместе с тем мне бы не хотелось замыкаться только на работе с документами. Надеюсь поучаствовать и в оперативных мероприятиях вместе с вашими сотрудниками. Думаю, что советник должен не только учить, но и учиться сам. Нам есть чему поучиться друг у друга.

Ли Бо впервые за время встречи посмотрел в глаза Савельеву. В его взгляде читался интерес.

– Мы рассмотрим ваше пожелание, товарищ Савельев. А пока в завершение нашей первой встречи я хочу сообщить вам, что в другом крыле этого здания размещается небольшое подразделение МГБ СССР, ваших коллег. Ваше рабочее место, сейф с документами, личное оружие будут находиться там. Ваш переводчик доступа туда не имеет. В любой момент вы сможете позвонить ему по телефону, так же, как и мне. Я единственный из управления могу появляться в том крыле, но я приходил туда лишь однажды, когда советские товарищи знакомили меня с обстановкой. Пока больше нужды не было.

Через несколько минут Лао Чжан провел Савельева по широкому коридору второго этажа к закрытой дубовой двери. Нажал кнопку звонка и удалился с поклоном.

За дверью Андрея встретил охранник в штатском, который потребовал предъявить документы. Андрей показал синий загранпаспорт.

Охранник открыл зарешеченную дверь, которая вела дальше в спецкоридор. Из боковой двери вышел советский капитан госбезопасности в форме с пистолетом на боку. Он взял паспорт Андрея и внимательно просмотрел все страницы. Вместе они прошли в комнату, где за столом сидел седоволосый сотрудник весьма пожилого вида. Он кивнул Андрею и представился:

– Белов, комендант спецчасти. Сейчас выдам вам пропуск, дайте-ка паспорт, еще раз сверю данные. Та-ак, порядок, распишитесь в журнале за получение. А здесь распишитесь в том, что получили карточку-заместитель на оружие. Вот ружейная пирамида, под номером в карточке-заместителе числится ваш табельный пистолет ТТ с двумя снаряженными обоймами.

Савельев взглянул на карточку, по которой ему придется при необходимости получать пистолет. Потом раскрыл пропуск с красной дерматиновой обложкой, фотография в пропуске, была такой же, как на загранпаспорте. Фотографировался он в Москве и сдал несколько фотографий, когда оформлял документы. Одна всплыла, усмехнулся он про себя.

Белов встал:

– Пойдемте, проведу вас в соседнее помещение.

Он нажал кнопку, и еще одна зарешеченная дверь распахнулась и быстро защелкнулась за спиной, как только Андрей прошел в следующий коридор.

Неожиданно там появился работник посольства Викторов, который встречал на вокзале.

– Удивлены? – спросил он, здороваясь. – Как видите, я – ваш коллега, приехал в Харбин, чтобы ввести вас в курс дел. Пойдемте, покажу наше хозяйство.

– За этой дверью кабинет начальника этого подразделения – Чумака Анатолия Дмитриевича. Позже познакомитесь. Сейчас он уехал в командировку.

– Железная дверь с окошечком – наша «секретка», все документы для работы нужно получать здесь, носить их можно только в опечатанном печатью портфеле. Работать будете у себя в кабинете, сейчас мы туда пройдем. Если нужно покинуть подразделение, секретные документы в обязательном порядке нужно сдать. В кабинете оставлять нельзя.

– Вот и ваш кабинет. Стол, стул, шкаф. Второй стол – мой, здесь я работаю, когда приезжаю в Харбин. Это бывает нечасто, так что стеснять не буду.

За время «экскурсии» Андрей не проронил ни слова, лишь кивал в знак того, что ему все понятно.

– Ну что же, все я вам и рассказал. С документами ознакомитесь завтра. Сейчас у вас время обеда, потом знакомство с городом. Не забудьте пригласить с собой переводчика. Китайцы не любят, когда наши товарищи ускользают из-под их опеки.

Глава 11. Знакомство с Китаем

Побежали месяцы командировки. Савельевым удалось поездить по незнакомой и очень необычной стране. Однажды они в сопровождении Лао Чжана на поезде отправились в Пекин. В столице их ожидали официальные мероприятия: встречи с коллегами в посольстве СССР и посещение китайского министерства общественной безопасности. Но самое большое впечатление произвели прогулки по огромному городу и экскурсии по историческим местам.

Лао Чжан привел гостей на просторную площадь, которая по-китайски называлась Тяньаньмэнь, именно на ней 1 октября 1949 года состоялся многолюдный митинг, где лидер страны Мао Цзэдун провозгласил образование Китайской Народной Республики.

Они погуляли по площади, Витя бегал и скакал, будто играл в «классики». Невдалеке маршировало подразделение солдат Народно-освободительной армии Китая, отрабатывая приемы строевой подготовки. Лао Чжан предложил пройти с площади к музейному комплексу древних императорских дворцов, который назывался Запретным городом.

– Почему запретным? – поинтересовался Витя.

– Потому что ни одного простого человека не пропускали за высокие стены на ту территорию, где жили правители страны, их многочисленные родственники и придворные, – объяснил китаец. – Здесь расположен самый обширный дворцовый комплекс в мире. Императоры из разных династий жили в нем пять веков. За это время страной правили двадцать четыре императора.

– А почему они теперь не правят? – продолжал любопытствовать Витя.

– Потому что в Китае, так же, как в Советском Союзе, только на шесть лет ранее, произошла революция, которая свергла императорскую власть. Пойдемте смотреть, в каких дворцах жили эти властители, – важно подчеркнул Лао Чжан и пригласил пройти вперед.

С площади через ворота они зашли на закрытую стеной со всех сторон территорию с множеством дворцов и павильонов, выстроенных в стиле традиционной китайской парадной архитектуры. Все вокруг было насыщено духом роскоши и богатства. Савельевы разглядывали диковинные предметы из обширной коллекции произведений искусства и предметов быта знати. Вите очень нравились боевые доспехи воинов, Вера долго рассматривала вещи из личных покоев последней правительницы Срединного государства императрицы Цыси. Андрей с видом знатока изучал кареты и колесницы для торжественных выездов. Гости переходили из дворца во дворец до тех пор, пока мальчик, утомившись, не стал жаловаться на усталость и жаться к маме. Тогда Лао Чжан, проводивший экскурсию как заправский гид, предложил ехать в гостиницу отдыхать. Возражений не последовало, экскурсия очень понравилась, но сокровищ Запретного города оказалось многовато для первого раза.

В один из дней в Пекине Андрея, а вместе с ним нескольких других советников из СССР, работавших в других городах КНР, принял министр общественной безопасности Ло Жуйцин, который в своем кратком выступлении поблагодарил советских товарищей за бескорыстную помощь, а потом вручил памятные подарки. Прямо из министерства китайцы отвезли советских коллег в один из наиболее изысканных ресторанов китайской столицы с названием «Бэйцзин каоя», или «Утка по-пекински».

Организатор приглашения рассказал советским гостям, что утка по-пекински относится к самым любимым блюдам национальной кухни, история которого уходит в далекое прошлое. Еще в 1330 году один императорский медик и диетолог включил блюдо в дворцовое меню, сочтя его полезным и диетическим. За прошедшие века утка по-пекински стала популярной не только во дворцах, но и у простых жителей всей страны.

Гостей проводили в четырехэтажное здание, похожее скорее на гостиницу, чем на ресторан. Во всяком случае, у себя дома в СССР никто не видывал таких ресторанов. Не было большого зала, где посетители рассаживались бы за многочисленными столиками. Их провели по коридору с дверями, ведущими в комнаты со столами на двоих, на четверых и на большее количество посетителей. На втором этаже гостей пригласили в просторный кабинет с круглым столом и креслами для двадцати человек. Перед каждым стояли приборы и крахмальные салфетки, скрученные таким образом, что фигура одной не повторяла фигуру соседней. Официант позже через переводчика объяснил, что каждая салфетка указывает ранг того или иного гостя. Андрей искренне пожалел, что советников собрали без жен, Вере бы очень понравилось это настоящее представление.

Церемония подачи утки – дело торжественное. Чтобы подготовить гостей к его началу, на стол поставили множество закусок в мелких тарелочках. Переводчик объяснил, что принесли хрустящие поджаренные кубики баклажан с помидорами, проросшие зерна сои, зажаренные со свининой, речную рыбу, приготовленную кусочками в кисло-сладком соусе, вареные ростки бамбука с акульими плавниками, ощипанные тушки маленьких красноватых, вкусных, по мнению Андрея, птичек, именуемых «железными воробьями» и несколько других блюд, которые не запомнились. На плоском блюде высокой горой возвышался вареный рис с овощами. Рядом в фарфоровые кувшинчики были налиты соусы на все вкусы: от жгуче-острого, до тягучего сладковатого. И конечно, соевый соус, без которого в Китае не садились за стол. Тарелочки ставились на вращающийся круг, на котором каждый гость мог пододвинуть себе что-то по вкусу и положить в свою тарелку. Официанты наливали в рюмки крепкую водку землистого вкуса из бутылок, в которых плавали корешки корня женьшень. Звучали тосты за товарища Сталина, за товарища Мао Цзэдуна, за советско-китайскую дружбу, за советских чекистов, за сотрудников безопасности Китая и тому подобное. Наконец гости дождались начала главного действа.

Молодые повара внесли на подносе зажаренную до красноты, сочащуюся жиром большую утку. В зал вкатили тележку на колесиках, на которой главный повар стал разделывать тушку. Утка была нарезана на кусочки с хрустящей тонкой корочкой. Повар аккуратно выложил ломтики на тарелку и подал на стол. Вместе с уткой на стол положили тонкие рисовые лепешки и сладкий тягучий соус. Там же лежали нарезанные соломкой огурчики, перья лука-порея и зелень.

Китайцы за столом показали, что лепешку надо положить на ладонь, палочками взять ломтик утки и положить на лепешку. Туда же поместить перышки лука и огурчики, обмакнутые в сладкий соус. Лепешка заворачивалась на манер русских блинов с начинкой. С рюмкой китайской водки под крики «ганьбэй!», то есть «до дна!», приступили к утке ‒ выпитую рюмку переворачивали вверх дном, чтобы показать, что водка выпита вся.

Андрей несколько раз пытался воспользоваться палочками для еды, но с непривычки получалось плохо, и он взял вилку с ножом, которые опытные официанты предусмотрительно положили перед советскими гостями. Сосед справа с улыбкой смотрел на неудачные попытки Андрея и сказал:

– Ничего, со временем научитесь!

Другой сосед, указывая на рис, спросил:

– Что-то я не вижу у них лапши, на столе только рис стоит.

– Лапша – дунганское блюдо, распространено на западе страны. Здесь его не подают, – объяснил кто-то из знатоков китайской кухни.

Китайские товарищи уже обменивались осоловелыми взглядами, но советские гости трясли их за плечи и громко требовали продолжения «ганьбэй». От назревавших криков «Гуляй, народ!» ситуацию спасло только то, что время, отведенное на ужин, истекло, и через два часа официанты убрали остатки водки и закусок. Обнявшихся за плечи советских и китайских коллег с почетом проводили на улицу к машинам.

Такие яркие праздники сменялись обычной рутинной работой.

В Харбине Савельеву много времени приходилось уделять выполнению поручения министра Ло Жуйцина. Писал в рабочем блокноте у себя в кабинете, там же изучал документы по обстановке на Северо-Востоке Китая и в соседней Корее. Корейская война продолжалась, о её событиях можно было прочитать в сводках.

«Война на Корейском полуострове началась 25 июня 1950 года. Южнокорейские войска начали артиллерийский обстрел позиций Корейской народной армии (КНА) и, предположив, что после длительной артиллерийской подготовки основные объекты противника уничтожены, перешли в наступление. На отдельных участках южнокорейским войскам удалось вклиниться на 1-2 км севернее 38-й параллели. Отразив первые удары противника, войска КНА перешли в контрнаступление. Противник, не ожидавший столь мощных ответных ударов, начал отступление и уже 28 июля вынужден был оставить Сеул.

За полтора месяца боевых действий войска КНА продвинулись на 240- 350 км. Южнокорейская армия потеряла почти 100 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными.

В июле 1950 года США, получив мандат миротворцев ООН, осуществили высадку своих войск на юге полуострова и начали масштабное контрнаступление. К ноябрю армия США, разгромив войска Северной Кореи, достигла китайской границы. Американская авиация нанесла удары по городам китайской Маньчжурии и советскому аэродрому «Сухая речка» под Владивостоком. Такой необычный случай произошел восьмого октября 1950 года. Два американских реактивных истребителя F-80С вторглись в воздушное пространство Советского Союза и, углубившись почти на сто километров, атаковали советский военный полевой аэродром в Хасанском районе. Под удар попала 1-я эскадрилья 821-го авиационного полка, находившаяся в тот момент на боевом дежурстве. Были повреждены семь поршневых самолетов эскадрильи, один из них – разрушен полностью.

К середине октября вопрос о вступлении китайских сил в войну был решён и согласован с Москвой. Наступление 270-тысячной китайской армии под командованием известного военачальника Пэн Дэхуая началось 25 октября 1950 года. В боевые действия включились китайские «добровольцы», а фактически 9-я и 13-я армии Народно-освободительной армии Китая. Советская авиация поддержала их действия, прикрывая небо Маньчжурии. По просьбе Китая советские войска остались в Порт-Артуре, к отправке в Корею готовились 5 советских дивизий. Пользуясь эффектом неожиданности, китайская армия смяла оборону войск ООН, однако затем отошла в горы. 8-я американская армия вынуждена была занять оборону вдоль южного берега реки Ханган. Войска ООН, несмотря на этот удар, продолжили наступление в сторону реки Ялуцзян.

В конце ноября китайцы начали второе наступление. Чтобы выманить американцев из прочных оборонительных позиций между Ханганом и Пхеньяном, Пэн Дэхуай дал приказ своим подразделениям имитировать панику. 24 ноября американский генерал Макартур направил дивизии Юга прямо в ловушку. Обойдя войска ООН с запада, китайцы окружили их 420-тысячной армией и нанесли фланговый удар по 8-й американской армии.

На северо-востоке Кореи силы ООН отступили к городу Хыннам, где, построив оборонительную линию, приступили к эвакуации в декабре 1950 года. Около 100 тысяч человек военных и столько же мирного корейского населения были погружены на военные и торговые суда и переправлены в Южную Корею.

4 января 1951 года армия КНДР в союзе с китайской армией захватили город Сеул 8-я американская армия и 10-й корпус были вынуждены отступить. Погибшего в автокатастрофе генерала Уокера сменил генерал-лейтенант Риджуэй, который во время Второй мировой командовал воздушно-десантными войсками. Он сразу же взялся за укрепление морального и боевого духа своих солдат, однако ситуация для американцев была настолько критичной, что командование всерьёз подумывало об использовании ядерного оружия.

Остановив наступление войск Северной Кореи и китайских добровольцев, американское командование приняло решение о контрнаступлении. Ему предшествовали локальные операции «Охота на волков» (20-е число января), «Гром» (началась 25 января) и «Окружение». В результате операции, начавшейся 21 февраля 1951 года, войскам ООН удалось значительно отодвинуть китайскую армию на север, за реку Ханган. Главная роль отводилась авиации и артиллерии. Метод Риджуэйя, использованный в ходе контрнаступления, впоследствии получил название «мясорубка», или «перемалывание живой силы противника».

7 марта американское командование отдало приказ о начале операции «Потрошитель». Было выбрано два направления контрнаступления в центральной части линии фронта. Операция развивалась успешно, и в середине марта войска южной коалиции форсировали реку Ханган и заняли Сеул. Однако 22 апреля войска КНДР и КНР предприняли своё контрнаступление. Один удар был нанесён на западном секторе фронта, а два вспомогательных – в центре и на востоке. Они прорвали линию войск ООН, расчленили американские силы на изолированные группировки и устремились к Сеулу. На направлении главного удара оказалась занимавшая позицию по реке Имджинган 29-я пехотная бригада Великобритании. Потеряв в сражении более четверти личного состава, бригада была вынуждена отступить. Всего в ходе наступления с 22 по 29 апреля было ранено и взято в плен до 20 тысяч солдат и офицеров американских и южнокорейских войск. Потери китайских сил составили свыше 70 тысяч человек».

Ознакомившись со сводкой, Андрей прикрыл глаза рукой и задумался. Из головы не шёл вчерашний разговор с Верой. Вечером, когда Витя заснул у себя в комнате, супруги устроились на диване в гостиной и слушали грампластинки, коллекцию которых успели собрать в магазинах Харбина. Патефон принес Лао Чжан, объяснив, что это подарок начальника управления товарища Ли Бо. В тот вечер в основном звучала классическая музыка ‒ арии из опер в исполнении Сергея Лемешева, Ивана Козловского, Марии Максаковой, Валерии Барсовой, но послушали и виртуоза эстрады Александра Вертинского, который часть жизни прожил в Китае.

Андрей заметил, что жена весь вечер была задумчивой и малоразговорчивой. Он поинтересовался:

– Что с тобой? Расстроил кто-то?

На вопрос Вера ответила не сразу, помолчала минуту-другую, подняла глаза на мужа и со вздохом сказала:

– Никто меня не расстроил. Сама по себе вся в беспокойстве…

– Да что случилось, Вера?

– Случилось, Андрюша, случилось. В положении я. Два месяца. Сижу и размышляю, как быть дальше?

Теперь настала очередь Андрея задуматься и замолчать. Он смотрел на жену, губы его сами собой расплывались в улыбке. Наконец нашлись слова:

– Так это же здорово! Ребенок у нас родится еще один. Вите семь лет будет, большой уже. А тут малыш появится. Что же ты расстраиваешься?

– Какой ты быстрый! Малыш появится… Ты разве забыл, как все нелегко было с рождением Вити?

– Тебе же доктора в Ленинграде говорили, что теперь ты абсолютно здорова.

– Вот именно, доктора в Ленинграде! Если бы я сейчас была там, в Ленинграде, никаких вопросов бы не было. Там и клиники, и медицинские светила, и подруги, и мама рядом. А здесь, за пять тысяч верст от родных мест, случись что, кого мне на помощь звать, Лао Чжана или твоего длинноногого Викторова?

– В Харбине действует наш советский военный госпиталь, что, там врачи плохие?

– Да, военный госпиталь есть. Но он предназначен для солдат и офицеров. Разве там имеется женское отделение? Сомневаюсь.

– Ну не переживай! Найдем мы и клинику, и врачей хороших. Завтра же пойду к Чумаку. Объясню ситуацию. Он тут командир, как говорится, царь, бог и воинский начальник. Поможет советом. А ты сама-то точно уверена?

– Точнее некуда, Андрюша. Вчера ходила к супруге одного из наших офицеров, она женский доктор. Познакомились как-то в клубе. Приглашала обращаться, если что. Вот пришлось обратиться. Но она не работает врачом, дома у себя посмотрела меня в частном порядке. Подтвердила все предположения.

– Не волнуйся, моя хорошая! В твоем состоянии это вредно. Мы же вместе. Прорвемся!

– Ну да! Пойдем в прорыв, ты первый, а я – за тобой, – невесело отозвалась шуткой Вера.

Понятно, что после такого разговора Андрей пришел на работу переполненный вопросами и раздумьями. Ждал появления Чумака, чтобы узнать, как в Харбине решается проблема с медициной. Анатолий Дмитриевич вскоре подъехал, и Савельев направился к нему в кабинет обсудить свои семейные новости. Разговор не занял много времени, Андрей понял, как успокоить жену и самому четко представлять дальнейший порядок действий.

Едва машина остановилась у дома, он выскочил и побежал к Вере. Жена в детской занималась арифметикой с Витей. Целый листок школьной тетради был исписан столбиками примеров на сложение и вычитание. Мальчику явно хотелось заняться чем-то более веселым, и он с радостным криком выскочил из-за стола навстречу отцу.

– Наверное, можно устроить Вите переменку? Пойди немного поиграй! А мы с мамой чайку выпьем.

Вера без слов пошла ставить чайник на электрическую плитку, с интересом посмотрев на довольное лицо мужа. Андрей не стал её томить и рассказал о встрече с Чумаком:

– Как ни странно, мое сообщение о том, что ты ждешь ребенка, совершенно не вывело Анатолия Дмитриевича из душевного равновесия. Он спокойно усмехнулся, глядя на мои переживания, поздравил нас с началом доброго дела и сказал, что у них такой случай уже был в прошлом году. Жену офицера, собравшуюся рожать в Харбине, прикрепили к частной городской клинике, а посольство в Пекине оплатило все расходы. Нам с тобой предложил действовать таким же образом: поехать в родильный дом русского доктора Маршада, это в центре старого города, в районе Пристань, где Китайская улица идет к набережной Сунгари, и встать там на учет.

– Ну хорошо, – обдумывая услышанное от мужа, откликнулась Вера. – А кто такой доктор Маршад?

– Я о нем знаю лишь то, что Александр Владимирович Маршад работает в Харбине с двадцатых годов, его женская клиника и родильный дом для русских жителей не закрывались даже в период японской оккупации. Опытный врач, все отзывы о нем весьма положительные. Более конкретно ты узнаешь сама, когда сходишь к нему на прием.

– Ладно. Завтра я буду готова. Машину пришлешь? Витю оставлю под наблюдение нашей горничной Мэй Ли. Ненадолго же отлучусь…

Слава богу, настроение Веры улучшилось, подметил Андрей.

На следующий день он приехал с машиной сам, чтобы проводить жену. Витя выбежал из своей комнаты и произнес непонятную фразу.

– Что ты говоришь, сынок? Не могу разобрать!

Мальчик громко и разборчиво повторил:

– Во шуо чжунго хуа! Я говорю по-китайски!

И с гордостью взглянул на отца. Тот с удивлением перевел взгляд на мать. Вера собиралась к врачу и, не вдаваясь в подробности, сообщила:

– Мне кажется, он скоро только по-китайски и будет тараторить. Запоминает всё: с какими интонациями Лао Чжан говорит, как повар с поставщиками продуктов общается. И вот уж неделю как его наша горничная местному диалекту учит. Пусть разговаривает, раз ему нравится. Знание иностранных языков никому не мешало.

Андрей слушал в молчании, его впечатлили успехи сына. Вера между тем поторопила:

– Я готова, поехали!

Поездка в клинику успокоила Веру, она возвратилась с пониманием того, что и вдали от родных мест может получить квалифицированный уход и медицинскую помощь.

Через некоторое время Савельева пригласил к себе начальник управления Ли Бо. По традиции он предложил советнику устроиться на диване у низкого столика, который официанты накрыли для чая. В качестве переводчика выступал Лао Чжан.

Ли Бо интересовался, как Савельев привыкает к новой для себя обстановке, что ему нравится и где он видит какие-нибудь недостатки. Андрей поблагодарил и сообщил, что ему нравится всё то, что он успел увидеть. Предстоит довольно долго работать, поэтому он рад, что начало получилось хорошее. Чтобы немного удивить китайца, он привел известную ему мудрость философа Лао Цзы: «Дальняя дорога начинается с первого шага», которую выучил по-китайски.

– Цианьли чжисин, шиюй цзуся, – старательно произнес он, вспомнив своего сына.

Лао Чжан, как истинный переводчик, с ходу собрался переводить, но смекнул, что с китайского на русский в этом случае переводить не нужно. С некоторым удивлением он поднял глаза на улыбающегося Савельева. Ли Бо тоже улыбнулся, наблюдая необычную ситуацию, и сказал:

– Похвально, товарищ Савельев, вы начали говорить по-китайски. Нам, китайцам, известно, сколь трудно иностранцам освоить наш язык. У вас стало получаться. Еще более похвально, что вы изучаете наследие древнего философа Лао Цзы. Это подсказывает мне, что вы очень способный и даже талантливый человек.

– Спасибо, сие-сие! – поблагодарил Андрей, скромно склонив голову, как делают в таких случаях китайцы.

Ли Бо в ответ кивнул и продолжил серьезным тоном:

– Товарищ Савельев, я внимательно читаю изложенные вами на бумаге мысли о формировании управлений общественной безопасности в каждой китайской провинции. Документ оцениваю положительно и, когда он будет завершен, отправлю секретной почтой в Пекин нашему министру товарищу Ло Жуйцину. Думаю, что ваши советы следует учесть, когда мы начнем создавать провинциальные управления, – он сделал небольшую паузу, показывая, что закончил мысль.

Через минуту заговорил снова:

– Теперь о втором вопросе, ради которого я пригласил вас. Вы говорили, что хотели принять участие в оперативных мероприятиях сотрудников нашего управления.

Андрей насторожился: без малого через полгода командировки китайцы наконец решили привлечь его к своей оперативной работе. Это должно быть интересно.

Ли Бо пояснил свою мысль:

– Мы имеем точные агентурные данные о том, что враги готовят крупную диверсию против Народно-освободительной армии Китая. На юго-востоке нашей провинции, недалеко от города Муданьцзян, расположена крупнейшая на северо-востоке база горюче-смазочных материалов, откуда осуществляется снабжение горючим наших добровольцев в братской Корее. Само собой разумеется, этот стратегически важный военный объект усиленно охраняется армейскими частями. Но американские империалисты и их гоминьдановские прихвостни давно горят желанием уничтожить базу и лишить поставок горючего наших бойцов на фронте. Мы знаем об этих происках и догадываемся, где враги решили нанести свой подлый удар. Соответственно подготовили достойный ответ. Приглашаю вас понаблюдать, как будет проведена операция по обороне базы ГСМ и нейтрализации вражеских шпионов. Если вы согласны, то прошу вас быть у входа в наше управление сегодня поздно вечером, в 23 часа. На моей машине мы поедем в окрестности города Муданьцзян и к утру будем на месте.

Андрей подтвердил, что обязательно будет, и отправился готовиться к мероприятию. Первым делом он рассказал о нем Чумаку, а затем отправил шифровку в Москву. Заручившись согласием руководства, поехал домой. Старался не волновать жену и укладывал вещи в походный рюкзак в кабинете, куда она по молчаливому уговору почти никогда не заходила. Однако Вера недаром считалась опытным сотрудником органов: быстро поняла, что мужу предстоят серьезные дела.

За ужином, стараясь быть спокойной, коротко спросила:

– Не на войну ли собрался, Андрюша?

– Я же не летчик, – без подробностей лаконично ответил Андрей. И добавил: – Не волнуйся, никакие приключения мне не предстоят. Уезжаю на пару-тройку дней сопровождать Ли Бо в обычную командировку. По возможности буду звонить.

В назначенный час он сидел в служебной машине начальника управления. Через четыре часа ночной езды по асфальтированной дороге их легковушка в сопровождении двух грузовиков с охраной свернула в какую-то пустынную деревню и застыла между двумя фанзами с саманными стенами. Ли Бо и Андрей вышли из машины и подошли к плетеной ограде за домишками. Китаец показал наручные часы, щелкнул ногтем по цифре шесть и что-то тихо сказал. Невесть откуда вынырнувший Лао Чжан перевел:

– Надо подождать до шести часов. Враги обычно стараются напасть на рассвете.

Постепенно появились еще несколько китайцев, которых Андрей в разное время встречал в управлении. Кое-кто украдкой курил, прикрывая огоньки сигарет ладонями. Андрею Лао Чжан предложил горячего чаю из термоса. Время приближалось к шести часам. Вдруг где-то впереди началась стрельба из автоматов. Послышались взрывы гранат. Все, кто собрался возле фанз, быстро перешли к плетеной ограде. Стрельба велась в полукилометре от них, на дороге. Грохот перестрелки продолжался не менее получаса, при вспышках пламени автоматных очередей в бинокль можно было разглядеть мечущиеся тени. Потом так же внезапно наступила тишина. За это время вокруг рассвело, за спинами ясно просматривались крестьянские фанзы, а впереди на дороге чьи-то движущиеся фигуры. Процессия, в которой можно было насчитать человек тридцать, медленно приблизилась к деревне. Раздался громкий выкрик, похожий на военную команду. Движение на дороге прекратилось.

К остановившимся людям вышел Ли Бо и заговорил с одним из военных. Из строя вперед вытолкнули шесть человек со связанными за спиной руками. В отличие от китайских солдат, одетых в зеленую форму, эти стояли в гражданской одежде.

Лао Чжан из-за спины пояснил, что солдаты привели схваченных вражеских диверсантов, которые хотели устроить мощный взрыв на военной базе. Ли Бо что-то спросил у связанных пленников, но они стояли молча, с понурыми головами. Тогда руководитель махнул рукой тому человеку, с которым заговорил в первую очередь. Двое солдат принесли из кузова ближайшей машины отесанное бревно и бросили у обочины дороги. Одного из пленников вытащили из строя и бросили лицом вниз на бревно. К нему подошел высокий военный с саблей и ловким взмахом отрубил голову лежавшему человеку.

У Андрея, что называется, глаза на лоб полезли от удивления и отвращения. В памяти возникла картина Сурикова «Утро стрелецкой казни», он возмущенно мотнул головой – не в средних же веках живем! Тем временем к бревну подтащили следующего пленника и сделали с ним то же самое. Стоявшие вокруг Андрея китайцы наблюдали жестокую картину с полным равнодушием, явно взирая на такое не впервые. Через десять минут казнь завершилась. Ли Бо что-то крикнул Лао Чжану, и переводчик сообщил:

– Товарищ Ли Бо зовет вас в машину. Пора ехать.

Андрея переполняло негодование из-за того кровавого зрелища, свидетелем которому пришлось стать. Успокаивал себя только тем, что вспоминал слова инструктажа в Москве перед командировкой: «Вам не следует вмешиваться или высказывать замечания по поводу того, что происходит между самими китайцами. У них свои законы, собственные традиции, которые не всегда соответствуют нашему пониманию. Помните, что вы находитесь в чужой стране, а в чужой монастырь со своим уставом не лезут.

В машине Ли Бо подробно инструктировал шофера и не обращал внимания на расположившегося рядом советника. Шофер проехал к тому месту, где недавно шел бой. Ли Бо вышел и пошел по дороге, где лежали тела убитых в перестрелке. Наклонился над одним из них, внимательно рассмотрел лицо человека. Затем нашел еще одного и тоже посмотрел на его лицо, словно хотел запомнить. Андрей отошел с дороги к ограде объекта. Ограда представляла собой двойной ряд колючей проволоки. Далее за ней на огромном пространстве, сколько видел глаз, стояли металлические емкости для хранения горючего. Подошел Лао Чжан и сообщил, что сейчас они поедут к командованию топливной базы и уточнят обстановку, прежде чем возвращаться в Харбин.

По дороге Ли Бо спросил:

– Какие у вас впечатления о проведенной операции, товарищ Савельев?

– На мой взгляд, важен результат: диверсии на базе не произошло. Врагу не удалось нанести ущерб. Это главное. Но если вы спрашиваете мое мнение, то мне совершенно непонятно, почему безо всякого расследования были жестоко казнены пленные?

Ли Бо искренне удивился и ответил вопросом на вопрос:

– А что мы должны делать с захваченным жестоким врагом, если не подвергнуть казни?

– По крайней мере, их следовало допросить, чтобы выяснить замысел врага.

– Замысел врага нам был давно известен. Проводниками у этой банды шпионов и диверсантов были два моих агента, наши надежные товарищи. Враги убили их в начале боя, как только поняли, что оказались в западне. За своих людей мы обычно справедливо мстим.

– Товарищ Ли Бо, можно было выяснить, где их готовили, какие акции противника предстоят в дальнейшем, причастны ли к ним американцы и еще много оперативной информации.

– Шпионы лезут к нам, словно полчища муравьев. В обилии полученной информации о них можно утонуть и пропустить направление их главного удара. Но мы, как видите, сегодня отразили такой удар.

Савельев чувствовал, что начальник управления был горд собой и совершенно не мог взять в толк, почему советник нашел некие изъяны в успешно проведенной операции.

Вскоре они сидели в кабинете немолодого тучного военного, командира базы. Командир хвалил оперативников за грамотные действия, благодаря которым объект не получил повреждений. Затем организовал обильное угощение гостей, в ходе которого Ли Бо усиленно пытался напоить рисовой водкой сидевшего рядом Савельева.

«Наверное, он надеется, что я напьюсь до бесчувственного состояния и забуду все, что видел, ‒ решил Андрей. ‒ Вряд ли это ему удастся. Впечатления сегодняшнего дня не сгладятся долго и лишь усилят мое мнение, что чем больше узнаешь Китай, тем сильнее убеждаешься, насколько непостижима эта страна».

Домой он отправился с Лао Чжаном, потому что Ли Бо в Харбин не поехал, сославшись на дела в других городах. Машина в одном месте заскакала на ухабах, и Андрей почувствовал, что его перегруженные угощением печенка и селезенка тоже подпрыгивают вместе с легковушкой. Во рту чувствовалось неприятное послевкусие от выпитой водки. Он поинтересовался у Лао Чжана:

– Почему сегодня рисовая водка была с таким резким запахом?

Переводчик объяснил:

– Это наша обычная водка, мы всегда такую пьем. Та, которую подают в ресторанах, с женьшенем, с золотым корнем, со змеёй, стоит дорого. Мы редко употребляем её, только важных гостей угощаем. Простому человеку и рисовая-то водка не по карману, чтобы часто пить. Но если уж китаец нашел деньги купить водки, то ему хочется, чтобы вокруг люди знали, что он может себе позволить выпить. Поэтому и водка такая пахучая.

Лао Чжан засмеялся, демонстрируя прокуренные зубы, а Андрей снова вернулся к размышлениям о том, что в Китае все не так, как у него на родине.

Глава 12. По американскому следу

Весной 1951 года из Москвы пришло сообщение о том, что Андрею присвоили звание полковника госбезопасности, а Вере – капитана госбезопасности. Мужу исполнилось 36 лет, жене 30. Она собственный срок прохождения в звании выслужила с лихвой – пять с лишним лет в старлеях. Андрей получил полковника досрочно – в предыдущем звании пребывал три года вместо пяти. Но должностная категория советника за границей полковничья. Теперь он ей соответствовал. Тем более что раньше в майорах переходил два года.

Сразу возникла проблема: как отметить такое событие. Никто из окружения не знал о присвоении званий, потому что сообщение из министерства пришло шифрованной телеграммой с грифами «секретно» и «Савельеву лично». Решили дождаться приезда из Пекина Викторова и обсудить с ним вопрос. И то лишь про Андрея, ведь о том, что Вера офицер, вообще никто не знал.

На радостях полковник в одиночестве махнул за двоих пару полных рюмок коньяку – жене все равно нельзя. Он с иронией посмотрел на неё и отпустил принятую в офицерской среде неприличную шутку:

– Зачем тебе капитана присвоили? Ты теперь подполковником будешь…

Вера среди мужчин-офицеров служила давно и, конечно, знала такой фривольный каламбур, но сочла нужным высказать мужу свое фе:

– Ты бы язычок попридержал, товарищ полковник новоиспеченный. Мама моя в таких случаях говорила: будешь молоть ерунду, по губам нашлёпаю.

Савельев сам шутливо хлопнул себя ладонью по губам и со смехом воскликнул:

– Виноват! Исправлюсь!

…Чем больше становился у Веры срок, тем больше она старалась быть на свежем воздухе и чаще отправлялась на прогулки по близлежащим улицам. Почти всегда её сопровождал муж. Они прогуливались до круглой Соборной площади, огибали церковь и возвращались к дому. Нередко встречались и раскланивались с настоятелем собора, с которым отец и сын Савельевы познакомились в день приезда в Харбин. Так случилось и в этот раз. Священник неторопливо двигался навстречу семейной паре. Приподняв широкополую шляпу в знак приветствия, он долгим и внимательным взглядом посмотрел на Андрея, будто хотел что-то сказать. Но тот, поддерживая Веру под руку, прошел вперед. Взгляд священника показался ему необычным, и он шепнул Вере:

– Такое впечатление, что батюшка ждал меня и хотел что-то сказать.

– Так вернись и переговори с ним. Идти нам недалеко осталось, я и одна спокойно пройдусь. Не волнуйся! Может, человеку действительно надо сказать что-то важное.

Отпустив Веру, Андрей вернулся. Отец Николай, так звали священника, уже пересек улицу и шел к храму, когда Савельев негромко окликнул его и спросил:

– Простите за беспокойство, но мне показалось, что вы хотели поговорить со мной. Или я ошибся?

– Это я должен принести извинение за то, что невольно прервал вашу прогулку с супругой. Но, поверьте, мне есть, что сообщить. Это важно.

– В таком случае я вас внимательно слушаю.

– Даже не знаю, как начать… В общем, так. Мы с вами почти не знакомы, тем не менее я представляю, где вы служите. Однажды стал случайным свидетелем того, как вы подъехали к особняку Скидельского и зашли в здание. Немного позже сегодня я еще раз упомяну это место, но в ином контексте. Почему же именно сейчас я намеревался переговорить с вами?

Священник поднял глаза, они встретились взглядами. Андрей почувствовал, что беспокойство, переполнявшее этот умный добрый взгляд, передается ему. Непонятно из-за чего.

– Так что же случилось сегодня? – решил он уточнить.

– Видите ли, я пополудни пошел в цветочную лавку, здесь неподалеку, – священник махнул правой рукой. – А рядом там закусочная. Любители выпить частенько посещают это заведение. В тот момент, когда я подходил, из дверей вышел человек, мне давно известный. Бурцев его фамилия, Ипполит Бурцев. Преотвратительнейший тип, скажу я вам. Мне известно, что впервые объявился он в нашем городе лет двадцать тому назад. Уж не знаю, чем занимался здесь, но в шествиях и митингах фашистской организации Родзаевского участие принимал регулярное. Потом с японцами сотрудничал. Я говорил, что упомяну особняк Скидельского. Там японская контрразведка работала, Бурцев с ней почти открыто сотрудничал. По его доносам добрых людей в застенки бросали. Мне прихожане говорили.

Пожилой человек в волнении поднял лицо к небу и трижды перекрестился. Потом вздохнул и заговорил вновь:

– Перед тем как пришла Красная Армия, этот мерзавец исчез. Потом объявился вместе с американскими журналистами. Успел похвастаться бывшим землякам, что получил в консульстве США в Мукдене американский паспорт. Ходил здесь, тень на плетень наводил, расспрашивал про своих старых дружков из фашистского союза. С тех пор я его несколько лет не видел, и вот сегодня вновь возник, аки демон зла. Изменил внешность: отпустил бороду и усы, глаза прикрыл очками в тяжелой роговой оправе, чтобы поменьше узнавали знакомые горожане. От моего внимания, однако, не укрылся. Но самое главное, о чем вас хотел предупредить – он вышел из закусочной не один, а в сопровождении советского офицера с погонами майора, летчика, если судить по цвету фуражки. Внутри они были, видимо, вместе. Такое знакомство для майора может плохо кончиться. Вот почему я вам об этом случае рассказал.

Андрей помолчал, обдумывая услышанное, потом поинтересовался:

– Интересно, а из закусочной они вместе пошли?

– Нет. Майор сказал что-то веселое, засмеялся и пошел по улице. А Бурцев быстро перешел на другую сторону, остановил таксомотор и куда-то уехал.

Расставшись со священником, Андрей отправился на железнодорожный вокзал, в управление советского военного коменданта. По спискам командированных офицеров, находившихся в тот день в Харбине, значился: «Майор Горенко Сергей Борисович, 1922 года рождения, командировочное предписание №___, офицер штаба дивизии противовоздушной обороны, в/ч 53082».

Офицером, с которым общался американский гражданин Бурцев, мог быть только он. Его дивизия стоит у китайско-корейской границы в районе китайского аэродрома «Аньдун». На аэродроме базируются советские истребители, охраняющие небо Кореи, поэтому американцы всячески пытаются вывести аэродром из строя. Пока это не удается, в частности, из-за надежного прикрытия частями ПВО. Для американцев, безусловно, важно было бы нейтрализовать это прикрытие.

На работе по служебным каналам Савельев установил Бурцева:

«Ипполит Маркелович Бурцев, 1907 года рождения, русский, из казаков Амурского казачьего войска, уроженец города Благовещенск. Школьное образование получил в Благовещенске. Оттуда уехал в поселок Сковородино Амурской губернии, примкнул к артели золотодобытчиков. Совершил кражу и, скрываясь от следствия, бежал за Амур в соседний Китай. С 1929 года проживал в Харбине, служил приказчиком в магазине Чурина. Член «Фашистского союза» Родзаевского. По некоторым сведениям, сотрудничал с японской контрразведкой (документов об этом в архивах японской военной миссии в Харбине не обнаружено). В 1945 году по указанию начальника особого отдела 15-й армии 2-го Дальневосточного фронта был объявлен в розыск, но из Харбина исчез. В настоящее время его местоположение неизвестно».

На всякий случай Андрей проверил по учетам отца Николая и был удовлетворен тем, что компрометирующих материалов в отношении священника харбинского Свято-Николаевского собора отца Николая, в миру Белобородова Ивана Константиновича, 1890 года рождения, не имеется.

Собрав первые документальные данные, Савельев почувствовал в душе азарт оперативника, идущего по следу агента противника. След показался ему американским. Но это требовалось подтвердить из надежных источников. Чекист подготовил оперативную справку, приложил к ней установочные данные на фигурантов и направился к Чумаку.

Анатолий Дмитриевич прочитал бумаги и выслушал пояснения Савельева. По лицу руководителя было заметно, что ситуация его заинтересовала.

– Ты прав, Андрей Петрович. Ослиные уши американской разведки в этом деле явно торчат. Недавно я готовил документ для Москвы, в котором указал, что по мере развития боевых действий в Корее америкосы будут проявлять все больше интереса к советским военнослужащим, дислоцированным в Китае. Твой доклад служит подтверждением этому. Что намереваешься делать дальше?

Андрей ответил на вопрос своим вопросом:

– Я лишь предположил, что Бурцев работает на американцев и через советского офицера ищет выход на части наших летчиков и пэвэошников. Но мне непонятно, каким образом предполагаемый американский агент свободно попадает в Харбин и исчезает в неизвестном направлении?

– Понимаешь, китайцы лишь год, да, лишь после вмешательства США в корейскую войну, стали рассматривать американцев в качестве противника. До этого они имели доступ во все города северо-восточного Китая. И твой авантюрист Бурцев чувствовал себя здесь вольготно, если у него и в самом деле есть паспорт США.

– Интересно. Значит, американцы только недавно стали врагами народного Китая?

– Возможно, ты не совсем осведомлен о том, что в период Второй мировой войны Соединенные Штаты оказывали военную и материальную помощь одновременно центральному правительству страны Чан Кайши, а также лидеру коммунистов Мао Цзэдуну, сторонники которого сосредоточились в так называемом Особом районе Китая, то есть в самом центре страны, в труднодоступной местности. Американцам было удобно: и те, и другие воевали с японцами, то есть уничтожали их противника. И после сорок пятого года президент Трумэн не сразу определился, с кем дружить, когда японцы оказались разбитыми, а китайские коммунисты сошлись с гоминьдановцами в схватке не на жизнь, а на смерть. Часть видных заокеанских политиков продолжала искать возможность для достижения компромиссного соглашения с СССР. Потом все же американцы приняли сторону Чан Кайши. Но коммунисты продолжали спокойно уживаться с бывшими благодетелями. Особенно здесь, в северо-восточном Китае, так называемой Маньчжурской революционной базе, которая формально не находилась под властью Мао Цзэдуна до провозглашения Китайской Народной Республики.

– Запутанная история…

– Совершенно верно! Американские деньги привлекали Мао Цзэдуна, и его сторонники были впервые разочарованы поведением американцев, когда те помогли гоминьдановцам укрыться на острове Тайвань, тем самым спасли режим Чан Кайши от окончательного разгрома. Но главной причиной, из-за которой между ними пробежала кошка, стало вмешательство США в корейскую войну на стороне южнокорейской армии. После этих событий в Мукдене было закрыто консульство Соединенных Штатов. Что касается американцев, то они до сих пор пользуются хорошо налаженными связями в материковой части Китая. Это помогает в организации разведывательной работы. Как правило, кадровые сотрудники разведки США базируются в Корее, где находятся их военные группировки, и оттуда руководят своими агентами и боевыми отрядами гоминьдановцев на территории КНР. Думаю, что у тебя именно такой случай.

Обсудив международное положение, чекисты взялись за проработку операции, которую замыслил Савельев.

…В кабинете капитана Осина, оперуполномоченного особого отдела штаба дивизии ПВО, расположенной в районе китайского города Аньдун, раздалось резкое жужжание зуммера телефона ВЧ. Из Хабаровска звонил один из руководителей управления особых отделов Дальневосточного военного округа. Вопрос генерала удивил:

– Осин, что там с этим майором Горенко из твоего хозяйства?

«Ни хрена себе повороты, уже из округа интересуются этим разгильдяем!» – пронеслось в голове особиста. Но вслух он, откашлявшись, сообщил:

– Майор Горенко выезжал в служебную командировку. Находясь в Харбине, допустил несанкционированный контакт с представителем местного населения, о чем доложил командованию. Я провел профилактирование этого майора, который грубо нарушил требования приказа о пребывании советских офицеров за рубежом, к тому же находился в советской военной форме вопреки действующим требованиям, предписывающим нашим военнослужащим ходить в форме китайской армии. Начальник штаба соединения готовит приказы об объявлении ему НСС, то есть предупреждения о неполном служебном соответствии и об откомандировании офицера из Китая в распоряжение штаба ДВО.

– Ты вот что, Осин, горячку не пори! Профилактировал – это правильно. Понятливее будет. А приказы все отмени, ни к чему они сейчас. Горенко в Аньдуне нужнее, чем в Союзе. Понял?

– Никак нет, товарищ генерал! Гнать надо этого деятеля отсюда поганой метлой! У нас зона боевых действий, а он ЧП приносит. Зачем здесь такой офицер, пускай в Союзе перевоспитывается!

– Слушай, Осин, я сейчас тебе НСС объявлю за отказ выполнять распоряжения руководства. Делать что сказано! Больше повторять не стану. Майора оставь в покое. Не сегодня-завтра к вам в дивизию приедет из Харбина товарищ Савельев. Он будет заниматься майором, а ты будешь помогать. И смотри, чтобы без фортелей обошлось! Все!

Генеральский рык затих, загудели сигналы отбоя, но особист продолжал держать трубку и удивленно смотреть на неё. Потом закурил папиросу, выпустил клуб дыма и тихо протянул:

– Ну и дела…

Невысокий, коренастый Василий Кириллович Осин был человеком молодым, ему и тридцати не исполнилось. В Отечественную повоевать не успел, только в 45-м закончил Казанское танковое училище. Но после выпуска получил направление командиром взвода в 6-ю гвардейскую танковую армию в Забайкалье. В ходе начавшейся войны с Японией со своими танкистами наступал в составе Забайкальского фронта под командованием маршала Малиновского. В августовское пекло пришлось преодолевать пески монгольской пустыни Гоби, потом танки ползли по узким горным проходам Большого Хинганского хребта. Осин сам шел впереди боевых машин своего взвода, руками показывая механикам-водителям, как ехать, чтобы не сорваться в пропасть. Когда танки спустились с горных перевалов, танковая армада погнала японскую Квантунскую армию без передышки, пока её командующий генерал Ямадо не запросил пощады. По итогам операции Осин получил орден Красной Звезды и медаль «За победу над Японией». После войны его вновь послали учиться ‒ на курсы подготовки оперуполномоченных особых отделов. В танковых частях служить больше не пришлось. Сначала в артиллерии был, потом в зенитчики попал. И вдруг неожиданно в Китай отправили, в штаб дивизии ПВО. Здесь не то что в Союзе ‒ служба не прекращалась ни днем ни ночью. К тому же по соседству в Корее война шла.

…После телефонного разговора с генералом из округа его вызвали к командиру дивизии. В приемной, где никого не было, сквозь полуоткрытую дверь из кабинета слышался голос комдива, который рассказывал кому-то об обстановке, скорее всего, стоя рядом с картой, занимавшей полстены:

– Главной задачей американских ВВС является уничтожение военных объектов КНДР и коммуникаций, связывающих Китай с Северной Кореей. Задача наших соколов – чисто оборонительная, то есть препятствовать этим налетам. По идее, базы 64-го истребительного авиационного корпуса в Аньдуне не должны подвергаться атакам американской авиации, действующей под флагом ООН. Но, несмотря на решение ООН, запрещающее пересекать границу КНР, наш аэродром постоянно находится под воздействием их истребителей, подстерегающих советские самолеты при взлете и посадке. По ночам их бомбардировщики пытаются совершать налеты. С целью охраны аэродрома развернули мою дивизию ПВО. Для наводки на самолеты противника применяются радиолокаторы и прожекторы, имеющие зеркала диаметром полтора метра. Представляешь, в темное время они обеспечивают сплошное световое прожекторное поле на подходе к дальнему приводу аэродрома! Темную ночь в светлый день превращают. Сам аэродром, дороги, мосты, туннели прикрываются 85-миллиметровыми зенитными орудиями.

Вдруг генерал резко оборвал свою речь и раздраженно воскликнул:

– Кто там торчит в приемной? Слышу ведь, кто-то вошел и топчется на месте…

Он широко распахнул дверь и уже спокойнее протянул:

– А-а-а, это ты, Осин, шпионишь. Ну заходи, знакомься…

В кабинете комдива сидел незнакомый человек лет сорока, в штатском. На капитана он произвел впечатление, тем более генерал из округа назвал его руководителем операции. Значит, птица высокого полета. Вот и наш комдив перед ним старается…

– Оперуполномоченный особого отдела штаба дивизии капитан Осин, – четко доложил особист.

Светловолосый незнакомец высокого роста в элегантном двубортном пиджаке и в широченных по моде брюках поднялся и представился коротко:

– Савельев!

Генерал плотно прикрыл дверь, и все трое сели за стол совещаний.

Савельев подробно ознакомил собравшихся с планом операции, а в заключение сказал:

– Вы, Осин, будете моим основным помощником. Сейчас идите к себе, через час я к вам зайду, и мы продолжим планирование.

Особист вышел, следом поднялся и Андрей. Генерал насупился:

– Что же ты, уходишь с концами?

– Нет! Вечером я подойду к тебе, посидим сколько душе угодно. Если ты не занят будешь.

– Хорошо, вечером жду. Прикажу стол накрыть по люксу!

Андрей вышел, улыбаясь. Он ехал в командировку, зная, что дивизией ПВО командует некий Герой Советского Союза генерал-майор Кравченко Георгий Иванович. Но представить не мог, что комдивом окажется тот самый герой-полковник, попутчик в поезде из Москвы на Кавказ прошлым летом. Хозяин несказанно обрадовался неожиданному гостю. Сообщил, что в Китай его перевели скоропалительно, в начале этого года. Вдогонку присвоили генеральское звание. Жена ему в марте сына родила, сейчас живет у своих родителей. Потирая руки, Кравченко предложил сразу за встречу выпить коньяку, но Савельев отказался, намереваясь заняться делами.

От комдива он пошел в штаб, где майор Горенко сидел в отдельной комнате, ожидая беседы. Здороваясь, он продемонстрировал широкую улыбку, подчеркнувшую приветливое выражение лица. Да, братец Горенко, особист не шибко тебя запугал, подумал Андрей. Заметил по наградным планочкам, что офицер прошел фронт Великой Отечественной и получил ранение. Тертый калач, что ни говори. Надежный человек, по идее. Разговор Савельев начал с главной темы: велел рассказать о встрече в Харбине с Бурцевым. Майор немедленно открестился:

– Никакого Бурцева в Харбине я не встречал. Даже не знаю такой фамилии. Там как дело обстояло: зашел я в закусочную перекусить и пивка попить. Жарко же, а до поезда еще время оставалось. Сделал заказ, и тут ко мне гражданин подсаживается и спрашивает, не из казаков ли я. Мой кубанский говор ему знакомым показался. Отвечаю, да из кубанских казаков. Он – а я из амурских казаков, и рассказал, что к ним когда-то, при царе, две сотни казаков с Кубани перевели на службу, чтобы войско ихнее малочисленное укрепить. Мол, кубанцы так же говорили, как я. Познакомились, он себя Тимофеем Кучерявым назвал. Я засмеялся, потому что он вообще-то лысоватый был, а не кучерявый. Ну а что, в паспорт же ему не станешь заглядывать.

– Да, в паспорте у него неизвестно, какая фамилия значилась. Дальше что было?

– Выпили мы с ним пива, и я засобирался. Он спросил, служу ли я в Харбине. Нет, отвечаю, в Аньдуне. Тогда он сообщил, что у него рядом с Аньдуном находится лесопилка, он там много времени проводит. Предложил встретиться в центре города, у здания почты, как-нибудь в обеденный перерыв. Я сказал, посмотрим, и пошел по своим делам, а он по своим. Еще про родных спрашивал, я объяснил, что у меня родной брат Павел на войне погиб. Это же не секрет? Больше у нас не было никаких контактов, поэтому до меня не доходит, почему наш уполномоченный из себя выходить стал и страшными карами мне угрожать. Этот лысый Кучерявый – мужичок, как сотни других. Чего в нем особенного?

– Особенное в нем то, майор, что он не обычный мужичок, а злостный враг Советской власти. И тебя он на прицел взял не из простого любопытства, а чтобы использовать в действиях, направленных на подрыв оборонной мощи страны.

Горенко замолчал и удивленно вскинул на собеседника свои брови цвета спелой пшеницы. Потом опустил глаза, пожал плечами и тихо сказал:

– Я не могу представить, что ему от меня нужно. Поверьте, наша встреча была случайной. Мы больше никогда не встретимся, поэтому можно забыть этого гада.

– Нет, Сергей Борисович, встретиться тебе с ним придется. Может быть, не раз и не два, пока не станет понятно, что Кучерявому от тебя нужно. Завтра готовься пойти в центр Аньдуна к зданию почты и постарайся встретить этого харбинского знакомого. Никто из сослуживцев, даже начальство, ни слова о нашем разговоре и твоих дальнейших действиях знать не должен. Иди пока по своим делам, но скоро я тебя вызову.

После встречи с Горенко Савельев долго сидел в кабинете Осина, обсуждая вопрос, какие служебные данные майор может «случайно» разгласить в разговорах с Кучерявым. Пришел комдив, размышляли втроем и подготовили искусную дезинформацию, которую американцы не смогли бы отличить от подлинных данных. Каллиграфическим почерком Осина в отдельную тетрадь были записаны:

‒ места расположения зенитных батарей и подразделений прожекторных установок, которые фактически недавно сменили;

‒ распорядок боевого дежурства расчетов за прошлый месяц, измененный к настоящему времени;

‒ действовавшая прежде система снабжения боеприпасами и топливом.

А также прочие важные темы, которые обязательно заинтересуют американскую разведку, но для боевой готовности дивизии на данный момент утратившие значение.

Тетрадку дали майору, которому поставили задачу наизусть заучить весь текст. Он заметил, что данные ему знакомы, поскольку до конца прошлого месяца они были фактическими. Но тетрадь взял для повторения.

Утром Андрей устроил майору экзамен, результатами которого остался доволен. Перед выходом в город провел инструктаж:

– Когда встретишься с Кучерявым, предложи вечером сходить в ресторан. Посидите, выпейте как следует. Денег у него займи для оплаты стола, обещай отдать после получки. Информацией, которую заучил, делись понемногу, чтобы заинтересовать собеседника. В ресторане поёт певица, китаянка. Молодая и симпатичная. Пригласи её за свой столик, танцуй с ней, охмуряй одним словом. Не опасайся провокаций, всё должно быть в порядке. На всякий случай знай: наши будут рядом, чтобы Кучерявый не подложил какую-нибудь свинью. Ну и сам ушами не хлопай, слушай внимательно и старайся шаг за шагом выяснять, чего ему от тебя нужно.

Никому из участников операции в Аньдуне Савельев не рассказал о встрече с Ли Бо. По должностным обязанностям советника он был обязан известить руководителя органов безопасности всего северо-востока Китая о готовящейся операции по пресечению деятельности американской разведки против частей Советской Армии, стоящих на границе с Кореей. Ли Бо как оперативник явно заинтересовался замыслом советского чекиста, одобрил его и в свою очередь предложил помощь. Андрей согласовал взаимодействие в предстоящей операции и сообщил, что потребуется участие китайских войсковых подразделений на том этапе, когда может возникнуть угроза нападения гоминьдановцев, действующих по указанию американского начальства.

Ли Бо обещал выделить не менее роты военнослужащих, способных скрытно выполнять задачи и противостоять нападениям гоминьдановцев. Андрей поблагодарил, но его удивило то, что для нелегальной работы в Аньдуне в его распоряжение назначили кадрового сотрудника общественной безопасности. Этим сотрудником была молодая китаянка, именно она пела на эстраде в ресторане.

Говоря о ней, Ли Бо закурил сигарету и жестом пригласил Савельева присесть на диван у стены в кабинете. Курил молча, размышляя о чем-то. Потом неожиданно поделился личным:

– Эта девушка для меня как дочь. Я хорошо знал её родителей, мы вместе сражались против японских оккупантов в Маньчжурии. Японцы их выследили и схватили. Жестоко мучили, отца и мать изрубили мечами, а над девушкой надругались. Я со своим отрядом не смог спасти их, мы опоздали. Но девушку мы выходили, я взял её в свою семью. Когда она стала взрослой, упросила меня зачислить на службу в органы общественной безопасности. Уже несколько лет она наш сотрудник. Уверен, сможет сыграть самостоятельную роль в операции против американцев.

Контакт майора с Кучерявым состоялся возле почты. Осин рассказал Андрею лично. Кабинет оперуполномоченного стал штабом операции, которая получила наименование «Уссури» по названию пограничной реки между Китаем и СССР на Дальнем Востоке. Подчиненные Осина негласно контролировали весь небольшой городишко и докладывали о событиях, происходящих с Горенко.

– Где сейчас майор и где Кучерявый? – спросил Андрей.

– Майор вернулся в штаб, а Кучерявый ходит по улицам, в разные торговые лавочки заглядывает. Видимо, изучает обстановку и проверяет, нет ли за ним слежки, – ответил Осин.

– Твои люди глаза ему не намозолят? Не испортят нам игру?

– Исключено. Близко к нему не подходят.

В восемь вечера Горенко вошел в зал ресторана и прошел за столик, где уже сидел Кучерявый.

Утром майор, стараясь скрыть крепкий дух перегара, докладывал Савельеву о вечере:

– Посидели в ресторане вчера с этим мужичком. Пьет он нормально, по-русски, по-казачьи. Литр водки на двоих для начала распили. Потом еще брали по сто, по двести. Расплачивались за его счет, как вы рекомендовали, я обещал отдать с получки. Когда выпили изрядно, он задал мне лишь один подозрительный вопрос: какой зенитной батареей я командую. Я ответил, что командую всеми, потому что служу в штабе. Он велел принести выпить еще, и как раз в тот момент около нас остановилась певица-китаянка, которую я пригласил сесть к нам за столик. Хотел было к ней клинья подбивать, но этот мужик столь яростно на неё бросился, будто целый век женщин не видал. Скажу честно, китаянка к его знакам внимания отнеслась с большим интересом, чем к моим. Хотя танцевать я её все-таки пригласил. Но она быстро ушла от меня к микрофону и продолжила петь.

У Савельева мелькнуло предположение, что китайцы направили певицу работать по Кучерявому. В принципе, правильно. Им, как и нам, нужно знать, что у этого типа в голове. Но теперь следует иметь в виду новый расклад. Вслух он спросил:

– Следующую встречу запланировали?

– Да, в субботу вечером встречаемся в ресторане.

Оперативная игра вступала в основную стадию. Следовало ожидать быстрого развития событий. Очевидно, Кучерявый почувствовал, что в лице Горенко нашел именно того, кого искал. Любителя погулять и выпить, падкого на женщин и на чужие деньги. К тому же офицер занимал высокий пост в советском командовании ПВО. Теперь американский агент ускорит свою деятельность, для того чтобы склонить нового «друга» к сотрудничеству.

В своей правоте Андрей убедился вовремя следующего доклада Горенко. Выглядел майор озадаченным.

– Что случилось? – задал вопрос Андрей.

– Невероятно, но этот Кучерявый сообщил мне под огромным секретом, что мой брат Павел не погиб на фронте, а раненым попал в плен к немцам, в лагере сотрудничал с ними, а после войны остался в американской оккупационной зоне. У меня в голове это не укладывается…

– Ты особо-то чужой брехне не доверяй. Знаешь ведь, что перед тобой матерый враг, который соврет, недорого возьмет. Когда я тебя инструктировал, предупреждал о провокациях с его стороны, то имел в виду что-нибудь в таком роде. Естественно, я сегодня же проверю эту информацию. Скорее всего, она ложная. Мы подсовываем дезу ему, а он нам. Но говорю с уверенностью, что Кучерявый будет пытаться шантажировать тебя тем, что твой родной брат работает в США, что советские органы узнают и отправят тебя в лагерь, а поэтому тебе следует перейти на сторону американцев.

– Да что вы такое говорите? Я же советский офицер, фронтовик! О каком переходе на сторону американцев может идти речь? Даже при самом скверном для меня раскладе…

– Сергей Борисович, мы тебе доверяем. Вместе решаем одну задачу – разоблачение опасного врага. Он намеренно попытался ошарашить тебя новостью, которая любого не оставит равнодушным. Так и получилось. На следующей встрече он будет проверять тебя, готов ли ты уйти к его хозяевам. Сделай вид, что тебе нужно подумать над этим. И обязательно спроси, что он от тебя за это потребует.

– Не успел сообщить вам: этот Кучерявый продолжает втираться в доверие к певице-китаянке. Напрашивается зайти к ней в гости в гостиницу.

– Она еще не приглашала его к себе?

– Нет, но обещала как-нибудь пригласить.

Китаянка ждет кульминации, чтобы встретиться с Кучерявым наедине, размышлял Савельев. Можно предположить, что китайцы устроят в гостинице ловушку. Пускай устраивают ‒ одно дело делаем. Главное, чтобы они ему голову сразу не отрубили, усмехнулся Андрей, вспомнив жестокие порядки китайских контрразведчиков.

Дальнейшие события действительно говорили о том, что кульминация приближается. После очередной встречи Горенко рассказал:

– Вы оказались правы: Кучерявый решил взять быка за рога. Он начал запугивать меня тем, что слухи о моем брате, который живет в США, скоро могут добраться до советских компетентных органов, и тогда мне несдобровать. Я сделал вид, что испугался, и спросил, как этого избежать. Он открыто сказал, что надо уходить к американцам, дорогу через границу он знает. После уговоров я согласился, но Кучерявый сказал, что с пустыми руками туда нечего соваться. Мне нужно раздобыть план размещения средств ПВО в районе аэродрома Аньдун. Я воспротивился этой идее, объяснив, что с меня голову снимут. Но этот гад лишь засмеялся, говорит, с тебя голову в любом случае снимут: и за план, и за брата в Америке, и из-за денежных долгов. Мол, ты мне задолжал крупную сумму за проведенные вечера в ресторане, если ваши узнают, по головке не погладят.

– Ну вот, Сергей Борисович, рыбка клюнула на нашего живца! Ты не обижайся за такое сравнение, всё правильно делаешь. Когда следующая встреча?

– Через три дня в ресторане. Надо быть уже с планом, чтобы передать Кучерявому. Он переправит план американцам, а те решат, когда мне можно уходить к ним.

– Ладно, будет ему план. Кстати говоря, проверил я данные о твоем брате. Всё то же самое, что и раньше: убит в бою в декабре 1944 в Польше, командир подразделения похоронил, о чем представил донесение. Награжден посмертно орденом Красной Звезды. Так что наврал Кучерявый, на родственных чувствах хотел сыграть.

Савельев отправился к командиру дивизии и проинформировал его о ходе операции. Вызвали Осина.

– Приступаем к следующей части нашей игры. Готовьте план размещения средств ПВО в районе аэродрома. Как договаривались. Через три дня Горенко должен отдать его Кучерявому, – обратился Андрей к особисту. – Приготовьте все силы, чтобы по моей команде присматривать за Кучерявым в городе. Будьте готовы и к тому, что для охраны своего агента американцы пришлют сюда вооруженные группы гоминьдановцев. Их действия надо будет контролировать, но в случае их нападения для нашей защиты подготовлено подразделение китайских военнослужащих.

Генерал и Осин с вниманием слушали Савельева, удивляясь четкости замысла и уровню продуманности большой оперативной комбинации, отдавая должное авторитету опытного чекиста. Согласование действий всех сил и средств на новом этапе операции заняло много времени. Лишь когда стемнело, Савельев вышел из штаба и пошел по слабо освещенным улицам города. Нашел нужную ему табачную лавку и открыл дверь, звякнув колокольчиком. За прилавком стоял не кто иной, как Лао Чжан собственной персоной. Ли Бо назначил его связным между китайскими и советскими контрразведчиками.

– Через три дня операция переходит в решающую стадию, – предупредил Андрей, – ваши солдаты должны вести наблюдение на дорогах к городу и в обязательном порядке отслеживать все боевые группы гоминьдановцев, которых пришлют для прикрытия. Стараться не провоцировать их, они нам потом пригодятся. На всякий случай, чтобы не пострелять друг друга, все наши должны иметь белую повязку на правой руке. Это первое. Второе. Оповестите певицу из ресторана, чтобы завтра утром ждала меня в номере для проведения инструктажа. И обо всем информируйте товарища Ли Бо.

Последнюю фразу можно было не произносить. И так понятно, что китайцы оповещают начальство обо всем, что происходит в Аньдуне. Но Савельеву было важно, чтобы инициатива в этот раз исходила от него.

…Прошло три дня. Майор Горенко вошел в ресторан и пошел к столику, где сидел Кучерявый. Веселое обычно лицо майора в этот раз выглядело довольно-таки грустным и усталым.

– О чем загрустил, Сергей? – как ни в чем не бывало с привычной ухмылкой поинтересовался приятель.

– Загрустишь тут с тобой, – невесело откликнулся майор.

– Сейчас я тебе налью – развеселишься, – наливая водку в рюмку, сказал Кучерявый. – Поешь жареной рыбы. Вкусная, речная, пальчики оближешь.

Они сидели, выпивали, закусывали, неторопливо вели разговор. Все как обычно. На эстраду вышла певица. Кучерявый громко захлопал в ладоши и приветливо махнул женщине рукой. Она ответила ему долгой улыбкой.

Говоря о каких-то малозначимых вещах, Кучерявый вдруг спросил, понизив голос:

– Принес?

Горенко похлопал по боковому карману:

– Да. С оперативной карты на кальку перенес. Возьмешь сейчас?

– Пока пусть у тебя лежит. Буду уходить, заберу.

– А когда мне можно будет на ту сторону уйти?

– Хозяева оценят, что ты добыл, тогда и разрешат твой переход к ним.

– Пока их дождешься, меня, раба божьего, сцапают и на цугундер.

– Не трясись ты раньше времени!

Вечер продолжался своим чередом. В зале сидели русские, китайцы, корейцы – предприниматели, судя по виду. Люди не бедные. Ходили слухи, что коммунисты, приходя к власти, прикрывают частное предпринимательство, ликвидируют частные рестораны как рассадники буржуазного образа жизни. Но на территории бывшей японской Маньчжурии новые порядки пока не прижились.

Этот ресторан нельзя было назвать большим. Уютный овальный зальчик, где у стен стояли столики, отделенные один от другого невысокими деревянными перегородками. Посетителям ресторана с каждого столика было удобно смотреть на эстраду, где выступали музыканты и певцы. По залу сновали расторопные официанты.

Певица подошла к ним. Майор встал и пригласил ее танцевать, но девушка с улыбкой ответила, что обещала первый танец его соседу по столику. Тот энергично подскочил, взял даму под локоть и повел к эстраде, о чем-то беседуя. По-русски китаянка говорила неплохо, но с сильным акцентом.

Оставшись в одиночестве, Горенко обвел зал долгим взглядом. Руководители операции предупреждали, что среди посетителей будут находиться наши, чтобы контролировать ситуацию. Но где эти наши, совершенно непонятно ‒ за каждым столиком люди беззаботно отдыхали.

Вернулся Кучерявый и хвастливо заявил:

– Я её предупредил, что меня здесь неделю-две не будет. Но приеду с деньгами. Она обещала ждать в гостинице. Интересно, насколько эта дамочка страстная. Вообще-то китаянки довольно-таки равнодушные в постели. Вот кореянки, те заводные…

Горенко покачал головой и, указывая на часы, в сердцах воскликнул:

– Слушай ты, любитель женщин, ресторан скоро закрывается. Мне уходить пора. Будешь забирать то, что просил? Или раздумал?

– Ладно, не кипятись. Сейчас выйдем в уборную, там ты мне кальку незаметно передашь. И можешь идти по своим делам. Встретимся здесь через две недели.

Майор наконец передал документ и пошел прочь из ресторана, бурча под нос:

– Как же, встретимся! Ага, через две недели! Держи карман шире!

Из темноты тенью вынырнул Савельев и быстро спросил:

– Отдал? Хорошо! Завтра с утра будь на совещании у Осина.

Глава 13. Провал Макдугана

С моря дул ласковый ветерок, напитанный запахами морской соли и йода от водорослей, прибитых волнами к берегу.

Береговые скалы над водой нависали почти отвесно. Из-за них безымянная бухта на берегу Желтого моря казалась совсем маленькой и труднодоступной. Лишь при подходе к ней из прибрежного леса появлялась возможность разглядеть, что там, где заканчивались деревья, начиналась крутая каменистая тропа, спускавшаяся вниз. По тропинке, держась за каменные выступы, можно пробраться к воде. У подножия скалы тропинка обрывалась, там волны лизали крупную морскую гальку, которая застилала крохотный участок пляжа.

Именно к нему, балансируя между камнями и поминутно чертыхаясь, спустился Ипполит Бурцев. Только что прекратился моросящий дождик, который на Дальнем Востоке в летние месяцы гораздо привычнее, чем яркое солнце. По тропе в сухую погоду спуск представлялся непростым, а под дождем становился просто испытанием на ловкость. Оказавшись внизу, Бурцев лицом к лицу столкнулся с вышедшим из-за валуна человеком в черном дождевике, который поджидал его. Легкая волна покачивала и царапала металлическим днищем о берег моторный катер с плавными обводами корпуса. Удивляться было нечему: катер пришел, чтобы перебросить его в Корею, в расположение американских войск. Кроме человека в дождевике, ожидавшего на берегу, в катере сидел еще один. Бурцев без слов прыгнул к нему, от берега катер оттолкнул тот, в плаще, и быстро забрался на корму. Привычным движением завел подвесной мотор. На малых оборотах двигатель почти не тарахтел, и катер бесшумно пошел из бухты.

Такое приключение не было чем-то из ряда вон выходящим: прежде уже приходилось покидать бухту и возвращаться обратно на катере в сопровождении сотрудников американской разведки. Поэтому он не волновался, а сидел и вглядывался в темноту, спокойно прикидывая, как пройдет встреча с шефом – подполковником Макдуганом.

Ему было неведомо, что этот выход в море проходил под наблюдением контрразведки КНР. Савельев договорился с Ли Бо, чтобы за Бурцевым проследили, но выпустили из страны, не причиняя вреда. Андрей был уверен, что заокеанские хозяева отправят своего агента снова в Аньдун для продолжения операции по нанесению удара по советским средствам ПВО. Он словно читал мысли далекого и незнакомого офицера разведки США. Калька с карты объектов дивизии ПВО, легко добытая Бурцевым, сыграет с американцами злую шутку: им захочется большего. Скорее всего, они запланируют диверсию на этих объектах, чтобы позволить своим бомбардировщикам разбомбить аэродром, где базируются полки ВВС СССР. Для этого они вновь направят Бурцева в Аньдун. Надо ждать его в гости и готовиться к встрече. Китайская контрразведка во главе с Ли Бо втянулась в оперативную игру, построенную Савельевым. Возможно, что-то их не полностью устраивало, но, отдавая должное опыту своего советника, они неукоснительно выполняли его указания.

Долгий переход морем на моторном катере – не легкая прогулка на яхте. Повезло лишь в том, что море в тот день оставалось спокойным. Бурцева шатало, когда наконец он ступил на твердый береговой камень. Покачиваясь, он подошел к «виллису» и плюхнулся на заднее сиденье. Еще три часа езды по тряской лесной дороге, и машина остановилась в военном лагере. В одной из палаток Бурцева ждал молодой офицер в звании второго лейтенанта, помощник подполковника Макдугана. В его компании Бурцев поел до отвала, выпил пару стаканов виски с содовой и завалился спать до утра.

На следующий день подполковник Макдуган, высокого роста офицер с грубыми чертами лица и светлыми волнистыми волосами, в кителе, украшенном многочисленными наградными планочками, долго расспрашивал агента о деталях выполнения задания американской разведки в коммунистическом Китае. Больше всего разведчика интересовали подробности взаимоотношений с русским майором из штаба ПВО. Поскольку вся эта история укладывалась в классическую схему вербовки на основе материально-денежной заинтересованности с явным мотивом бегства на Запад, Макдуган в неё поверил. Не то чтобы ему позарез требовался агент из числа советских офицеров. Нет, это было бы весьма хлопотным делом. Но у него, как у опытного оперативника, в голове быстро сложилась комбинация, при осуществлении которой заметно поднялся бы его рейтинг в штабе армии.

Кальку с рабочей карты советских частей ПВО в районе аэродрома Аньдун отнесли в аналитическое отделение разведки. Там её тщательно сличили с аэрофотосъемкой, сделанной в прошлом месяце, и оценили как достоверную. Макдуган похвалил агента и вручил ему увесистую пачку денег в качестве награды. Пока тот пересчитывал и улыбался, предвкушая недурные расклады будущей жизни, офицер напряженно размышлял над тем, как воплотить задуманную комбинацию в жизнь. Да, нужно убедить командование осуществить массированную ночную бомбардировку аэродрома Аньдун, а русского майора заставить в час Х вывести из строя его противовоздушную оборону. Тогда «летающие крепости» сотрут в цементную пыль этот аэродром, ставший нашей авиации костью в горле.

– Господин подполковник! – прервал размышления возглас Бурцева. – Позволительно ли мне будет выехать на отдых в Японию, деньков на десять?

– Нет и еще раз нет, приятель! Нашу операцию надо завершить именно сейчас. Поэтому уже завтра тебе предстоит вернуться в Китай и довести дело с этим русским майором до конца.

– Но, поверьте, босс, я вымотался до предела за прошедший месяц, – пытался торговаться агент, хотя по тону начальника понимал, что уговаривать бесполезно.

– У тебя будет короткая командировка. Всё самое сложное ты сделал. Осталось заставить майора в нужный момент вывести из строя электрокабель питания радиолокаторов и прожекторов, чтобы наша авиация безопасно нанесла ночной удар по аэродрому. Для сговорчивости обещай, что отведешь его в американскую зону, и вручи кругленькую сумму в китайской валюте. После диверсии и налета наших бомбардировщиков майора ликвидируй, а сам возвращайся. Денег получишь в два раза больше, чем сейчас. Сможешь уехать на отдых не только в Японию, но и в Штаты.

Следующим вечером Бурцев отправился в обратный путь по знакомому маршруту. Потом несколько вечеров ждал майора Горенко в ресторане. У официантов поинтересовался, почему в зале не видно певицы. Ему объяснили, что девушка получила непродолжительный отпуск и уехала в Харбин к родственникам. В ближайшую субботу она вернется и снова будет петь.

В субботний вечер в ресторане появилась не только очаровательная певица, но и объявился Горенко, которого агент заждался. Мужчины изрядно выпили, потом вышли на улицу освежиться, там Бурцев выложил всю программу, которую должен выполнить майор, прежде чем получит возможность уйти к американцам.

– Ровно через неделю, в ночь на следующую субботу, ты должен вывести из строя силовой электрокабель, который подает питание на позиции прожекторных батарей и радиолокаторные станции. После диверсии мы с тобой уйдем на ту сторону. Вот тебе деньги, чтобы ты не нуждался. Получишь еще больше, когда сделаем дело, американскими долларами получишь! – брызгая слюной, скороговоркой вещал Бурцев почти в самое ухо майора.

– Погоди-погоди! Мне нужно сообразить, как это сделать. Подготовиться надо, – засомневался Горенко, отстраняясь от пьяной физиономии «собутыльника».

– Ты давай соображай быстро! Время не ждет! И к чертям собачьим удерем отсюда!

Расставшись с Бурцевым-Кучерявым, майор пошел в штаб, где ждал Савельев. Андрей выслушал задачу, поставленную американцами, и задумчиво сказал:

– Полагаю, мы сможем показать им диверсию, о которой они мечтают. Время для подготовки есть. Ты иди отдыхать, а завтра с утра будь на службе. Я вызову.

Утром Савельев совещался с комдивом и Осиным.

– Нужно срочно соорудить ложную электроподстанцию с распределительными щитами, которую Горенко демонстративно выведет из строя. Чтобы после диверсии где-то на позициях обязательно погас свет, а охрана подняла шум, стрельбу и начала искать виновников, – перечислял Андрей пункты плана операции.

Генерал Кравченко согласно кивал головой. Андрей взглянул на особиста:

– Исполнение всего задуманного ложится на вас, Осин. Как говорят в театре, ваш выход, маэстро!

– Ну ты театрал, Андрей Петрович! – не удержался от шутки комдив.

– Георгий Иванович, это еще не все. В ночь диверсии американцы запланировали налет своих бомбардировщиков на аэродром. Надо всеми возможными средствами отслеживать ситуацию, и, как только «летающие крепости» приблизятся к Аньдуну, включить разом все прожекторы. Это будет для них очень неприятный сюрприз: они считают, что прожектора на длительное время выведены из строя, и вдруг включается слепящий свет, по бомбардировщикам бьют наши зенитки. Американцы должны получить здесь суровый урок, который надолго отобьет охоту к бандитским налетам.

– Дельно задумал, Андрей Петрович! – одобрил план генерал.

Все оставшиеся до часа Х дни Осин отдыхал лишь урывками, остальное время вместе с подчиненными готовил глубокую западню американцам в Аньдуне. При поддержке Савельева капитан ощущал себя асом советской военной контрразведки, ни больше, ни меньше. Андрей остался доволен: особист воплотил план в жизнь.

В ночь на субботу Горенко с Кучерявым не засиделись в ресторане как обычно. Они тайком крались по лесу к позициям подразделений ПВО. Измазавшись в земле, исколовшись острыми шипами веток маньчжурской аралии, Кучерявый даже перекрестился, когда майор сообщил, что они у цели. Впереди за деревьями виднелся залитый электрическим светом военный объект, обнесенный забором из колючей проволоки, рядом с которым желтела ровным слоем песка контрольно-следовая полоса.

Горенко, не произнося ни слова, подполз, достал кусачки и перекусил три нитки колючей проволоки. Слава богу, не под напряжением, пробурчал майор и показал рукой, что нужно пролезть под колючкой. Кучерявый вновь исцарапался об острые стальные шипы, но пролез на территорию объекта. Маленькой саперной лопаткой они отрыли неглубокую яму в земле и увидели часть закопанного электрического кабеля.

– Видишь? – шепотом спросил майор.

Кучерявый без слов кивнул. А Горенко шепотом излагал последовательность действий:

– Сейчас мы приладим к кабелю гранату, к колечку чеки привяжем шнур, разожмем усики и скорее тикать отсюда.

Кучерявый и не заметил, как ужом выскользнул из-под колючей ограды. Горенко произвел все манипуляции и выполз следом. Шнур держал намотанным на ладонь. Они отползли на безопасное расстояние, лицами уткнулись в землю, и майор дернул шнур. Раздался взрыв, и свет на объекте погас. Вмиг где-то вдали завыла сигнальная сирена, раздалась автоматная очередь, ветер донес шум голосов.

– Скорее отсюда! Собак у охраны здесь нет, а без них нас не догонят, – крикнул Горенко напарнику на бегу.

Через два часа они вернулись в город. Расставаясь, Кучерявый предупредил:

– Завтра вечером встречаемся в ресторане. Будь готов уходить отсюда насовсем. Если все удастся, на той стороне нас будут ждать.

Сглазил всё этой оговоркой, подумалось ему немного позже.

Остаток ночи он провел в гостинице. Была мечта забраться в номер к певице, но дверь оказалась крепко заперта. У себя в номере Кучерявый сидел у открытого окна и вслушивался в ночную тишину. Под утро в темном небе раздалось тяжелое гудение. Со стороны моря строем шли десятки американских бомбардировщиков. «Летающие крепости» собирались уничтожить советский боевой аэродром, пока его средства ПВО выведены из строя. На высоте около тысячи метров они уже подходили к цели, когда на земле внезапно включились десятки мощных прожекторов, которые как днем озарили ярким светом всю пиратскую стаю. Бешеным лаем разразились зенитные батареи. И вот уже один, второй, третий тяжелые самолеты, задымив, стали клевать носом и пошли к земле. Остальные бомбардировщики сломали строй и улепетывали туда, откуда прилетели.

Кучерявый, наблюдавший воздушное побоище из окна, в ужасе хлебал прямо из горлышка бутылки китайскую водку, пытаясь спрятаться от реальности. Курил и мучительно искал для себя выход. Надо укрыться до вечера, решил он, и направился к певице.

…Савельев зашел в фойе гостиницы. Перебросившись негромко несколькими фразами с портье, поднялся на второй этаж. Постучал в номер певицы и вошел. Женщина уже переоделась, сменила концертное платье на мужскую куртку с брюками и стояла, причесываясь у зеркала. На диване лежал и скулил от боли скрюченный Кучерявый.

– Ты его не изувечила? – обеспокоился чекист.

– Нету, не увечила. Била только. Не шибко била. Он пришел пьяный, стал меня хватать сюда и сюда, – она в китайских традициях без стеснения показала, как её хватали за грудь и между ногами. – Я говорю, платье снять нада. Рваный будет. Сняла платье и голой ногой делала ему у-шу. Куда он меня хватал. Теперь он плачет: больна.

Кучерявый перестал стонать и сердито прошипел:

– Рано радуетесь! С минуты на минуту здесь будут мои люди. Тогда радоваться буду я.

Савельев спокойно ответил:

– Как раз сейчас твоих людей из грузовиков по тюремным камерам распределяют. А за тобой подойдут мои люди. С наручниками.

…Прошло несколько дней, и в Харбине, в просторном фойе городского кинотеатра «Модерн», была организована пресс-конференция для китайских и иностранных журналистов. Собралось несколько десятков: пишущая братия из КНР и Северной Кореи, из СССР и европейских стран народной демократии, а из Пекина приехали даже западные журналисты от коммунистических газет Италии, Франции и Канады. Привлекла тема встречи – разоблачение американских шпионов, арестованных на территории северо-восточного Китая.

Вели пресс-конференцию заведующий пекинской редакцией Телеграфного агентства Советского Союза, ТАСС, и редактор газеты компартии Китая «Жэньминь жибао». Они говорили на русском и китайском языках, а бригада переводчиков, сидевших здесь же на эстрадной площадке, синхронно переводила на родные языки журналистов.

В глубоком молчании собравшиеся встретили введенных в зал арестованных: русского и двух китайцев.

Советский представитель рассказал, что китайские и советские контрразведчики раскрыли секретную операцию американской разведки. Американский агент Бурцев, русский по национальности, постарался втереться в доверие к советскому офицеру, служащему в Китае. Чекисты раскусили замысел врага и следили за ним шаг за шагом. В ходе операции американский шпион пытался завладеть секретными документами, но его своевременно задержали, когда он собирался бежать из Китая в зону действий армии США в Корее. Обеспечить переход границы ему должны были боевые группы гоминьдановцев, находившихся на службе США. Китайские контрразведчики, работавшие вместе с советскими чекистами, нейтрализовали обе группы, захватив в плен командиров групп.

Когда журналистам разрешили задавать вопросы, поднялся настоящий гвалт. Ведущие постарались навести порядок и потребовали задавать вопросы по одному:

– Господин Бурцев! Кто из американских кадровых разведчиков ставил вам задачу?

– Задачу я получил от резидента американской военной разведки в Корее подполковника Макдугана.

– Господин Бурцев! Вы хотели убить советского офицера, с которым вошли в контакт?

– Нет. Я хотел увести его в расположение военной группировки США в Корее.

– Вопрос к командирам боевых групп гоминьдановцев: кто вам ставил задачу содействовать шпиону Бурцеву возвратиться в Корею?

– Мы получили задачу у представителя разведки США подполковника Макдугана.

Савельев наблюдал за пресс-конференцией, сидя в небольшом помещении, закрытом тяжелой шторой. Рядом сидел Чумак.

– Ну, поздравляю, Андрей Петрович! И здесь успел отличиться, недаром тебя Судоплатов направил в советники к китайцам.

– Будет тебе, Анатолий Дмитриевич! Все на общий успех работали.

– Кстати! Когда я доложил в Москву о результатах операции, там долго молчали. Оценивали. Потом похвалили и сообщили, что появилась информация об этом американском подполковнике Макдугане. После провала его срочно убрали с должности.

– Выгнали, значит. Это хорошо. Одним пакостником будет меньше.

* * *

Дальнейшая служба Савельева в Китае продолжалась размеренно. В ноябре Вера благополучно родила здоровую девочку, которую назвали Таней в память о матери Андрея. Летом следующего, 1952 года Андрей поехал в отпуск и отвез жену и детей в Москву, а сам вернулся в Харбин один. До окончания командировки оставалось несколько месяцев.

В начале 1953 года начальник управления Ли Бо сообщил своему советнику, что в народном Китае началась работа над новой конституцией страны. В соответствии с основным документом завершается административно-территориальное деление КНР на провинции и национальные образования. В каждом административном центре будет собственное правительство и, конечно, управление общественной безопасности. Единое Северо-Восточное управление будет упразднено, об этом уже известили. Предлагают место в Пекине, в министерстве, предупредил Ли Бо. Информирую вас заблаговременно и прошу сообщить в Советский Союз, потому что должность советника нужно сокращать.

В феврале 1953 года Савельев завершил командировку и международным рейсом Аэрофлота Пекин‒Москва прилетел домой. Позвонил Судоплатову, тот ответил, что очень занят, но назначил прием через несколько дней.

С утра в назначенный день Андрей посмотрел в календаре на стене дату: 5 марта. Несколько раз звонил в приемную руководителя, каждый раз ему отвечали, что следует подождать. Наконец объявили, что в министерстве нужно быть в девять часов вечера.

Вид у генерала был утомленный, тем не менее он, как и прежде, доброжелательно встретил Савельева, тепло пожал руку, велел дежурному принести чаю и воскликнул:

– Ну рассказывай!

Савельев улыбнулся, вспомнив чайные церемонии в Китае. Кратко рассказав об этой традиции китайцев, он подробно остановился на деталях операции «Уссури» по противодействию американской разведке.

– Как раз об этой стороне твоей деятельности я вполне осведомлен. И твой отчет читал, и донесение Чумака, и справку из посольства тоже. Так что знаю в подробностях. И все сожалею, что не смог довести до завершения вопрос о присвоении тебе звания Героя. Займусь этим в ближайшее время. В Ленинграде, поди, недоброжелатели твои перевелись?

Андрей неопределенно пожал плечами. А Судоплатов продолжил:

– Да! Займусь восстановлением справедливости. Понадобится, дойду до самого… – он поднял указательный палец вверх. – Но ты мне про китайцев подробнее расскажи!

– Павел Анатольевич! На мой взгляд, китайцы – очень серьезные и целеустремленные люди. Они знают, чего хотят, и добиваются своих целей любой ценой. Они своеобразные и н епохожи на нас. Наша сегодняшняя крепкая дружба вряд ли продлится на века, как поется в песне. Они наберутся опыта, а дальше пойдут своим путем, не спрашивая «старшего брата». Но я твердо уверен, что Советскому Союзу с Китаем нужно быть союзником, тогда в мире никто не одолеет союз двух огромных государств.

Судоплатов живо интересовался взаимоотношениями Савельева с китайскими контрразведчиками. Расспрашивал, с кем он подружился, как расставались перед отъездом. Чувствовалось, что тема его живо интересовала. Генерал даже забыл про остывший чай.

В этот момент особой трелью встрепенулась кремлевская вертушка. Судоплатов снял трубку и напряженно слушал кого-то. Не проронив ни слова, положил трубку на рычаг аппарата. Молча несколько минут сидел с закрытыми глазами. Потом посмотрел на Савельева и сдавленным голосом произнес:

– Товарищ Сталин умер.

Часть четвертая

Повороты судьбы

(пятидесятые и шестидесятые годы)

Глава 14. «Лесная школа»

В Подмосковье стояла прекрасная пора – золотая осень. Этот период в конце сентября и начале октября невозможно пропустить незамеченным. Холода еще не пришли, но листва на глазах меняла цвет и становилась золотисто-желтой. Вдоль дорог взгляд замирал на пожелтевших березках, пожухлой траве, тропинках, ведущих в глубь леса, на освещенных солнцем полянках. Живые пейзажи казались сошедшими с картин Левитана.

Савельев любил это время года и любовался тихими изменениями природы. До работы он добирался обычным автобусом, садясь на шоссе Энтузиастов и следуя мимо Балашихи до остановки «25-й километр» Горьковского шоссе. Красно-желтый рейсовый ЗИС с шумом и скрипом распахивал и захлопывал двери, оставлял облако бензинового дымка и уезжал, а Андрей сворачивал с дороги налево и шел пешком. Миновав проходную в деревянном заборе, он попадал в чудный лесной пригород Москвы и ощущал себя в царстве природы. Вот чуть сильнее подул ветер – и деревья послушно отряхивали летнее убранство, листва падала на землю с мягким, ласковым шорохом. Сквозь оставшиеся редкие листья вспыхивали яркие пятна гроздьев рябины. Вокруг рябин устраивали шумный переполох пестрые птахи с охристым окрасом – подмосковные дрозды. Их шумная перебранка ненадолго будоражила впадающий в дремоту осенний мир. Потом победу одерживала тишина.

Меж тем лес на пути Андрея заканчивался асфальтированными дорожками, вдоль которых открывались в своем неброском обличии двухэтажные деревянные дома довоенной постройки. Времени до начала занятий оставалось достаточно, и можно было продолжать прогулку по дорожкам, которая так способствовала воспоминаниям.

Сюда, в скрытый от чужих глаз комплекс зданий, он впервые попал почти десять лет назад, весной 1954 года. Здесь располагалось учебное заведение, которое было создано в 1938 году как Школа особого назначения НКВД СССР. Позже её именовали Высшей разведывательной школой, но сотрудники между собой называли её «25-й километр», «Лесная школа» или просто «Лес».

Это и в самом деле был лес, только огороженный зеленым забором. Со временем высшее учебное заведение в лесу, обнесенном забором, стало Школой № 101 Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР, где готовили кадры советской разведки. Весь комплекс представлял собой группу сооружений: учебный корпус в трехэтажном кирпичном здании, столовая и общежития слушателей в нескольких двухэтажных деревянных домах.

Командовал школой генерал-майор КГБ Гриднев, поэтому здания за оградой в шутку звались «деревней Гриднева». Руководители учебных отделений имели большой опыт оперативной работы, некоторые были даже с довоенным стажем. Слушатели в годы Великой Отечественной войны принимали участие в обороне Москвы, в организации партизанских отрядов в немецком тылу. Вполне обоснованно заслуги школы были высоко оценены: 30 августа 1945 года школу наградили Красным знаменем.

Воспоминания уводили Андрея дальше и дальше. Чаще всего память восстанавливала события, последовавшие следом за встречей с генералом Судоплатовым поздно вечером 5 марта 1953 года.

Тогда после известия о смерти Сталина генерал озабоченно сказал Савельеву, что ему нужно уйти, но они встретятся и еще поговорят, когда позволит обстановка. Ждать пришлось долго. В течение весны и начала лета пятьдесят третьего года Судоплатова собирались назначить то на одну, то на другую должность, но назначения откладывались, при этом сам он был постоянно занят и недоступен. В июне как гром среди ясного неба прозвучала новость: арестован Берия. Арест высокопоставленного «врага народа» был осуществлен группой генералов во главе с маршалом Жуковым на заседании в Кремле по приказу соратника Хрущева Маленкова.

Хрущев, стремившийся к единоличной власти после смерти Сталина, устранил главного политического соперника – всесильного руководителя советских спецслужб. Лишая его поддержки в профессиональных кругах, он раскрутил так называемый антипартийный заговор чекистов. Разом арестовали и предали суду многих генералов из верхушки органов госбезопасности. Среди арестованных оказался и генерал-лейтенант Судоплатов. Никто из них не мог рассчитывать на оправдание, практически всех ждал расстрел. Судоплатов не мог не чувствовать, что очередь дойдет и до него.

Много позже Андрей через осведомленных лиц узнал, что новое руководство страны на первых порах хотело использовать Судоплатова как свидетеля и разоблачителя тайных убийств, совершенных по приказу Берии, а также зондажа Берией возможности заключения с Гитлером мирного соглашения на начальном этапе войны. Генерала неоднократно допрашивали в Кремле и в Генеральной прокуратуре СССР. Ему становилось понятно, что его ответы властям не нравятся и день за днем из свидетеля он превращается в обвиняемого.

Ситуация в органах госбезопасности в те дни стала крайне напряженной. Из разведки были уволены лучшие сотрудники, её руководители: заместитель Судоплатова Наум Эйтингон, Елизавета и Василий Зарубины, Зоя Рыбкина (Воскресенская). Их возраст позволял работать еще долго, ведь старшему из них было чуть больше пятидесяти. Доходило до абсурда: легендарный разведчик подполковник Семен Семенов, известный своими героическими действиями по добыванию атомных секретов для нашей страны, был изгнан из органов без пенсии.

Судоплатова арестовали 21 августа 1953 года в служебном кабинете в здании министерства и сразу отвели с седьмого этажа во внутреннюю тюрьму, находившуюся в подвале Лубянки. Генеральный прокурор Руденко, допрашивавший его после ареста, объявил, что он арестован как активный участник заговора Берии, целью которого был захват власти, как доверенное лицо и сообщник Берии в тайных сделках с иностранными державами против интересов Советского государства. Тюремная дверь закрылась за Судоплатовым на долгие пятнадцать лет. За эти годы человек, который посвятил свою жизнь служению Отечеству, перенес в заключении два инфаркта и почти ослеп. Такой была расплата Хрущева с тем, кто слишком много знал.

Савельева после возвращения из Китая временно определили в отдел полковника Никанорова, в тот самый, где он проходил подготовку перед командировкой. В управлении кадров ему пообещали, что скоро подберут место в оперативном подразделении. По линии Никанорова дел для него никаких не имелось. Часами напролет приходилось читать за столом газеты с журналами и ждать, когда предложат помочь составить документ кому-нибудь из молодых офицеров. Несколько раз просили выступить с лекцией о положении в Китае перед сотрудниками разных отделов. Наконец в августе сообщили, что его выводят за штат, потому что в связи с предстоящими организационными изменениями в министерстве вакантных должностей для категории полковника пока не предвидится. За штатом могут держать полгода, а что потом будет, одному богу известно, впервые с тревогой за дальнейшую службу и жизнь подумал Андрей.

Чем занять полковника, вскоре нашлось: его стали регулярно вызывать в Генеральную прокуратуру, где следователи по нескольку часов в день допрашивали о взаимоотношениях с арестованным Судоплатовым. Смысл допросов сводился к следующему:

– когда и куда генерал направлял вас в оперативные командировки?

– как часто среди поставленных им задач ставились задачи по уничтожению тех или иных людей за рубежом?

– приходилось вам по заданию генерала контактировать с токсикологической лабораторией НКВД и применять яды, произведенные в ней?

– какие вопросы деликатного характера приходилось решать по распоряжению Судоплатова?

Понимая, что следователи ищут в его ответах сведения, бросающие тень на генерала, Савельев тщательно формулировал ответы и на каждом допросе сообщал одно и то же.

По заданию Судоплатова трижды направлялся в оперативные командировки. В 1942-43 году с позиций партизанских баз вел поиск агентурных школ германского абвера в Псковской области, оккупированной фашистами. В 1949-50 году на территории Эстонии с нелегальных позиций занимался нейтрализацией националистического бандитского подполья. В 1951-53 году работал советником по вопросам государственной безопасности в Китайской Народной Республике. Судоплатов никогда не ставил задач по ликвидации каких-либо лиц в период командировок. В моем отчете по работе в 1943 году было указано, что по постановлению партизанского райкома я провел ликвидацию фашистского палача гауптштурмфюрера СС Циммеля. Никаких иных ликвидаций в ходе командировок не проводил. Контактировать с токсикологической лабораторией НКВД не приходилось. Что же касается выполнения вопросов деликатного характера, могу сообщить, что с разрешения генерала в 1949 году перед командировкой в Эстонию я выезжал в Новгородскую область навестить могилу первой супруги Антонины Савельевой, погибшей в 1942 году.

Ничего иного следователи от него не добились, поэтому допросы и поездки в прокуратуру прекратились. Но недолго пришлось Андрею ходить и на службу в отдел Никанорова. В декабре 1953 года его вызвал к себе заместитель министра Серов и без всяких преамбул заявил, что давно не видит проку от продолжения службы своего подчиненного, поэтому министр Круглов подписал приказ об увольнении полковника Савельева в отставку.

Нельзя сказать, что это сообщение ошеломило Андрея, ведь глядя на то, что творилось вокруг, он предполагал, что ему вряд ли позволят продолжить службу в органах. Готовился. Но как только ему объявили об отставке, он ощутил, будто под его ногами пропала твердая поверхность и он провалился в пустоту. С 1933 года, двадцать лет, он находился на службе, выполнял множество задач, нередко связанных с риском для жизни, воевал, был награжден, а сегодня стал ненужным. Осознание чудовищной несправедливости повергло в состояние глубокой тоски. Домой надо ехать, там Вера с детьми. Вите десятый год идет, Танечке только-только два исполнилось. И что, приехать и сообщить, что выгнали? Или что сказать? Ехать-то все равно надо, куда деваться?

Когда открыл ключом дверь, Вера выглянула в прихожую. Вероятно, сразу поняла, что у мужа тяжелый день. Ничего не спросила, только замерла, прислонившись спиной к стене, и с тревогой смотрела: как ты?

– Все, Вера, служба закончена. Перед тобой отставной козы барабанщик, – с отрешенностью произнес Андрей, укладывая на полку каракулевую папаху.

Она молчала, пока он снимал форму и переодевался в гражданскую одежду. Потом произнесла, пытаясь успокоить:

– Только не считай, что жизнь кончена. На гражданке тоже живут люди. Хорошо, что твоя история закончилось тихо, а не так, как у Павла Анатольевича, в тюрьме… Ты куда собрался-то?

– Пройтись хочу. Обмозговать, что случилось и как жить дальше.

Вышел из подъезда и, поскрипывая утоптанным снежком, бесцельно пошел по двору, по улице. Наткнулся на павильон «Пиво-воды», откуда валили клубы табачного дыма и доносился гомон мужских голосов. Внутри около высоких круглых столиков громко общались посетители, разгоряченные спиртным. У буфетчицы Андрей заказал пару кружек пива, графинчик водки, традиционную закуску из кусков черного хлеба и кильки с половинками вареного яйца. Прошел за свободный столик, благо народу было немного.

Полчаса простоял спокойно, грустно размышляя о своем, запивая водку пивом, закусывая бутербродами. Потом к столику подошел человек в шинели без погон с красным от выпитого лицом.

– Отставник? – спросил с уверенностью в ответе.

Андрей кивнул. Надо же, права молва людская: рыбак рыбака видит издалека.

– Вот и меня наладили, растудыть их в качель. Приехали мы с разминирования из-под Великих Лук. Я сам – капитан, ротный бывший. Две саперные роты посылали, того ротного после наградили, а мне сказали, что без военного образования дальше никуды. У меня фронтовые курсы младших лейтенантов, у того инженерное училище. Вот и вышло, что тому дали Красную Звезду, а мне, старому вояке, дали сапогом по …раке. Хе-хе! Плеснешь маленько?

Андрей наполнил саперу рюмку из графинчика и угостил бутербродом. Чокнулись и выпили, каждый за свое. Потом сосед начал изливать обиды, как воевал, как после войны не вылезал из командировок по разминированию в западных областях Союза. А с ним так несправедливо обошлись. Савельев слушал вполуха, размышляя: что, и мне так же каждый день в пивную ходить и бить себя в грудь, вслух вспоминать былые заслуги? Нет! Это не для меня! Потрепал по плечу сапера, добавив: не тужи, жизнь наладится, и пошел прочь из шалмана.

Дел дома оказалось много: гулял с малышкой, катал на санках, с Витей играл в хоккей с мячом, ведь стадион «Динамо» и Петровский парк были рядом. Нашел себе вечернее развлечение: стал ходить в открытый плавательный бассейн. Радовали приятные ощущения, когда в зимние морозы плывешь в подогретой воде, над которой висит парок, словно в бане. Остановившись у бортика, он любил поднимать глаза в вечернее небо, где загорались первые звезды. После тренировки тело охватывало состояние необычной легкости. Иногда удавалось уговорить Веру, и они шли плавать вместе, оставив на часок детей одних дома. Витя проявлял ответственность старшего, и сестренка никогда не капризничала, оставаясь с ним.

В начале 1954 года подошло время Вере возвращаться на службу в управление кадров министерства. Отпуск по уходу за ребенком подошел к концу. Они переживали, каким окажется возвращение жены после жесткого увольнения мужа. На удивление, все сложилось спокойно. Коллеги и руководство ни намеком не напомнили ей об изгнании Андрея из органов. Вечерами после работы Вера делилась новостями, уделяя внимание рассказам о тех сослуживцах, которых муж знал. Но, чувствуя, что ему эти сообщения не совсем приятны, переводила разговор на другое.

Как-то в воскресенье накануне Дня 8-го марта, который в те дни не был объявлен праздничным, к Савельевым заглянул сосед Николай Фомич, сотрудник одного из технических подразделений министерства. Пригласил к себе пообедать по-соседски, отметить приближающийся Женский день. Вера с Андреем отказываться не стали, взяли бутылку марочного вина, апельсинов и пошли в квартиру напротив.

Соседка Светлана Давыдовна была хозяйкой гостеприимной и душевной. Встретила и повела гостей в большую комнату, где стоял накрытый праздничный стол.

– Садитесь, садитесь! Вот блинов напекла – масленица же на дворе. Или партийным нельзя церковные праздники отмечать?

– Хочу уточнить, что масленица – древний языческий праздник наших предков славян, поэтому мы не церковный праздник отмечаем, – заметил Андрей, подставляя тарелку для блинов.

За столом царил оживленный разговор, соседи общались с удовольствием. Воспользовавшись тем, что дамы что-то бурно обсуждают, Николай Фомич наклонился поближе к Андрею и обеспокоенно поинтересовался:

– Слушай, у тебя после увольнения из органов членство в партии сохранилось?

– Сохранилось. Я даже в нашем домоуправлении на учет встал как временно нетрудоустроенный.

– Нетрудоустроенный? Кое-что хочу сказать тебе по этому поводу. Ты Чумака Анатолия Дмитриевича помнишь?

– Конечно, помню. В Китае вместе работали. Часто добрым словом вспоминаю.

– Вот и он о тебе тоже хорошо говорит. Мы с ним уж сто лет знакомы. Анатолий Дмитриевич недавно вернулся из Китая. Когда встретились, он про тебя спросил, я объяснил все как есть. Чумак просил передать, что будет ждать твоего звонка. Хочет встретиться и поговорить. Вот листочек с его номером телефона.

Встреча с Чумаком, товарищем по Харбину, оказалась значимой для Савельева. Анатолий Дмитриевич предложил повидаться в Петровском парке, погулять по дорожкам, поговорить без лишних глаз и ушей. Савельев не возражал, и вскоре они шагали по очищенным от снега безлюдным аллеям. Оказалось, что Чумака после приезда из Китая назначили заместителем начальника разведывательной школы госбезопасности, расположенной в Подмосковье. Прекрасно зная о заслугах Савельева в оперативной работе, бывший сослуживец стал уговаривать его стать преподавателем в школе.

– Разве ты не знаешь, что полковник госбезопасности Савельев приказом министра отправлен в отставку? – с горечью возразил Андрей.

– Твоя отставка – вопрос из политической сферы, а профессиональные достижения Савельева никто не оспаривает. Теперь ты человек гражданский, сам себе голова. У нас работают и гражданские специалисты, знатоки своего дела. Ты будешь одним из них. Соглашайся!

Андрей согласился и стал преподавателем «Лесной школы». Читал лекции слушателям, передавал профессиональный опыт молодым коллегам. Знакомил их не только с эпизодами своей нелегальной разведывательной деятельности. Вспоминал и о том, как служил в контрразведке, а на примерах неудач в работе офицера абвера Вольфа и германского агента Дунаева, действовавших в блокадном Ленинграде, разбирал ошибки, ведущие к провалу. Работа была интересная, востребованная, и постепенно душевное равновесие отставного полковника восстановилось.

Чем дальше уходили годы, тем чаще вспоминались старые друзья. Тем более что и они не забывали Андрея. Из Ленинграда в Москву в командировку однажды прикатил Игорь Гончаров. Верина мама Мария Ивановна, к которой он в Ленинграде забегал по давней традиции, подробно объяснила, как найти в столице Савельевых. Встретились дома и сразу поехали на новую дачу, которую Вера с Андреем приобрели в массиве «Вишняковские дачи» неподалеку от места работы Андрея.

Дача представляла собой одноэтажный дом с маленькими комнатушками, мезонином и просторной верандой, а также небольшой участок земли с фруктовыми деревьями, кустарниками и свободным клочком под овощи. На хозяине лежала обязанность удобрить и перекопать весной и осенью участок да заготовить дрова для печки в доме. Вера выращивала мелкую зелень к столу, ухаживала за кабачками и огурчиками, перерабатывала малину и смородину, варила яблочное и вишневое варенье. Сложилась семейная сельская идиллия. Для Андрея главным удовольствием было приготовление шашлыка к домашним праздникам и при встречах с друзьями. Одна из таких встреч произошла, когда приехал Игорь Гончаров, который к тому времени служил в Ленинградском управлении КГБ.

– Андрей Петрович, давайте я дровишек для мангала наколю!

– Игорь, всё у меня готово: и дровишки, и мяско замариновано, и помидорки нарезаны. Садись в плетеное кресло и наслаждайся дачным отдыхом. Вера сейчас нащиплет пёрышек лука, укропчика и кинзу на закуску. А Танечка, мой главный помощник, поможет с тарелками, приборами…

– А что же сын, не помогает разве?

– Витя уже давным-давно на велике умчался. С дачной пацанвой по округе носятся. Ему шашлык не шашлык ‒ все равно. А ты замечаешь, как волшебным духом поджаренного мяса потянуло? То-то же!

Сидели в креслах на веранде, пили сухое вино, наслаждались мясом, приготовленным выше всяких похвал, вели неторопливый разговор.

– Так и живем, Игорь. Шашлык у нас – первое дело. Как-то были с Верой в санатории на Кавказе, встретили Василия Зайцева, моего товарища по Ленинграду, он привел в шашлычную, где шашлык подавали вообще незабываемый! Стараюсь сам делать по образу и подобию.

– Я знаю Зайцева. Он сейчас в Карелии служит, заместитель председателя республиканского КГБ.

– Служит еще Василий? Молодец, не сократили!

– У него все хорошо. Но вообще сократили многих. И у нас в управлении КГБ, и в МВД у моих бывших товарищей, а уж по Советской Армии вообще косой прошлись.

– Да, Никита с армией не церемонится. За шесть лет из вооруженных сил уволили, или попросту выбросили на улицу без пенсий, жилья и работы, более двух миллионов человек. Совершенно не понятно, почему потребовалось проводить столь масштабные мероприятия в короткие сроки, без всяких расчетов и подготовки. Миллионам людей сломали судьбы. Причем сокращались не только военно-учебные заведения, ремонтные и промышленные предприятия, но и боеготовые войсковые части, боевые корабли.

– Андрей Петрович, вам тоже от Хрущева досталось?

– Да, Игорь. Можно меня считать жертвой политических репрессий. Шучу, конечно. Но рука его по мне прошлась.

К столу вернулась Вера, уложившая детей спать. Успокоила мужчин:

– Эй вы, политики доморощенные! Хватит шуметь! Давайте попьем чаю и пойдем гулять – погода уж больно хорошая стоит.

По дороге мимо дачных участков они вышли в поле. Темнело. Ветра почти не было. В воздухе от лугового разнотравья разлились ароматы, которые дурманили и кружили голову. Вера глубоко вдохнула и воскликнула:

– Дышите, дышите, городские жители! Это запах русских полей. И клевером сладким пахнет, и пижмой горьковатой, и терпкостью тимьяна отдает. А более всего теплый воздух настоян на медовом аромате. Его придает подмаренник – великолепный многолетний медовик.

– Вера Николаевна, вы ведь тоже житель городской. Откуда у вас такие познания?

– Интересуюсь этим, Игорь. Собираю травы, сушу на зиму. Читаю, какое растение, от каких болезней применяют. Андрея Петровича потчую, видишь, он как огурчик! Травы – это очень интересно и полезно. Приезжай к нам чаще, и тебя обучу…

– Я бы с удовольствием. Сейчас удалось приехать, потом не знаю, как получится. Кстати, Андрей Петрович, помните Георга Яваста, который помогал бороться с националистическим подпольем в Эстонии?

– Конечно, помню, – подал голос Андрей.

– Георг сейчас в Эстонии большой человек, секретарь райкома партии. Я с ним недавно виделся. Он тоже вас помнит и приглашает следующим летом приехать в Эстонию отдохнуть. Давайте махнем все вместе. Моя жена с удовольствием нас поддержит.

На том и договорились.

Но прежде чем увидеться с Георгом Явастом, у Андрея случилась встреча с другим давним знакомым. Произошло это так. После двух часов занятий в школе его пригласил к себе в кабинет Чумак, где огорошил новостью:

– Надо бы тебе, Андрей Петрович, на недельку в Германскую Демократическую Республику в командировку слетать.

Ответный взгляд Андрея был выразительнее любого вопроса.

Чумак улыбнулся и пояснил сделанное предложение:

– В наших интересах группа из нескольких советских граждан, людей штатских, собирается посетить с экскурсией города Восточной Германии: Берлин и Росток. Так принято, что зарубежные экскурсии из Советского Союза сопровождают старшие групп, которых назначают из партийных и советских работников или контрразведчиков из Второго главка. Чтобы ничего не случилось. С этой группой иная история: есть предположение, что к её членам проявят интерес разведчики из Западной Германии. Мешать контактам не надо, лучше сделать вид, что ты вообще ничего не заметил. На самом деле нужно очень внимательно оценить возможный подход к советским товарищам представителей западных спецслужб. По возвращении в Москву вместе разберем все подробности. Договорились? Вот и хорошо!

Рейсовый самолет Аэрофлота Ил-18 вскоре доставил пассажиров из Москвы в столицу социалистической Германии. Пока автобус неторопливо пробирался по столичным улицам, Андрей с удивлением смотрел по сторонам и радовался, как хорошо выглядит город, находившийся в эпицентре боев во время войны. Его размышления прервал голос одного из туристов, что постарше:

– Смотрю на эту улицу Унтер-ден-Линден, она же в мае сорок пятого разбита была так, что только груды кирпича указывали, где раньше дом стоял. Теперь, пожалуйста, красота! Отстроили люди свой город.

За три дня экскурсионных поездок по Восточному Берлину к двум молодым товарищам из московской группы дважды подошла красивая немка в возрасте чуть за тридцать. Контакты были столь естественными, что неподготовленный человек не обратил бы на них внимания. Однако Савельев, оперативник бывалый, не мог их пропустить, обратил внимание на все детали происходящего и успел скрытно сфотографировать незнакомку. Других контактов у советских товарищей не было.

Вторым пунктом пребывания был приморский город Росток, крупный промышленный и транспортный центр, куда группа из столицы ехала на электричке. Сюрприз ждал Андрея именно там.

Встречавший на вокзале туристов немецкий работник из общества германо-советской дружбы показался очень знакомым. Пока Андрей присматривался к нему, стало ясно, что и немец бросает удивленные взгляды на руководителя группы. Официальное знакомство расставило точки над i:

– Савельев, – с улыбкой протянул руку для пожатия Андрей.

– Гюнтер Кранц, – сдержанно улыбаясь, ответил немец.

…Туристическая группа отправилась на морскую экскурсию вдоль побережья на прогулочном катере. Руководитель группы нашел возможность пропустить это мероприятие и пошел на встречу со своим бывшим агентом Ранке. Кранц пригласил его в гаштет, небольшое частное питейное заведение, повсеместно встречавшееся в Восточной Германии. В уютном помещении с несколькими столиками возле светлых окон и стойкой бара у стены посетителей в этот час почти не было. Старые знакомые сели за дальний столик, чтобы не привлекать чужое внимание своими разговорами. Кранц заказал традиционный гороховый суп в тарелках, где главную позицию занимала аппетитная колбаска или сарделька, именуемая по-немецки «вурст». Кроме тарелок на столе стояли бокалы с янтарным пивом и вазочка с соленым горошком. Беседа лилась непринужденно.

– В Финляндии я работал лет пять, – вспоминал Кранц, – потом обстановка в этой стране, стремившейся к добрым соседским отношениям с Советским Союзом, стала резко меняться в отношении финско-германских организаций профашистского толка. Одно за другим они прекратили существование. Своё задание я выполнил, и меня отозвали в СССР. Новые руководители дали мне разрешение вернуться на родину. Тогда из русского плена домой возвращались многие бывшие военнослужащие вермахта. Так что мое появление ни у кого здесь удивления не вызвало. Перед отправкой домой руководитель предупредил меня, что в будущем коллеги могут подойти ко мне для возобновления работы. Я ждал их, но пока никаких сигналов к этому не появилось. Увидев вас, я подумал, что вы приехали с новым заданием.

– Нет, Гюнтер, я сейчас занимаюсь другими вопросами. Наша встреча здесь – полная случайность. Но я очень ей рад. А ты сразу попал на эту работу?

– Возвратившись из СССР, я пошел работать на стройку. Тогда вся страна у нас строилась. Заработал себе на квартиру, женился. Маму перевез к себе. Дождалась мутти моего возвращения, долго Бога за это благодарила. Не мог же я ей объяснить, что герра майора Савельева нужно благодарить.

Они обменялись понимающими улыбками. И Кранц продолжил:

– Подходили ко мне наши товарищи из соответствующих организаций. Предложили работу на этой должности. Наверное, строили на меня планы, но через десять лет после контузии меня начали мучить головные боли. Два раза лежал в госпиталях. Стало легче, однако вряд ли смогу в дальнейшем эффективно выполнять какие-то специальные задачи. Впрочем, больше никто из них и не появлялся.

Дружеская беседа продолжалась до тех пор, пока Андрей, взглянув на часы, не заторопился в порт встречать группу с морской прогулки. Кранц подвез Савельева на служебной машине, и они распрощались.

Через несколько дней в Москве, разбирая с Чумаком каждую минуту завершившейся командировки, Андрей не мог отделаться от мысли о том, какие странности судьба приберегает для каждого. Встреча с Кранцем, с человеком, делавшим с ним общее дело полтора десятка лет тому назад, как обрадовала, так и удивила. Когда-то их пути разошлись, и ни один из них не стремился к встрече. Но волею судеб оказались в одно время в одном месте. Странные все же повороты у судьбы.

О встрече в Эстонии с Георгом Яваста такого не скажешь. Савельев вместе с Игорем Гончаровым давно хотели отдохнуть вместе на берегу Балтийского моря, переписывались, намечали дату, удобную для всех. И наконец, вместе с женами приехали в маленький поселок Вызу на севере республики, недалеко от Таллина. Георг на правах хозяина рекомендовал расположиться в маленькой гостинице как раз на три семьи, окна которой на обоих этажах смотрели на море.

Георг пояснил, что они приехали в старейший летний курорт северной Эстонии, основанный в прошлом веке. Десятилетиями сюда приезжали отдыхать знаменитости из Петербурга, Москвы, Ревеля и Дерпта. Именно здесь находится самый популярный пляж в республике, протянувшийся в длину на три километра. Дома поселка стояли вдоль улицы, за которой этот пляж и начинается. Прямо на песке росли высоченные сосны, мимо них вдоль пляжа был настелен аккуратный дощатый тротуар, по которому люди шли, не пачкая обувь песком. Внимание отдыхающих привлекла открытая летняя эстрада у моря:

– Здесь концерты бывают?

– Да, – ответил Георг, – здесь часто выступают известные артисты, – на этой неделе состоится концерт моего великого тезки – Георга Отса. Билетами я запасся.

Сообщение вызвало восторг женской части компании. Жены: пухлая хохотушка Галя Гончарова, рассудительная Вера, старшая из них, и молчаливая скромница Хельга, супруга Георга, ‒ быстро подружились, несмотря на разницу в возрасте и характерах. Нередко дамским коллективом ходили по поселку или выезжали на машине Георга за его пределы, оставляя мужчин греться под солнышком на пляже или наслаждаться пивом с гренками в одном из многочисленных кафе, которых в Вызу было не меньше, чем местных жителей. В любой момент с пляжа можно зайти в кофейню и выпить прекрасно приготовленного кофе со свежими булочками или печеньем пипаркоок, в переводе означавшим «пирог с перцем», вдобавок отведать взбитых сливок, домашнего сыра или простоквашу.

Накупавшись днем в неглубоком заливе, прогретом летним солнцем, друзья вечером решили пойти в ресторан, и вскоре вежливый официант предложил места за длинным столом в зале перед окном с панорамным видом на море. Георг, главный знаток эстонской кухни, постарался ознакомить гостей с традиционными блюдами.

Хорошо поставленным голосом человека, который привык говорить с большими коллективами, он читал меню и предлагал:

– Эстонцы любят в качестве закуски холодец, поэтому мы непременно закажем сюльты.

Официант тут же принес студень, приготовленный из свиных и телячьих хвостов.

– Из других закусок лучше всего попробовать кровяную колбасу. Настоящую кровяную колбасу можно отведать только здесь. Предлагаю взять к ней кислую капусту или картошку и немного горчицы.

Официант поинтересовался, все ли будут пить пиво. Мужчины дружно поддержали идею, но Вера от имени женской половины изъявила желание заказать фруктовый кисель и марципаны.

– Это Хельга рекомендовала нам, сказала, что обязательно стоит попробовать, – объяснила она заказ.

– Хорошо, – продолжил Георг, – на первое предлагаю наш популярный суп из салаки с добавлением картофеля.

– Разве вечером суп едят? – удивилась Галя Гончарова.

Георг пояснил, что в меню у эстонцев обязательно бывает суп. Особенно со знаменитой балтийской салакой.

– Рыбу здесь жарят редко, зато употребляют в запеченном, вяленом, соленом, вареном или сушеном виде. В этом ресторане хорошо готовят сельдь, запеченную в сметане. Рекомендую.

После такого убедительного представления блюд национальной кухни все, что появилось на столе, живо обсуждалось и немедленно дегустировалось. Недовольных не было.

После ресторана, когда стемнело, компания с веселыми разговорами долго гуляла по главной улице поселка. Гости благодарили Георга за вечер.

Самым впечатляющим событием на отдыхе в Вызу для них стал концерт народного артиста Советского Союза знаменитого певца Георга Отса. Афиши висели давно, и в день концерта количество людей в поселке заметно увеличилось. Приезжали легковые машины из Таллина и других городов, на стоянке разгружались заказные автобусы. У нашей компании благодаря Явасту имелись билеты на лучшие места в зале. В зрительном зале стоял шум от разговоров и смеха, но он немедленно стих лишь только послышались первые музыкальные аккорды.

Луч прожектора упал на сцену, перед зрителями появился их кумир в маске и костюме Мистера Икс, встреченный громом аплодисментов. Певец поклонился и начал петь. Трудно в то время было найти в стране человека, который бы не смотрел по телевизору музыкальный фильм по оперетте Кальмана «Принцесса цирка», в котором Отс выступал в заглавной партии.

Концерт продолжался почти два часа без перерыва. Звучали русские и эстонские песни, арии из опер и оперетт, а завершилось все популярной песней «Я люблю тебя, жизнь!». Певец исполнил её трижды на бис, но, когда окончательно раскланялся, аплодисменты не смолкали еще минут десять. Всю сцену завалили живыми цветами.

…Дни отдыха подходили к концу, и как-то за обедом Игорь негромко сказал Андрею:

– Сегодня утром с почты звонил по междугородному телефону к себе в управление. Сказали, что меня разыскивал Василий Зайцев из Карелии и просил из Эстонии вместе с вами проехать к нему на пару дней. Обязательно. У него есть деловой разговор.

– Хорошо, заедем. У меня несколько дней отпуска будет, – согласился Андрей.

Он еще не представлял, что через несколько дней в Карелии ему предстоит начать новую сложную и опасную оперативную комбинацию.

Глава 15. В кругу заговорщиков

В Таллине на перроне у вагона Савельевы и Гончаровы с грустью прощались с Георгом и Хельгой – дни отдыха у моря оставили у всех приятные впечатления, расставаться не хотелось. У гостей путь лежал в Ленинград, лишь ночь в поезде. Гале надо было выходить на работу, Вера захотела провести несколько дней у мамы, встретиться с братом, погулять с детьми по паркам и пригородам. У бабушки в те дни гостила Таня, а Витя после окончания первого курса Института восточных языков, заскучав в Москве, приехал к родным на дневной скорой «Юности».

Андрей повидал всех, обнял и расцеловал, а вечером с Игорем уехал с Московского вокзала в столицу Карелии город Петрозаводск. В семь утра их встретил Василий Зайцев на служебной черной «Волге». Шофера не было, Василий сам сидел за рулем. Интересный момент, отметил Андрей, Вася лишних свидетелей исключил? Однако уточнять у друга не стал.

– Я сейчас отвезу вас к нашим минеральным источникам, попьем целебной водички и позавтракаем, – на ходу излагал программу Зайцев, резво выруливая за городскую черту, – потом поедем смотреть водопад Кивач, зрелище неописуемое, скажу я вам. А к вечеру нас ждут в отличной бане на лесном озере…

Машина остановилась на просторной площадке для стоянки транспорта: там стояли зелененький газик и две «Волги», черная и серая. Зайцев припарковался рядом. С площадки хорошо просматривался большой двухэтажный бревенчатый дом, рядом домик поменьше, хозяйственные постройки и огородные грядки. Андрей вышел из машины и озадаченно поинтересовался у друга:

– Где же обещанная баня? Не видно что-то…

Зайцев откликнулся, направляясь к домам:

– Подойдем к бревенчатому дому, в котором разместимся на ночлег, оттуда откроется вид на озеро. Банька внизу стоит, на дорожке, которая к нему спускается.

Андрей кивнул, а Василий, двигаясь вслед за спешащим с походными сумками Игорем, продолжил объяснять:

– Это наше загородное хозяйство. Когда-то оперативный объект был: готовили агентуру. Потом готовить стали в другом месте, а объект перевели из статуса оперативного в статус вспомогательного. Используем как загородную гостиницу, охотничий дом, место отдыха коллектива нашей конторы. Хозяйство оставили. Следить за ним подобрали ответственного человека, Степанычем зовут, вон он стоит, высокий, седой. Наш ветеран, подполковник в отставке, любитель рыбалки, охоты и прочих прелестей загородной жизни. Хорошо здесь себя чувствует, стариком не выглядит, хотя ему уж далеко за шестьдесят. Живет на заимке круглогодично вместе с супругой. Та отличная огородница: всегда имеет запас картошки и прочих овощей, варенья наделает осенью, солений всяких, ни в чем у нас нужды нет. Плюс Степаныч рыбки обычно к встрече гостей наловит, по осени уток настреляет, а то и зверя побольше добудет. Да и собственную скотинку держат: корова есть, кабанчик, куры. Настоящий зоопарк! Все, пришли. Игорь, заходим в дом, наши комнаты на втором этаже.

Разложив вещи на застеленных кроватях, пошли, не задерживаясь, в баню. За домом действительно открылся редкий по красоте вид на лесное озеро с неподвижным зеркалом воды, напоминавшим блюдце неправильной формы. По берегам к воде спускались сосны и ели, справа вдалеке светились огоньки деревни. От дома к рубленной из бревен бане вела деревянная лестница. На ней гости встретились с остальными обитателями заимки. Прежде всего с ними поздоровался Степаныч, крепкого сложения человек немолодых лет с густой белой шевелюрой. В рукопожатии его мозолистой ладони ощущалась сила. Он воскликнул:

– Давайте, товарищи дорогие, быстрее в баню. Мы уже намылись, ждем вас ‒ и за стол.

Два молодых человека, стоявших рядом у перил, мощные светловолосые спортсмены, были чем-то похожи друг на друга. Они явно занимались одним делом – внимательно следили за обстановкой. Здоровались, кивали головами, как бы между прочим, не отрываясь от главного. Пареньки эти точно из охраны, решил про себя Андрей. В этот момент Василий шепнул, кивая на крепкого мужчину в синем спортивном костюме с буквами «СССР» на груди, который ловко колол дрова около бани:

– Вот товарищ, который хотел поговорить с тобой. Он руководитель высокого ранга – заведующий отделом административных органов ЦК КПСС. К нему министр обороны и наш председатель на совещаниях прислушиваются. Раньше был начальником Ленинградского управления КГБ. О тебе наслышан, но хочет познакомиться лично.

Приблизившись, Андрей представился:

– Савельев. Здравия желаю!

– Миронов. Приветствую. Ждем вас из бани. Давайте, давайте! Там мой шофер моется, думаю, толкаться не будете. Места хватит.

Баня и правда оказалась просторной. В предбаннике разделись на широких скамьях и, не закрывая наружную дверь, чтобы прохлада осталась, прошли в моечную. Услышали, что в парной кто-то усиленно хлещется веником, крякая от удовольствия. Окатились из шаек теплой водой, разобрали из кадушки с кипятком запаренные душистые березовые веники и открыли дверь в парную. Оттуда выскочил незнакомец со всклокоченными волосами и прилипшими к голому телу березовыми листками. С криком: «Ребята, расступись! Дайте упасть в озеро, охладиться!» – побежал из бани.

В парной ощущалось, что от каменки пышет жаром. Но Василий с видом знающего завсегдатая плеснул из деревянного ковшика еще водички на камни. В потолок и по стенам ударило паром. Терпеть было можно, но все закряхтели.

– Андрей Петрович, Василий Сергеевич, ложитесь на полок! Я вас в два веничка сейчас отхожу! – крикнул Гончаров.

– А справишься? – с сомнением поинтересовался Савельев.

– Обижаете! Перед вами банный профессионал высшей категории, – прикрывая веником причинное место, шутливо поклонился старшим товарищам Игорь.

Не хвастался – парил мастерски. Поддали еще парку, а потом с такими же криками, как и предыдущий товарищ, выскочили на лестницу, ступени которой спускались к воде. Прыгнули в прохладную воду, которая, как им показалось, зашипела от раскаленных тел, и застыли расслабленно, прикрыв глаза.

Очнулись от возгласа Степаныча:

– Ну всё, ребятки! Одевайтесь и выходите, стол накрыт.

Офицеры, дисциплинированные люди, не заставили себя ждать, оделись и вышли к столу, накрытому на деревянном пирсе, уходящем в озеро от подножия лестницы возле бани. Одновременно с ними у стола оказался Степаныч с двумя полуметровыми тушками форели горячего копчения, с пылу, с жару. Хозяин переложил рыбу на блюдо, снял кожу и сказал:

– Пробуйте, гости дорогие! Форель наша, карельская. Коптил сам в коптильне. Должно, вкусная!

Он стал пластать нежно-розовую рыбу большими порциями и раскладывать в тарелки гостей. Все вилки невольно потянулись к тарелкам, но Миронов поднял руку и провозгласил тост:

– Предлагаю выпить за встречу на гостеприимной карельской земле. В графине карельская водка, смешанная с бальзамом, который Петр Степаныч готовит лично из разных лесных трав. Цвет у нее красновато-коричневый. Она полезная и не дурманит голову.

Зазвенели наполненные рюмки, Миронов слегка пригубил. Его примеру последовали Андрей и шофер. Зайцев и Гончаров с удовольствием хлопнули по полной. Охранники и Степаныч к водке не притронулись, выпив минеральной воды. Застолье полилось. Чистый воздух под хвойными деревьями и тишина лесного озера делали обстановку сказочной. Кроме форели гостей угощали жареной картошкой с грибами, овощным рагу из тушеных кабачков, морковки с луком и помидор, копченым кабаньим окороком с приправой из ядреного хрена, свежими помидорами, огурцами, зеленью, перьями зеленого лука, а также моченой брусникой в глиняных крестьянских мисках.

После ужина компания разделилась. Степаныч на весельной лодке повез Зайцева и Гончарова по своим местам на озере проверять донки. Охранники и шофер поднялись наверх и уселись на последних ступенях лестницы покурить. Миронов и Савельев остались за столом и негромко продолжили начатый за ужином разговор.

– Значит, вы не одобряете международную политику в отношении Китая, которая привела к конфликту между нашими коммунистическими партиями, крупнейшими в мире? – задумчиво произнес Миронов. – Упоминаю об этом потому, что мне известна ваша позиция в данном вопросе. Анатолий Дмитриевич Чумак, с которым вы вместе работаете, как-то рассказал мне об этом. Да, не удивляйтесь, мы с Чумаком давно знакомы, иногда встречаемся и беседуем. Я разделяю такую точку зрения: из-за Хрущева Советский Союз испортил отношения с бывшими ближайшими союзниками. Лидер страны ухудшил военно-стратегические позиции СССР в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Но не только. Он вдрызг рассорился и с Албанией. Конфликт из-за военно-морской базы в адриатическом порту Влора и неудачная наша попытка ликвидации албанского руководства едва не вызвала вооруженное противостояние.

– Хрущев наломал дров не только во внешней политике. Непродуманное сокращение вооруженных сил, негативные результаты экспериментов в промышленности и сельском хозяйстве и других отраслях создают критическое отношение народа страны к своему вождю. Я и сам в 1954 году испытал несправедливость, когда был фактически изгнан из органов в возрасте 39 лет. Мог бы служить и приносить пользу.

– Согласен. В последние годы Никита Сергеевич не советуется ни с кем из окружения, принимая решения, которые затрагивают судьбы миллионов людей. Неправильно это. У государства должна быть предсказуемая политика. Но пока он находится у руля, никаких перемен к лучшему не предвидится. Есть возражения по данному вопросу? Нет? Тогда идем дальше. Поскольку он не желает меняться сам, то в высших кругах власти появилось желание сменить его. Тихо и без вселенского скандала освободить Никиту от должности и отправить на пенсию.

– Но получится ли так?

– Вот для этого я и пригласил вас на серьезную беседу. Вопрос об отставке первого секретаря ЦК КПСС Хрущева будет решен на внеочередном пленуме Центрального Комитета партии. Чтобы делегаты пленума проголосовали за отставку большинством голосов, ведутся консультации с каждым из них. По этому направлению работают авторитетные и надежные люди. Есть мнение, что и вас следует привлечь к делу.

– Николай Романович, я лишь полковник в отставке, а не политический деятель. Достаточно ли будет моего авторитета?

– Хочу вас информировать, что в деле потребуется не политический, а оперативный авторитет. Вы нужны именно как оперативный работник, надо провести работу таким образом, чтобы человек, с которым вам придется иметь дело, уехал на пленум с четким пониманием: за Хрущева ему голосовать не следует. Внимательно ознакомившись с вашими оперативными делами, в том числе в Ленинграде, я пришел к выводу, что только вы справитесь. Речь идет об убеждении первого секретаря Ленинградского обкома партии принять нужное решение. Как вы понимаете, ленинградские чекисты работать по нему не имеют права. Между тем существует большое сомнение, что сегодняшний руководитель Ленинграда, преемник Фрола Козлова, друга Никиты, и его выдвиженец, выступит против Хрущева. Вам надлежит найти весомые аргументы и способы довести до него нашу позицию. Вы готовы к этому?

Как только Миронов завел речь о новом задании, Савельев тут же ухватил суть и погрузился в раздумье, какие водовороты готовит ему судьба на этот раз. Ведь оперативную работу приходилось вести много раз и долго, в том числе с нелегальных позиций, доводилось попадать в сложные и опасные ситуации. Но всегда он чувствовал, что находится под защитой своего государства, это придавало силы и позволяло идти на риск. Впервые он почувствовал, что его надежды обмануты в конце 1948 года, когда высокий руководитель, начальник Ленинградского управления генерал Радимов, пытался сделать его пешкой в своей нечестной игре и принести в жертву, чтобы самому не угодить в западню «ленинградского дела». Тогда от гибели спас Судоплатов, человек, который представлялся Савельеву олицетворением государства. Но государственная машина, у руля которой встал Хрущев, изломала Павла Анатольевича и превратила в инвалида и тюремного узника. Потом и от Савельева избавились, как от лишней рухляди.

Теперь ему предлагают выступить против того самого государства, вернее, против главы государства и лидера партии. Нет, он отнюдь не считал, что его пытаются втянуть в никчемную авантюру, заманивают в смертельную петлю. Чутьём разведчика-нелегала, схожим с чутьем дикого зверя, которое выручало в тяжелых случаях, он сознавал, что спокойно сидящий перед ним человек, обладающий огромной властью, действительно связан с представителями высших кругов страны, собравшихся избавиться от Хрущева. Попросту говоря, с высокопоставленными заговорщиками. Они решили использовать отставного полковника госбезопасности в качестве орудия мести, ведь известно, что Савельев пострадал от хрущевского произвола. Значит, считают они, готов отомстить своему обидчику, как того требуют «законы жанра». Андрей понимал, что надо соглашаться. Во-первых, его просят об этом уважаемые им люди, во-вторых, он десять лет находился на обочине событий, поэтому желание вновь испытать те острые чувства, которые вызывает опасность риска в серьезной работе, захватило его. От этого нельзя уйти в сторону. К тому же хочется проверить, остался ли порох в пороховницах.

– Да, готов, – будто издалека услышал он свой голос.

Ночью не спалось. То ли от того, что к новому месту ночлега не привык, то ли разговор с Мироновым будоражил мысли. За столом Николай Романович, убедившись в готовности Савельева взяться за дело, сразу провел инструктаж на тему, какие шаги нужно сделать после отъезда из Карелии. Надо в Москве у Чумака получить внеочередной отпуск на месяц и деньги на командировочные расходы. Отправиться в Ленинград и позвонить по телефону для ознакомления с обстановкой и принятия решения на выполнение задания. Да, задания… Конечно, слова Миронова не шли из головы. В голове билась мысль о том, насколько широко распространилась сеть заговорщиков. При таком размахе вряд ли можно сохранить тайну. Дойдет до Хрущева. Может, уже дошло… Да и черт с ним! Назад дороги нет.

Андрей встал, оделся и тихонько вышел из дома. Спустился на пирс, где недавно ужинали. Там со стола убирала пожилая женщина. Видимо, порядок наводит жена Степаныча, догадался он. Поздоровался, представился, она, окая по-северному, ответила, что ее зовут Екатериной Фроловной.

Андрей сел у края пирса, разулся и опустил босые ноги в теплую озёрную воду. Стало приятно, словно заботы утекали и растворялись в озере. Он болтал ногами, вызывая легкую рябь на идеально гладкой поверхности. За спиной услышал голос хозяйки:

– Не спится вам, Андрей Петрович? С приезжими бывает. Наш чистый лесной воздух может любому голову закружить. Давайте-ка я вам чайку, настоянного на мяте, налью. Полезно! На ночь успокаивает…

Екатерина Фроловна зазвенела на столе чашками и ложками, что-то размешивала, заливала кипятком, бормотала, шепотом говоря сама с собой. Потом передала Андрею в руки большую кружку с чаем, из которой исходил мятный дух. Пить получалось только маленькими глотками, каждый из которых разливал наслаждение по всему организму, от макушки до пят.

Кружка горячего чаю с приятным вкусом действительно успокоила. Поблагодарив хозяйку, Андрей пошел в дом.

С утра гости заимки разъехались. Первыми стартовали две «Волги» Миронова и охраны. Куда отправились, естественно, не распространялись. Зайцев на своей машине повез в Петрозаводск на железнодорожный вокзал Гончарова и Савельева. На стоянке остался лишь газик хозяина. Путь Андрея лежал в Москву, а Игоря в Ленинград. Они зашли в вокзальный буфет и выпили коньяку на добрую дорожку. Московский поезд уходил раньше, и Андрей, стоя у окна в вагоне, смотрел, как Игорь идет вдоль перрона и машет рукой вслед поезду.

Вернувшись в Москву, Савельев поехал на работу, чтобы переговорить с Чумаком. Разговор был для него важен, ведь его старый товарищ и сослуживец оказался в числе участников заговора, в который вчера неожиданно посвятили и Андрея.

Анатолий Дмитриевич принял его сразу и повел беседу очень спокойно, лаконично отвечая на вопросы, подтверждая всё, о чем говорил Миронов. В заключение последовал короткий инструктаж:

– Тебе подготовили документы для убытия во внеочередной отпуск по семейным обстоятельствам. Сроком на месяц. По поручению Николая Романовича информирую, что операция должна быть завершена в первой декаде октября, не позже. То есть в твоем распоряжении месяц с хвостиком. Времени мало, поэтому срочно отправляйся в Ленинград и действуй в соответствии с полученным инструктажем. Вот тебе деньги: в конверте тысяча рублей. Не вскидывай удивленно брови, сумма приличная, но в неё входят суточные, расходы на жилье, поездки на транспорте и оперативные расходы. Если все обсчитать, получится только-только.

– Ну так, значит, так. Где расписаться в получении? – поинтересовался Андрей.

– Дружище! Какие расписки? Ты же понимаешь, эти деньги не проведены по нашему ведомству.

– Тогда чьи они?

– Не надо прикидываться наивным, полковнику госбезопасности не к лицу такое. Считай, что это деньги тех, кто придумал всю операцию. Всё! Бери и езжай. Время не терпит.

В кассах Ленинградского вокзала Савельев купил билет на завтра. Дневной скорый за шесть часов доставит в Питер. По указанному номеру телефона позвонит по приезду. Можно было бы отправиться сегодня вечером «Красной стрелой», но он решил не устраивать гонки, потому что, как говорят мудрые китайцы, не очень плохо идти медленно, плохо стоять на месте. Завтра он уедет и бог весть когда вернется, учитывая необычность предприятия. В этих условиях Андрею более всего хотелось провести сегодняшний вечер с Верой. Он никогда не признавался вслух, но всегда считал жену не только милой женщиной, не утратившей обаяния за два десятка лет совместной жизни, но и большой умницей, рассудительностью своей поддерживавшей мужа в сложных ситуациях.

Вера как раз сегодня утром приехала от мамы одна: дети упросили остаться у бабушки на несколько дней. К первому сентября Витя самостоятельно привезет сестру на поезде. Так что сегодня супругов ждет ужин на двоих. Андрей вышел на станции метро «Смоленская» и заглянул в Арбатский гастроном. Взял бутылку «Хванчкары», фруктов, сыра, а в отделе кулинарии – жульены и острый салат с рыбой, Верин любимый. Не забыл и про шоколадные конфеты. Не «подушечки», конечно, из блокадного пайка, с их первого вечера, улыбнулся он воспоминанию, но тоже подходящие.

Войдя в квартиру, увидел на вешалке плащ Веры и услышал шум воды в ванной.

– Вера, привет! – крикнул он погромче, чтобы ей было слышно.

– Ой, Андрюша, пришел? Я моюсь, – крикнула она в ответ. – Слушай, забегалась сегодня и не успела приготовить ужин. Может, спустишься в гастроном, купишь чего-нибудь, чтобы быстренько приготовить?

Андрей не стал вдаваться в подробности и ответил лаконично:

– Хорошо!

Пока жена заканчивала туалет, сушила волосы, прихорашивалась, Андрей сноровисто накрыл стол, достав из серванта хрустальные салатники, блюда и фужеры. Получилось вполне достойно, как на приеме.

Он услышал, как открылась дверь ванной. Из длинного коридора Вера крикнула:

– В Елисеевский гастроном на Невском заходила, колбасы копченой привезла …

Она вошла в кружевном пеньюаре. «Хорошее начало!» – мелькнуло тут же в голове у Андрея. И Вера, остановившись в дверях, удивленно глядя на стол, произнесла:

– Хорошее начало!

Андрей засмеялся и поцеловал жену в шею, пахнувшую её любимыми духами.

За столом в основном говорила она. Рассказывала, как провела время у мамы, чем занималась с детьми. Андрей с улыбкой слушал. Он нарезал яблоки и апельсины дольками и разложил аккуратным солнышком с лучами на большом блюде. Вера кусала маленькие кусочки яблока, сочные дольки апельсина отправляла в рот целиком, запивала фрукты глотками вина из фужера.

– Обожаю «Хванчкару», молодец, что купил!

– Ты кофе хочешь? Могу заварить, – Андрей подал голос из кресла, куда для удобства пересел со стула.

Вера поставила фужер, подошла и села сбоку на подлокотник. Обняв мужа, спросила:

– Что-то интуиция подсказывает мне, сюрприз ты готовишь. Сознавайся, собрался в командировку, куда?

– Ладно тебе, в командировку! В Ленинград прокачусь ненадолго. Никаких приключений.

Он поднялся, чтобы налить вина. Вера встала перед ним, прижалась, обняла и положила голову ему на грудь. Сквозь тонкую ткань он ощущал каждый изгиб её тела. Оба молчали, потом она тихим голосом сказала:

– То, что ты меня успокаиваешь, беспокоит еще больше …

– Верочка, уж привыкнуть давно пора к моим неожиданным отъездам. Знала ведь, за кого замуж выходишь.

– И все равно волнуюсь, хотя знала за кого выхожу. И сейчас бы снова вышла за тебя же.

– Хмм. Вновь та же церемония бракосочетания получится вряд ли, а вот повторить чудную брачную ночь сейчас можно.

Вера засмеялась, откинув голову, и прошептала:

– Давай повторим!

Андрей поднял её на руки и отнес в спальню. Положил на кровать и склонился в объятия любимого человека.

Утром комнату наполнили лучи неяркого августовского солнца. Андрей открыл глаза и увидел, что Вера собирается. Присев на банкетку вполоборота к нему, прикрепляла чулки к поясу. Потом встала, надела синюю юбку, форменную рубашку с галстуком, сняла с плечиков китель защитного цвета, облачилась в него и застегнула пуговицы. Посмотрела в зеркало и увидела, что муж проснулся. Повернулась и сообщила:

– На службу сегодня выхожу. Кончился отпуск. А ты во сколько поедешь?

– В одиннадцать сорок пять с Ленинградского…

– Вернуться когда думаешь?

– Вера, ничего сейчас не могу сказать. По обстоятельствам. Буду звонить по межгороду. Или через Мариванну передам.

– Очень прошу тебя, будь осторожен.

Он кивнул, а она наклонилась к нему и поцеловала.

Андрей смотрел и любовался женой. На ней строгая форма с васильковыми петлицами и погоны старшего офицера. Подполковник уже. Наградные планочки говорят о пройденном пути: медали, как у него: «За победу над Германией», «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», даже орден Красной Звезды за пятнадцатилетнюю выслугу успела получить. Потом Хрущев отменил ордена за выслугу. И деньги к зарплате за ордена отменил. Да, куда ни посмотри, всюду: Хрущев отменил, Хрущев запретил и тэдэ и тэпэ. Все! Пора за дело! Он выбрался из-под одеяла, догнал в прихожей жену, обнял и шепнул на прощание:

– Не скучай!

Вскоре поезд мчал его знакомой дорогой в Ленинград. Сидячий вагон, кожаное кресло спиной вперед, калейдоскоп станций за окном, короткие остановки: Калинин, Бологое, Окуловка. Вот мелькнула табличка на станционном здании «Веребье». В Веребье на военном кладбище Тоня похоронена. Давно не навещал, закончу с делами, обязательно заеду, решил Андрей.

Он вышел на Московском вокзале и через площадь двинулся по Невскому проспекту в сторону Адмиралтейства. Из телефонной будки позвонил. Ответил, как показалось, знакомый мужской голос:

– Вас слушают.

– Савельев говорит.

– Андрей Петрович, через час вас будут ждать на Петровском острове по адресу: улица Ремесленная, дом 2, квартира 4.

В трубке раздались гудки отбоя.

– Ну вот, ни тебе здравствуйте, ни вам до свидания, ни нам спасибо! Конспираторы, елки-палки.

Подошел к троллейбусной остановке на Невском. Прикинул, как ехать по названному адресу, дождался синенького «рогатого» маршрута номер семь, удобно расположился на свободном сиденье и отправился в дальний путь. Невский проспект, Дворцовая площадь, Дворцовый мост, стрелка Васильевского острова, Петроградская сторона. Ехал и вертел головой, разглядывая достопримечательности Ленинграда, как в музее. До чего же красивые места! Вряд ли где-то можно найти лучше. Пятнадцать лет назад он уехал, много красот в мире повидал, но в родном городе вновь испытал гордость за то, что он – ленинградец. Снова для меня началось «ленинградское время», вспомнил он слова Игорька Гончарова, сказанные в начале блокады в 1941-м.

С набережной Ждановки троллейбус по мосту переехал на Петровский остров. Ремесленная улица, здесь выходить надо. На всякий случай проверил – кроме него никто не сошел и на остановке никто за ним не прицепился. Он приступил к работе, оперативнику так положено. Бдительность никому не мешала. Дальше пешком до двух деревянных двухэтажных домов. Один из них тот, что нужен. По скрипучим деревянным ступеням вошел в подъезд, пахнувший кошками, жарившимися на кухнях котлетами и борщом. Здесь всё по-домашнему, даже странно, что для беседы государственного значения подобрано столь далекое от официоза место. На второй этаж вела лестница, а на первом в разные стороны расходились длинные коридоры с дверями квартир.

Из первой же квартиры Андрей услышал женский голос:

– Андрюша проснулся, повезу его гулять.

Женщина вынесла малыша в коридор, уложила в стоявшую у двери коляску и вернулась в квартиру. Савельев замедлил шаг, чтобы не мешать, а потом пошел искать нужную квартиру. Обратил внимание, что ребенок в коляске тихо лежит и смотрит на него голубыми глазами.

– Извини, тезка, если разбудил. Удачи тебе! Расти! – негромко произнес чекист.

Маленький Андрюша, видимо понимая, что говорят ему, улыбнулся в ответ.

– Чудеса, да и только! – удивленно покачал головой Савельев, подошел к двери с номером 4 и постучал.

Дверь моментально открылась, и Андрей вошел.

– Здравствуйте, Андрей Петрович! Проходите в комнату.

При свете Савельев рассмотрел того, кто его встретил. Недаром голос по телефону показался знакомым – перед ним стоял бывший его подчиненный по ленинградскому разведотделу Захарченко, мало изменившийся за прошедшее время.

– Чудеса, да и только! – повторил Андрей громче и поздоровался.

Глава 16. Схватка в порту

– Здравствуй, Сергей Викторович! – Савельев протянул коллеге руку.

– Здравствуйте. Для вас, Андрей Петрович, по-прежнему Сергей, – отозвался Захарченко.

– Время бежит, больше пятнадцати лет мы не виделись. Я понимаю, что ты продолжаешь в Управлении трудиться. В какой же должности?

– Андрей Петрович, со служебным ростом у нас сейчас трудно. Большие сокращения Хрущев провел по всем территориальным управлениям. Вот уже шесть лет я начальник отделения по линии первого главка. Подполковник. И перспектив никаких… Хотя работа мне нравится, ничего менять не хотелось бы.

– Ну что же, Никита везде дров наломал. Мне тоже досталось.

– Я вам больше скажу, Андрей Петрович. По нашим каналам проходят сведения, в частности из Прибалтики, что региональные элиты ставят перед Москвой вопросы о полной ликвидации Комитета государственной безопасности. И Хрущев слушает таких горлопанов.

Перед глазами Савельева появилось строгое лицо Георга Яваста. Неужели и он среди этих «региональных элит»? Вряд ли, он человек прямой, если бы у него были претензии к органам, сказал об этом тогда, на отдыхе в Вызу. Но Георг прекрасно помнит, как плечом к плечу сражались с врагами из националистического подполья. С убийцами, которые не щадили ни русских, ни эстонцев, ни мужчин, ни женщин, ни стариков, ни детей. И победили в том числе с его помощью. Нет, вряд ли он среди этих «элит». Хотя кто-то к Хрущеву подходит с такой чушью, и тот им благоволит. Не должно это больше продолжаться. Надо приступать к делу.

Так, интересно, а Захарченко в курсе событий вокруг Хрущева? Пока неясно. Может быть, Миронов использует его втемную, чтобы не подставлять под удар, в случае чего. Ладно, разберемся потихоньку.

– Андрей Петрович, какая информация вам требуется? Я готов помочь по широкому кругу вопросов, – перешел к делу Захарченко.

– Хорошо, Сергей. Думаю, тебе понятно, почему к серьезному и максимально закрытому делу привлечен человек гражданский, то есть я. Любой из людей при погонах ограничен в действиях служебными инструкциями.

Захарченко кивнул головой в знак согласия.

– К примеру, ты сможешь работать по Смольному?

– Что вы! С партийными работниками, тем более уровня областного комитета КПСС, нам работать запрещено.

– Совершенно верно. А мне как раз и нужно выйти на уровень обкома. Причем на первое лицо. Или, как его здесь величают, на Хозяина.

– Какого характера сведения о нем вам нужны? Как вы намерены работать с ним?

Теперь понятно. Захарченко не посвящен в суть заговора. Ему лишь велено помогать мне. Буду знать это и действовать в соответствии с выявленными ограничениями.

– Видишь ли, Сергей, весьма и весьма влиятельным людям в Москве нужно, чтобы я провел беседу с ленинградским первым секретарем обкома и убедил его в дальнейшем действовать в рамках правил, ими установленных. Для этого, во-первых, мне нужно знать, какой круг лиц в городе находится в непосредственном контакте с ним. Во-вторых, какая компра имеется на этих лиц, чтобы использовать её как козырь в итоговой беседе.

Собеседник услышал задачу и задумался. Потом с веселым прищуром поднял глаза на Савельева.

– Неужели что-то придумал? Уж больно задорно улыбаться начал, – покачал головой Андрей.

– Так вы же сами полтора десятка лет назад заложили базис для сегодняшней работы.

– Что ты имеешь в виду?

– «Контрабас» помните?

– Как можно забыть это дело? Меня же по его результатам генерал Радимов схарчить хотел. А что ты по «контрабасу» готов мне сообщить?

– Андрей Петрович, в конце 1948 года мы с вами собрали доказательства, свидетельствовавшие о том, что высокопоставленный работник Смольного Малинин Александр Васильевич организовал контрабандные поставки предметов искусства из послевоенного Ленинграда в Хельсинки. Реализовать уголовное дело не позволил начальник управления генерал Радимов. Вас обвинил в некомпетентности, а дело распорядился закрыть.

– Совершенно верно. С помощью генерала Судоплатова мне удалось избежать расправы и уехать в Москву, где у меня началась другая работа.

– Вместо вас тогда назначили временного человека, который не очень стремился вникать в наши дебри. Я не стал уничтожать документы дела, лишь убрал их в сейф подальше. Малинина, видимо, предупредили о грозившей опасности, и он надолго залег на дно. Из Москвы в то время приехали люди министра Абакумова, которые проводили аресты и вели следствие в ходе «ленинградского дела». Причем действовали с каким-то изощренным садизмом: брали в оборот всех причастных, без разбора, мужчин, женщин, и жестоко выбивали из них признательные показания. Обстановка в городе была накаленная. Малинин явно боялся, что всплывут его делишки, и он «забыл» о контрабанде. Но вскоре умер Сталин, из тюрем начали выпускать тех, кто остался жив. Потом Хрущев выступил с разоблачением Иосифа Виссарионовича. Наши органы стали ограничивать в возможностях работы. Кое-кто, и в их числе тот самый Малинин, решил, что в новых условиях пришла пора безнаказанно заниматься разными аферами. Вот уже лет пять я получаю сигналы о том, что Малинин восстанавливает контрабандную цепочку. Причем во главе цепочки не сам встал, а поставил своего сына Юрия Александровича.

– Что ты говоришь! Выходит по пословице, яблочко от яблоньки…

– Так точно! Малинин-старший вышел на пенсию по возрасту в прошлом году. Сынка давно пристроил под своим крылом в Смольном и пестовал на всем пути подъема по служебной лестнице. Не скупился на угощение и подарки для тех, от кого зависело продвижение. Денег и возможностей у него достаточно. И продвижение оказалось быстрым: сейчас Малинин-младший занимает должность, ни много ни мало, помощника первого секретаря обкома, то есть чиновника с большими полномочиями. Готовит бумаги на подпись и предлагает первому лицу варианты тех или иных решений. В Ленинграде полно хозяйственных руководителей, которые готовы многое отдать, чтобы получить расположение Юрия Александровича Малинина.

– Интересный расклад выходит. А по линии «Контрабаса» что ты можешь сказать?

– Есть у меня факты вовлеченности Малинина-младшего в преступные схемы контрабандной деятельности на том же канале. Открыто мне этим заниматься нельзя, а передавать следователям из ОБХСС не хочется, потому что боюсь, авторитет Малинина может на них подействовать и дело развалится. Мое мнение такое: папа в стихах и красках объяснил сынку, какое величие его ждет, если он возродит семейный промысел. Сынок загорелся и вознамерился продолжить семейное дело. Пять лет назад младший ездил в Финляндию в составе ленинградской делегации и по папиной наводке встретился с корифеями контрабанды из Хельсинки. К счастью для нас, в составе той делегации находился мой агент, он и обратил внимание на тех, кто общался с Малининым. Срисовал, а я проверил по учетам. Понял, что дело у таких пройдох пойдет. И в самом деле, пошло. Поначалу нечасто и мелкими партиями, для проверки и обкатки. Результаты понравились, и, забыв страх, Малинин стал разгоняться. Периодически я принимал меры для пресечения партий контрабанды. «Контрабас» изымали, курьеров сажали. Но систему нельзя сломать, пока во главе организации её стоит человек с такими возможностями, как Малинин. И вдруг приезжаете вы, Андрей Петрович, и задаете ваш вопрос. Я тут же понял: вот сейчас Малинину и придет конец, потому что он является именно тем лицом, разоблачение которого станет очень неприятным сюрпризом для нашего высокопоставленного руководителя и может бросить на него тень.

– Похоже на то. Давай обсудим, как можно прихлопнуть этих контрабандистов и взять с поличным Малинина. Причем делать это нужно не скрытно, а с максимальным шумом, с привлечением органов милиции и журналистов.

Соратники, как в былые времена, принялись увлеченно обсуждать детали предстоящей операции и засиделись допоздна. Несколько раз кипятили чайник, пили чай с бутербродами и печеньем. Наконец Савельев посмотрел на часы и, потянувшись с хрустом, сообщил:

– Сергей, время позднее. Пора расходиться по домам. Тем более что мне еще предстоит определиться с ночлегом.

– Да, пора, пора! Я пойду, а вам куда торопиться? Это жилье в вашем полном распоряжении. Вот ключ. Не скажу, что здесь хоромы класса люкс, но всё необходимое имеется. А главное, место тихое, малолюдное. Вы будете незаметны, а посторонних здесь выявите легко.

– Спасибо! Завтра встречаемся?

– Так же вечером.

– Лады! Хочу предупредить о том, что мне нужно в интересах дела пройтись по прежней агентуре. Не исключаю, что кое-кто из них по сию пору продолжает оказывать помощь нашим. Поэтому вдруг до тебя дойдут от них вопросы по существу встреч, имей в виду, мне нужна информация только по нашему делу. И ничего иного! А ты завтра принеси мне объективочки на тех, кто попал в сферу твоего внимания по «Контрабасу».

– Договорились! Ну спокойной ночи!

Следующим утром Андрей созвонился с одним из своих прежних помощников и предложил встретиться. К месту встречи в Приморском парке Победы Савельев отправился пешком, поскольку запас времени у него имелся, да и хотелось пройти по малолюдным уголкам родного города. Первые осенние дни не убавили его красоты, Петровский проспект шумел листвой деревьев как летом. Пройдя мимо уютного Дома ветеранов сцены, свернул на мост, ведущий с Петровской косы на Крестовский остров.

Перейдя мост, он оказался среди аллей парка и издалека увидел длинную нескладную фигуру человека, ожидавшего его в назначенном месте. Человеком этим был Владимир Федорович Григорьев, подполковник милиции в отставке.

Оба были рады встрече и поначалу интересовались собственным статусом на данный момент и общими знакомыми, то есть, по определению Савельева, принюхивались. Потом он, вполне доверяя собеседнику, задал прямой вопрос:

– Федорыч, ты же, сколько тебя помню, в Смольнинском райотделе милиции трубил, знаешь всё и вся в своей округе, поэтому расскажи мне, что знаешь про работников Смольного, нарушающих советские законы.

– Андрей Петрович, если вы имеете в виду мздоимцев, каковые наличествуют в разных слоях социалистического общества, то лучше обратиться в ОБХСС.

– Федорыч, я такой же бывший опер, как и ты, хотя оперы бывшими не бывают, поэтому маленько разбираюсь, у кого о чем спрашивать. Меня конкретно интересуют контрабандисты…

Григорьев с хитрецой посмотрел на собеседника и неторопливо ответил:

– Вон кто вам понадобился! Ну известны мне кое-какие детали преступной деятельности одного такого товарища. Точнее, ныне уже семейной деятельности. Собирал я в отдельную папочку документы по вскрывшимся фактикам, но лишь для собственного интереса, потому что реализовать такое дело ни у кого не получится.

– Это почему же не получится?

– Объясню. Ходит промеж оперов байка о том, что давным-давно, сразу после войны, один товарищ от соседей с Литейного собрал все документы, обличающие этого контрабандиста из Смольного. Но реализовать дело ему не дало собственное руководство, на которое надавили сверху. Товарищ сильно пострадал и исчез навеки в местах не столь отдаленных. С тех пор никто не брался за это дело. Мистика…

– Брехня это, Федорыч, если на прямоту. Домыслы, а не мистика. Жив тот опер с Литейного, не исчез. Перед тобой сейчас стоит.

– Выходит, что вы этих самых Малининых дожать приехали?

– Ну, вроде того. Давай выкладывай что знаешь.

…Вечером в квартире на Ремесленной Савельев обсуждал новости с Захарченко.

– Удалось установить место, где Малинин хранит произведения искусства, попавшие к нему в руки. Он приобрел квартиру в новом скромном доме на Московском проспекте, что выстроен во дворе у Обводного канала. Квартира оформлена на его любовницу Эллу Вольман, которая работает заместителем директора универмага «Фрунзенский», расположенного поблизости. Оборудовал своего рода квартиру-хранилище. Вольман в квартире бывает редко, лишь во время любовных свиданий с Малининым. Я собираюсь ночью осмотреть квартиру, изучить сокровища этого Али-Бабы.

– Я пойду с вами, Андрей Петрович. Для страховки ‒ вдруг у этого Али-Бабы в сокровищнице сорок разбойников прячутся.

– Ладно. Но лишь постоять на стрёме. Внутрь тебе нельзя, ты – лицо официальное, негоже обыски без постановления проводить. А насчет разбойников чутьё тебя не подвело. Малинин набрал себе банду из пяти бывших милиционеров, по каждому из которых уголовное расследование плачет. Оформил на работу инструкторами райкомов партии и использует для личной охраны и проворачивания темных делишек. Например, для запугивания врагов. Бригадиром назначен некто Булкин, мордоворот, служивший охранником в лагерях. Говорят, любил собственноручно измываться над заключенными, избивать до полусмерти. В середине пятидесятых счел за лучшее уволиться из органов и затеряться на гражданке. Но Малинину именно такие и нужны. Базируются «нукеры» на даче отца в Комарово, сынок там днюет и ночует. В собственной квартире на Таврической улице практически не живет, так как пребывает с женой в ссоре.

– Хороший вы поиск провели, Андрей Петрович, много важного узнали. Я тоже время даром не терял. Вот список тех, кого Малинин в течение последних лет использовал для вывоза контрабандного товара за границу. В настоящий момент, на мой взгляд, нам более всего подходит второй механик Суслопаров с теплохода «Васильсурск». Через неделю судно придет в наш Лесной порт грузиться пиломатериалами на Хельсинки. Малинин такие случаи не упускает. У него подпольная деятельность имеет некую цикличность – раз в три-четыре месяца. В эти дни как раз цикл начинается. Так что, думаю, нужно будет за Суслопаровым присмотреть, когда появится в Питере.

– Присмотреть нужно будет не только за ним, но и за самим Малининым, и за его Эллочкой-людоедкой…

– За кем, простите?

– Эллочка-людоедка, персонаж романа «Двенадцать стульев». Имею в виду подругу Малинина Эллу Вольман.

– Вспомнил, вспомнил… Но нам вдвоем за троими не уследить.

– Сергей, я всё продумал. Тебе достанется Суслопаров. Сможешь присмотреть за ним?

– Без сомнений!

– Я беру на себя Малинина. А барышню его поручу своему старому знакомому, бывшему оперу из Смольнинского райотдела милиции. Он её давно знает, будет пасти надежно.

– Расклад понятен. Однако время позднее, пора квартирку ехать смотреть.

…Через час Захарченко на своем «Москвиче» привез Савельева в нужное место. Машину поставили незаметно на стоянке в соседнем дворе. Стрелки часов приближались к половине первого ночи. По ночному времени почти все окна в домах погасли, город отдыхал перед новым рабочим днем. Друзья вошли в парадную и поднялись на третий этаж. Андрей жестом показал дверь квартиры и достал набор отмычек. Напарник поспешил вниз и отключил электричество в щитовой. В жилых домах случается, что среди ночи пропадает свет, но мало кто из жильцов обращает на это внимание. Люди не возмущаются ‒ может, электрики ремонтируют что-то.

Андрей вспомнил давние навыки: во время войны перед заброской в немецкий тыл на подготовке инструктор учил способам вскрытия дверей без ключа. В мирное время наука пригодилась лишь раз, когда жена в санатории случайно захлопнула дверь их номера, а ключи остались внутри. Вера с досадой порывалась идти за горничной и вызвать слесаря, но Андрей взял у жены шпильку, пошерудил в замочной скважине, и дверь открылась. Других случаев практического вскрытия до этого не было.

Дверь поддалась, и «взломщик» вошел внутрь. В темноте у дверного косяка забелела бумажка. Хозяева устанавливают контрольку, полоску бумаги в дверном проеме, догадался Андрей. Конспираторы! Проверяют, не побывал ли кто чужой в их отсутствии. Не забыть вставить её на место, уходя. Светя фонариком с синим светом, он обошел квартиру.

В ней были две комнаты и кухня. В одной комнате большую часть пространства занимала огромная кровать, «сексодром», как называли такую мебель в шутку. Свидания, без сомнения, проходят здесь. Закрытую дверь в другую комнату тоже пришлось вскрывать. Не доверяет Малинин сокровища своей даме сердца.

В комнате у стен стояли картины в красивых рамах, автором той, что поближе, явно был Айвазовский. На полу лежали старинные иконы в дорогих окладах, некоторые без окладов высились стопками. Стоял картонный ящик, где в свете фонаря поблескивали драгоценности: цепочки с кулонами и без оных, золотые кольца, перстни с камнями, браслеты и прочие украшения. В другом ящике лежали акварели и карандашные рисунки, судя по сюжетам, относившиеся к прошлому веку, созданные руками известных мастеров. Времени у Андрея в распоряжении имелось немного, поэтому каждую вещь в отдельности рассматривать он не стал.

Закрывая хранилище, заметил на тумбочке возле двери матерчатую сумку с бумажным пакетом внутри. Там оказались три иконы, рисунки и эскизы к картинам с изображенными на них головами людей и фигурами. Савельев не считал себя специалистом, но понял, что рисунки дорогие и, похоже, принадлежат кисти Иванова, автора картины «Явление Христа народу». Кроме икон и рисунков в сумке лежали драгоценности: цепочки и перстни.

Возник вопрос, почему они оказались здесь, а не в хранилище. Ответ родился сразу: Малинин готовил новую «посылку» в Хельсинки. Вынести из квартиры её должна «Эллочка-людоедка». Поэтому сумка лежала в общей комнате.

Всё! Надо уходить, не меньше часа он бродил по чужим комнатам. Провел тыльной стороной ладони по влажному лбу: вся в поту. Волнуюсь, значит. Старею, увы, старею.

Тихонько открыл входную дверь, приложил хозяйскую контрольку на место, после чего тщательно закрыл замки. Повернулся, чтобы спуститься по лестнице и вдруг весь напрягся: в темноте к нему кто-то приближался. Андрей быстрым движением нащупал в кармане нож, принял оборонительную позу, готовый встретить неприятеля.

Человек в темноте негромко подал голос:

– Андрей Петрович, это я. Ждал вас на лестнице, чувствовал, что вы вот-вот выйдете…

– Фу, ты, черт! – ругнулся шепотом Савельев. – Нельзя так пугать, ведь я на тебя с ножом прыгнуть готовился.

Вскоре на пустой лестнице вновь загорелся электрический свет, а «Москвич» в соседнем дворе заурчал мотором.

– Малинин в квартире подготовил посылку в Хельсинки. В матерчатой синей сумке лежит. Пора следить за актерами – скоро начнется спектакль, – предупредил Андрей товарища.

…– Андрей Петрович! Теплоход «Васильсурск» в девятнадцать часов швартуется в порту. На погрузку чуть больше суток, значит, следующей ночью уйдет в рейс на Хельсинки, – через два дня сообщил новость Захарченко.

– По идее, Вольман завтра должна передать Суслопарову груз, – задумчиво ответил Савельев, – значит, надо следить, когда она зайдет за ним в квартиру. Как только выйдет из дома, тебе нужно её срочно брать и везти на допрос. На машине с мигалкой и сиреной для воздействия на психику. Без учета наказания за «контрабас» ей обеспечено пять лет только за сбыт краденого. Я проверил: карандашные рисунки Иванова украдены при ограблении квартиры известного коллекционера десять лет назад. «Колоть» её придется тебе, она должна сдать Малинина. Не дура же эта дама в самом деле? Зачем ей на себя чужое брать? Пусть скажет, где и кому она должна передать товар, и пусть передает под нашим контролем. Дальше мы поведем контрабандиста на пароход и задерживаем, пресекая факт контрабанды. Опять-таки получаем компромат на Малинина. А потом и самого прессуем. Замысел понятен? Тогда за дело!

Захарченко обеспечил Савельева служебной «Волгой» с портативной радиостанцией. Такой же рацией оборудовали газик Федорыча, который приобрел в милиции списанную машину и собственными руками довел её до совершенства. Сейчас она застыла на набережной Обводного канала – Элла Вольман работала в своем кабинете в универмаге «Фрунзенский» и пока никуда не собиралась. Андрей дежурил на стоянке у ворот Смольного, присматривая за служебной машиной Малинина, которая тихо фырчала включенным двигателем около ограды. В семь вечера Малинин вышел с работы, и водитель повез его из города. «Похоже, в Комарово двигается», – решил Андрей, аккуратно следуя за «Волгой» Малинина в транспортном потоке по Кировскому проспекту. Действительно, через полчаса они были в Комарово. Малинин закрыл за собой железную калитку, а машина уехала обратно. «Кажется, этот пока никуда не собирается», – резюмировал Савельев.

Запищала рация, Захарченко сообщил, что «Васильсурск» встал у причальной стенки Лесного порта.

– Андрей Петрович, полагаю, что Суслопаров эту ночь проведет на борту. Их «дед» только что сошел на берег, его с цветами встретили жена и дочка, все на такси укатили в город. В отсутствие стармеха на судне должен дежурить второй механик.

– Понял тебя, Сергей. Езжай к «Фрунзенскому» и смотри за Эллочкой. Если мы все правильно рассчитали, сегодня вечером главным действующим лицом будет именно она. Я Федорычу позвоню, чтобы он приехал в Комарово мне на смену, а сам к тебе рвану.

Вечером на улицах Ленинграда машин было немного, и Андрей вскоре приближался к Обводному каналу. По рации пришел сигнал от Захарченко:

– Объект вышел с работы и направился к известному дому.

– Сергей, кажись, дело пошло! Минут через пятнадцать буду рядом. Но если вдруг Эллочка быстро выскочит с синей сумкой, ты сразу хватай мадам и вези на допрос.

Однако Захарченко спокойно сидел в машине, когда Савельев остановился рядом. Чекист закурил и подошел к Андрею:

– Пока не выходила. Дома сидит, вон свет в окне горит.

– Это кухонное окно. Мадам после работы ужинает, кофе с пирожным кушает. Бутерброд хочешь? На, подкрепись пока. И чайку налью из термоса…

Элла Вольман недолго оставалась в квартире и вскоре вышла во двор с синей матерчатой сумкой в руке. Офицеры тут же оказались рядом. Захарченко предъявил красную корочку удостоверения и сурово произнес:

– Гражданка Вольман, вы задержаны! Пройдите в машину!

Савельев тем временем заглянул в сумку и увидел знакомый бумажный пакет. Не привлекая внимание женщины, которая оторопело пыталась сообразить, что с ней происходит, пальцами прощупал пакет. «Доски» в количестве трех штук лежали там. Он утвердительно кивнул напарнику, и Захарченко, крепко взяв задержанную за локоть, повел к машине. Савельев сел на заднее сиденье рядом. Вольман истерично кричала, что кое-кто поплатится погонами за произвол. Андрей без слов показал ей выписку, в которой было напечатано, что хранение и сбыт краденых вещей влечет уголовную ответственность сроком до пяти лет. Тем временем «Волга» с включенной мигалкой и сиреной пролетела по Московскому проспекту и остановилась у здания с вывеской «Московский районный отдел Управления КГБ при СМ СССР по Ленинградской области». Вольман испуганно охнула и шепотом спросила:

– За что меня в КГБ?

В сопровождении Захарченко она вошла в здание. Савельев остался в салоне «Волги» поддерживать связь. Позвонил Федорычу, чтобы узнать новости. Тот со смехом ответил:

– По-моему, папаша с сынком решили основательно принять на грудь. В доме музыка играет, свет во всех окнах горит. Гуляют люди. Только грустный охранник одиноко торчит в кресле на веранде.

– Плюс ты скучаешь на вахте. Ничего, Федорыч, потерпи! Ровно через сутки должна наступить развязка. Твою подопечную в оборот взяли. Ждем интересного рассказа.

– Успехов вам. Я в норме.

– Ну до связи!

Через час Захарченко и Вольман вышли из дверей отдела и быстро сели в машину.

– Приведите себя в порядок, гражданка Вольман. Сейчас поедем на площадь Стачек, где вы должны передать сумку людям Малинина, – сказал Захарченко.

– Я же говорила, что передавать никому не должна. Надо просто положить сумку на сиденье машины, которая мне известна. И уйти. Потом позвонить Малинину, сообщить, что дело сделано, – откликнулась женщина.

– Ехать к нему не надо?

– Нет.

На площади Вольман нашла нужную машину, ей оказался «Москвич» зеленого цвета, открыла дверцу и положила сумку на заднее сиденье. Потом огляделась по сторонам и вернулась в машину Захарченко. Савельева в салоне уже не было – он занял позицию для наблюдения за происходящим на площади. Захарченко отвез женщину в отдел и поместил в камеру для задержанных. Вскоре вернулся к Савельеву и рассказал, как прошел допрос Эллы Вольман.

– Она в слезах убеждала, что ни в чем не виновата. В кабинет пришел мой знакомый следователь с понятыми. В их присутствии вскрыли пакет. Кроме рисунков ворованными оказались драгоценности. Мадам сникла, а следователь добавил красок, сообщив, что Малинин привлек её к участию в контрабандной деятельности в особо крупных масштабах. Это не чулки и сигареты подпольно привозить из-за границы. Предметы живописи и искусства – государственное достояние, за контрабанду такими ценностями можно получить «пятнашку», а то и расстрел. Эллочка завопила, что ничего не знала. Квартиру купил Малинин и оформил дарственную на неё, свой экземпляр документа достала из сумочки и предъявила. О том, что во второй комнате склад картин догадывалась, но сама туда не заглядывала, боялась Малинина, который без объяснений велел в закрытую комнату не заходить. Иногда относила пакеты с картинами по адресам, которые он указывал. Так же, как сегодня. Всё это она изложила в письменном виде, вот эти бумаги.

– Хорошо, уже есть чем прижать хвост Малинину.

– Андрей Петрович, это еще не всё. Сейчас следователь с помощником, взяв понятых, поехал в квартиру Вольман. К утру рассчитывают провести описание ценностей, укрытых там Малининым.

– Вот это добьет сыночка и его криминального папашу. А еще мы подготовим акт задержания контрабанды на судне. С протоколом допроса Суслопарова. Тогда точно будет осиновый кол для семейки упырей.

Упомянув осиновый кол, Андрей вдруг вспомнил, как на осиновом колу в Эстонии закончил подлую жизнь другой упырь – бандит Аарне, которому Савельев поклялся отомстить за гибель друзей. Он вздохнул и прикрыл глаза. В этот миг Захарченко воскликнул:

– Смотрите! Хозяин машины объявился!

Действительно, у зеленой машины стоял мужчина средних лет, который по-хозяйски заглянул на заднее сиденье, ощупал синюю сумку, сел за руль и поехал в сторону Двинской улицы. Захарченко поспешил за ним. По улицам колесили недолго, «Москвич» остановился возле жилого дома. Водитель забрал синюю сумку и вошел в ближайшую парадную.

Савельев повернулся к напарнику и сказал:

– Теперь этого субчика надо караулить до тех пор, пока он не отнесет «контрабас» на судно Суслопарову. По-моему, это один из «нукеров» Малинина, мне его фото показывал Федорыч. Ты подежурь здесь, а я смотаюсь к Фрунзенскому универмагу за своей машиной. На трамвайчике, ведь здесь недалеко. Приеду и сменю тебя.

Наступившая ночь новостей не принесла. Утром отзвонился Федорыч, сообщивший, что едет за «Волгой» Малинина к Смольному. Будет ждать «клиента» там. Появился Захарченко. Савельев изложил план дальнейших действий:

– Вчера мы немного ошиблись в предположениях. Думали, что Суслопаров выйдет в город и Эллочка отдаст сумку ему. В действительности получилось по-другому. Сумка теперь у этого мужика из «Москвича». Суслопаров – на судне. Стало быть, передача будет либо в порту, либо рядом с ним. Поэтому, Сергей, лети туда, изучай обстановку и следи за механиком. Дело закрутилось, пароход ночью отойдет в рейс. Скорее всего, вечером «контрабас» должен быть на борту. Я буду пасти этот «Москвич», как только он тронется с места, позвоню тебе.

Сидеть на месте пришлось до вечера. Уже позвонил Федорыч, сообщил, что Малинин работу закончил и уехал на дачу. Наблюдение старый опер продолжил в Комарово, а Савельев ждал своего часа.

Владелец «Москвича» в неприметном сереньком плаще и кепке сел в машину, когда уже стемнело. Машина явно направлялась по Двинской улице в Лесной порт, Андрей незаметно пристроился следом. Ехали несколько минут, и «Москвич» остановился на стоянке у проходной порта. Савельев нашел место для парковки, не привлекая внимания своего объекта наблюдения.

Глядя на огромную территорию морского торгового порта, Андрей вспомнил, что не раз бывал на многих его причалах, встречая и провожая в море грузовые суда. Причалы протянулись на многие километры, для удобства работников порта по внутренней территории курсирует автобус. Первый грузовой район растянулся вдоль устья Невы, по Гутуевскому ковшу и частично вдоль Морского канала. Это историческая часть порта, отсюда начиналось и продолжалось его развитие на протяжении двух веков строительства города. Отсюда уходят грузовые суда европейского и латиноамериканского направлений. Второй грузовой район примыкает к Первому, он специализируется на перевалке грузов австралийского, североамериканского и западноевропейского направлений. Здесь обрабатывают мощные суда-контейнеровозы.

В Барочном и Восточном бассейнах обустроены причалы Лесного порта, день и ночь портальные краны грузят пиломатериалы и другие лесные грузы. Здесь находится Третий грузовой район. В Четвертом районе лежат горы угля, который повезут в разные станы. Здесь же перерабатываются жидкие грузы и находится база для снабжения судов топливом и смазочными материалами. Андрей недавно читал, что годовой оборот грузов в Ленинградском порту составляет более десяти миллионов тонн. Это много, в Советском Союзе нет другого порта, равного ему по величине.

Вдруг в машине ожила рация. На связь вышел Захарченко:

– Андрей Петрович, Суслопаров сошел на берег…

– Что, Сергей, он пошел к проходной?

– Нет, почему-то к забору…

– То-то смотрю, мой объект заметался, как мышь в родах. Тоже к забору кинулся. Вот что, Сергей, я мыслю: они сейчас сумку через забор кидать будут. Темнота наступила, ребятки надеются, что их никто не заметит. Все, пошли за ними посмотрим! И подними таможенников – Суслопарова нужно брать при входе на судно.

Андрей шел за объектом и размышлял, насколько безнаказанно привыкли действовать контрабандисты: не соблюдают даже элементарных методов конспирации, не проверяют, есть ли за ними слежка, практически открыто проводят свои встречи и передачи «товара». Впрочем, для нас оно и к лучшему, резюмировал свою мысль чекист.

«Серый плащ» остановился у изгиба портового забора и громко крикнул:

– Дима, ты здесь?

Когда из-за забора кто-то в ответ крикнул «да», он баскетбольным приемом перебросил сумку на территорию порта, потом быстро направился к машине. Андрей вернулся в свою. И вовремя:

– Андрей Петрович! Суслопаров с сумкой топает к судну. Там все готовы к встрече с ним. Подходите к нам, – скороговоркой сообщил Захарченко.

– Хорошо, иду. Пропуском в порт ты меня обеспечил, так что я скоренько…

Савельев поднялся на судно, когда Суслопарова с «контрабасом» уже задержали. В тесной каюте судовой канцелярии собралось довольно много людей. Сам контрабандист сидел у стены с раскрасневшимся от волнения лицом и неохотно отвечал на вопросы таможенников, которые заполняли протокол. На столе лежали иконы, карандашные рисунки и драгоценности из той самой синей сумки, за прикосновение к которой уже кляла судьбу Элла Вольмер. В дверях стояли члены экипажа, которых привлекли как понятых. Капитана судна в канцелярии не было: несмотря на ЧП в экипаже, рейс никто не отменял и теплоход «Васильсурск» готовился к отходу.

Андрей спросил у Захарченко:

– Он сообщил, что в преступную деятельность его вовлек Малинин?

– Да, этот факт отражен в протоколе. Сказал, что трижды участвовал в мероприятиях по переправке предметов искусства за границу. Малинина выгораживать не стал, с потрохами сдал подельника.

– Сергей, я сейчас возьму часть бумаг, которые обвиняют Малинина в преступлении, и помчусь в Комарово. Надо прижать главного фигуранта, пока тот ни о чем не узнал. Трудно сказать, может, у них налажена какая-нибудь связь, и папаша с сынком ударятся в бега, поняв, что им грозит. Ты бери своих сотрудников и гоните за мной на дачу.

– Андрей Петрович, может быть, вместе поедем? Одному-то опасно, сами говорите, неизвестно, как банда между собой общается. Вдруг на вас нападение организуют. Не исключаю, что в данный момент на судне есть человечек, готовый за деньги оповестить Малинина и его «нукеров» о происшедшем.

– Ладно, Сергей, бог не выдаст, свинья не съест. Не в таких переделках приходилось бывать. А минуты терять никак нельзя.

Тем временем допрос Суслопарова завершился, в наручниках его вывели с судна на пирс. Там ждала машина, в которую поместили задержанного с сопровождающими и увезли. Андрей кивнул Захарченко и сошел по трапу. Он пожалел, что его «Волга» осталась у проходной с той стороны. Ходьбы напрямик – всего несколько минут, но по дороге придется долго обходить брикеты досок шестиметровой длины, уложенные в высокие штабеля.

Он пробирался по узкому проходу между штабелями. Было темно, но порт освещался фонарями на высоких мачтах. Проходя от одного штабеля к другому, он попадал в полоски света, потом опять шел в темноте. Появилось чувство тревоги, которое подсказывало ему вести себя осторожнее. Огляделся по сторонам, но не заметил ничего подозрительного. Вдруг впереди в полосе электрического света показалась чья-то тень, двигавшаяся у него над головой, по верхнему ряду досок. По мою душу преследователь, понял он и решил спровоцировать незнакомца. Громко топая ногами, Андрей побежал вперед, предполагая, что человек наверху тоже ускорится. Напасть он должен там, впереди, где конец штабеля, там нужно спрыгивать, чтобы забраться на следующий, последний перед проходной. Между торцевыми частями штабелей имелась проездная зона шириной метров пятнадцать, созданная для работы автопогрузчиков. Добегая до конца штабеля, Савельев резко остановился и сделал короткий рывок назад.

Именно в этот момент преследователь спрыгнул с досок, рассчитывая приземлиться жертве на плечи или за спину. Нехитрый трюк чекиста спас ему жизнь: некий детина, пролетев с трехметровой высоты, усмотрел, что внизу никого нет, видимо, растерялся и не удержался на ногах. Он стоял на четвереньках, когда сзади подбежал Андрей. Вспомнив давнюю драку с немецкими солдатами на дороге под Псковом, он поступил, как и тогда: с разбега ударил противника носком ботинка. «Прыгун» со стоном свалился набок, но сил не утратил, резко зацепил Андрея за ноги и подсек. В падении Савельеву удалось перелететь через противника, шлепнуться на бок и снова ударить, теперь двумя ногами со всей силы. Освещения было недостаточно, чтобы разглядеть, куда попал. Судя по реакции, попал в чувствительное место. Вскочив на ноги, Андрей снова бросился к пытавшемуся подняться человеку. Нанеся несколько кулачных ударов в голову, он схватил ослабевшего противника за плечи и стукнул головой о доски. Тот поник, и Андрей с силой толкнул его в узкую щель между штабелями, из которой только что выскочил сам. Человек рухнул лицом вниз и затих. Переводя дух Андрей, заметил в том месте на асфальте, куда спрыгнул противник, выпавшее бандитское оружие: обрезок стальной арматуры с перемотанной изоляционной лентой рукояткой. Для меня приготовил, машинально отметил он и сунул железяку в рукав куртки. Пригодится, в случае чего.

Бегом добежав до проходной, он предъявил пропуск и пулей промчался к машине. Уже в пути услышал зуммер радиостанции, Захарченко спросил:

– Всё у вас удачно?

– В целом да. Но в порту пришлось вступить в схватку с каким-то проходимцем, который собирался меня грохнуть.

– Так я и знал, Андрей Петрович. Что же вы меня не подождали!

– Ладно, ладно. Всё в порядке. Справился. Ты быстрее гони за людьми и приезжай в Комарово.

Потом Андрей связался с Федорычем, который успокоил, что на даче всё тихо.

Глава 17. Дважды полковник

Андрей торопился в Комарово. В темноте позднего ленинградского вечера его «Волга», замирая лишь перед светофорами, минута за минутой сокращала расстояние. Остался позади Кировский проспект, за Ушаковским мостом машина повернула налево, и замелькали дома Приморского проспекта. Вот выезд на Приморское шоссе, здесь можно еще прижать, светофоров дальше нет, машин мало. От излишнего внимания со стороны постов ГАИ мчащуюся «Волгу» оберегали специальные номера, буквы и цифры которых указывали на принадлежность к спецтранспорту КГБ.

Сейчас, на последнем этапе операции по разгрому семейного гнезда контрабандистов Малининых, Савельеву очень не хотелось бы столкнуться с непредвиденными обстоятельствами. При содействии Захарченко и Федорыча удалось четко спланировать и провести многоходовую комбинацию по пресечению «контрабаса», нейтрализации основных помощников Малинина-младшего, а главное, по сбору компрометирующих материалов на него. Под тяжестью таких улик ему не уйти от ответственности за совершенные преступления. Скоро Андрей приедет на дачу и прижмет сынка к стенке, а заодно и папашу, который был источником бед множества людей в далеком 1948 году. Теперь главное – чтобы они не успели дать дёру из семейного гнезда. Схватка в порту показала правоту Захарченко: утечка информации произошла, факт задержания второго механика Суслопарова на судне стал известен противнику. То есть людям, которые действуют заодно с Малининым.

Одним из их действий стало нападение на Савельева с целью его тяжелого ранения или убийства и похищения бумаг, угрожающих Малинину. Нет, высокопоставленному контрабандисту в конечном счете и без этих бумаг не уйти от ответа. Государственная машина закрутилась и будет работать теперь до логического конца. Но если Малинина предупредят, он сможет бежать за границу – ведь Финляндия менее чем в двух сотнях километров. Всего два часа езды на машине. Поэтому нужно гнать как можно быстрее, чтобы не упустить преступников.

Но что это такое? За ним самим началась погоня? На выезде из Сестрорецка хвостом прицепилась темная «Волга», точный цвет её в темноте и на скорости не определить. Надо предупредить своих.

– Сергей, ты выехал? – спросил он по радио.

– Андрей Петрович, только-только отъезжаем с Литейного. А вы где сейчас?

– Следую по Приморскому шоссе, подъезжаю к Солнечному. По-моему, меня преследует темная «Волга». В Сестрорецке прицепилась…

– Андрей Петрович, мы будем поспешать как только можно. Но у вас большая фора перед нами. Я оповещу посты ГАИ. Где-то между Репино и Комарово один должен стоять. Держитесь!

– Куда же мне деваться, – тихо закончил разговор Андрей, отключая связь.

Две легковые машины одна за другой на большой скорости мчались по дороге. Прямо-таки как в шпионском фильме «Тайна двух океанов», усмехнулся Савельев, сжимая руль обеими руками. Приморское шоссе – узкое, одна полоса в одну сторону, одна – в другую. Выехав из Солнечного, сильнее нажал на акселератор. Вот-вот будет Репино, а за ним Комарово. Недалеко осталось.

Черт возьми, ругнулся Андрей, вынужденно снижая скорость. Впереди на выбоинах в асфальте громыхал железом неторопливый контейнеровоз. В зеркале заднего вида преследующая машина увеличивалась в размерах. Скоро догонит, а бандиты и стрелять могут. С них станется! Ведь Малинин наверняка вооружил своих «инспекторов райкомов». Надо уходить, разбираться на дороге с криминальными элементами ему сейчас не с руки. Он включил левый поворотник, пересек осевую и пошел на обгон, выжимая все силы из своей «Волги». Прошептал: «Не подведи, родная!» На встречке светили фары приближающегося грузовика. Нажал на клаксон, предупреждая водителей грузовиков о серьезности своих намерений. В ответ раздалось сердитое гудение, но за несколько метров до приближающегося грузовика Андрей все же обогнал контейнеровоз и поехал по свободной полосе.

А сзади творилось что-то невообразимое. Похоже, что преследователи тоже пошли на обгон контейнеровоза. Андрей следил за ситуацией в зеркало. Но им повторить трюк не удалось. Вот уж поистине, коли Господь хочет кого-то наказать, прежде всего лишает разума. У бандитов точно с головой не все в порядке: они не успевали проскочить между машинами и попытались объехать встречный грузовик по обочине слева, но тот ударил их в бок и сбросил в кювет. Там, наверное, сейчас каша. Грузовые машины остановились, движение на шоссе встало.

Через пять минут Андрей был на месте и вышел из «Волги» рядом с газиком своего соратника.

– Здорово! Как тут, Федорыч, спокойно, говоришь?

– Было спокойно, Андрей Петрович. А сейчас обстановка неожиданно изменилась. Свет во всех окнах загорелся, бегают чего-то. На аврал похоже.

– Мне кажется, я понимаю, в чем причина этого аврала. Мы в порту «контрабас» пресекли. Официально, с составлением таможенниками всех материалов. На судне, уходящем в Хельсинки, взяли курьера с товаром, второго штурмана. Тот сдал Малинина по полной. Похоже на то, что информация о произошедшем инциденте дошла до ушей организатора. Думаю, что Малинину позвонили и он на всякий случай дома пытается спрятать концы в воду. А может, и бежать собрался со своим папашей. Здесь у них своя машина имеется?

– Да, за домом гараж стоит, в нем папашина «Волга». На ней во время моих дежурств никто не выезжал.

Андрей внимательным взглядом осмотрел загородное пристанище Малининых. Одноэтажный дачный дом из бруса, с мезонином и большой открытой верандой перед входом. Слева пристроена крытая веранда, застекленная и утепленная, используемая, скорее всего, как дополнительная комната. Получается, что комнат много и внизу, и наверху в мезонине. Лестница туда должна вести из внутренних помещений первого этажа. Придется полазить, чтобы выявить, что укрывают в доме хозяева, подвел итог исследованию Савельев.

– Через полчаса сюда приедет бригада с Литейного во главе с Захарченко. Нам же пора начинать нашу партию, Федорыч. Охранник в доме один? Вот этот мордоворот, что торчит на веранде?

– Да, тот самый Булкин, бригадир охраны, я вам о нем говорил. Сейчас он один, но вчера их было трое-четверо, не меньше. Не знаю, куда они делись.

– Пали в неравной борьбе, – обронил мрачную шутку Савельев и серьезно продолжил: – Пойдем, прикроешь мне спину, пока я с Булкиным разбираться буду.

– Будьте осторожны, он может быть вооружен.

– Понятно, – ответил Андрей, решительно открыл входную калитку и быстрым шагом пошел к веранде.

– Стой! Куда прёшь?! – раздался грубый окрик охранника.

– В гости иду, а что нельзя? – миролюбиво откликнулся Савельев, поднимаясь по ступеням веранды.

Булкин зашелся от негодования, выхватил из кармана пистолет ПМ и больно ткнул стволом в грудь незваного гостя. Андрей нарочито громко застонал:

– Ой-ой-ой, больно же, что ты творишь? Кости переломаешь!

– Я тебе не только кости переломаю, я тебе сейчас лишних дырок в организме наделаю. Руки в гору, быстро! Кому говорю, оглох? И стой где стоишь!

Андрей остановился менее чем в метре от охранника, который в угрожающей позе держал пистолет в правой руке. Палец лежал на спусковом крючке в готовности к стрельбе. Левой рукой Булкин держался за перила ограды веранды, кисть руки находилась аккурат под правой рукой чекиста, который продолжал успокаивать охранника:

– Всё, всё, всё, не волнуйся! Делаю, как ты приказал…

Поднимая вверх руки, в правой ладони он незаметно сжимал рукоятку обрезка стальной арматуры, которая была вставлена в рукав. Неожиданно рубящим ударом он резко обрушил тяжелую железяку на левую кисть охранника. Булкин взвыл от внезапной боли, закинул голову и закатил глаза. Савельев перехватил его правую кисть с пистолетом и применил обычный болевой прием, которому учат всех на занятиях по рукопашному бою.

С воплем «А-а-а-а, га-ады!» охранник рухнул на колени.

– Федорыч, пора воспользоваться наручниками! И перебинтуй потуже левую руку, кажется, я сломал кость этому доброму парню.

Федорыч склонился над «добрым парнем», который продолжал реветь как иерихонская труба.

Открылась входная дверь, и на веранде появился хозяин, которого явно привлекли шум и крики. Перед Савельевым предстал среднего роста светловолосый моложавый человек в очках с импортной оправой, в модной клетчатой рубашке-ковбойке с карманами на груди, темных вельветовых брюках и дефицитных китайских кедах марки «Два мяча». Черт, а мне не удалось в Москве купить такие же кеды своему Витьке, неожиданно мелькнула мысль у Андрея.

– Что здесь происходит? – недовольным тоном воскликнул Малинин.

– Да вот мы с товарищем из уголовного розыска интересуемся, на каком основании работник райкома партии вооружен боевым оружием, – Савельев кивнул на пистолет, лежащий на полу рядом с воющим Булкиным, руки которого были скованы за спиной наручниками. – Мало того что вооружен, так еще угрожал применить свой ПМ.

– Кто вы такой? – раздался новый недовольный вопрос хозяина.

– Раз уж тебя, Малинин, интересует, кто я такой, предлагаю пройти в дом, разговор будет долгим, – спокойно ответил Савельев, пошире распахнул входную дверь и бесцеремонно грудью протолкнул Малинина в дом.

Тот взвизгнул:

– Что вы себе позволяете?

Но, памятуя о том, что произошло с охранником на веранде, послушно вошел в прихожую и показал рукой, что поговорить можно в гостиной, куда вели открытые двери. Андрей, не раздеваясь, подошел к столу и сел на стул рядом. Малинин расположился напротив. Гостиная представляла собой интересное зрелище, посмотреть было на что. Значительную часть мебели из дорогих пород дерева, несомненно, изготовили известные русские мастера дореволюционной школы. Посудную горку с сервизом для крюшона из хрусталя, овальный столик красного дерева на одной мощной подставке, вырезанной в виде трех звериных лап, обеденный стол и стулья с высокими спинками можно было выставлять в любом музее, хоть в России, хоть за рубежом. В углу стоял рояль. Интересно, Малинины играют на инструменте или он для солидности присутствует, задался вопросом Савельев. Высоченные книжные стеллажи стояли у самой двери комнаты, за которой в прихожей начиналась лестница в мезонин.

Малинин нетерпеливо прервал молчание и недовольно спросил:

– Так о чем пойдет речь?

– Речь пойдет о контрабанде, контрабанде в особо крупных размерах, наносящей государству огромный ущерб.

– Не понимаю, какое я имею отношение к этой контрабанде.

– Все ты понимаешь, Малинин, и даже знаешь о том, что твой курьер Суслопаров взят таможенниками в Лесном порту с поличным. На допросе он сообщил, что ты вовлек его в преступную деятельность и снабжал предметами искусства и драгоценностями, которые ему нужно было отвезти в Хельсинки и сдать подельникам за большие деньги.

– Да кто вы такой и какое имеете право предъявлять мне обвинения? – этим вопросом Малинин явно хотел сбить четкий строй обвинительных вопросов Савельева.

Но Андрей спокойно ответил и на него:

– Я – Савельев. Моя фамилия тебе вряд ли о чем говорит. Но папаша твой, на которого я собрал обвинительные материалы еще в 1948 году, должен был обо мне слышать. Тогда ему удалось уйти от ответа, а жаль. Прихлопнули бы его тогда, сегодня не пришлось бы тебе держать ответ. Да и многие люди, на кого он писал доносы, остались бы живы.

– Это ложь!

– Меня твои возражения мало трогают. Как говорится, воздастся каждому. Я продолжу по теме. Суслопаров рассказал обо всех ваших с ним преступных делах.

– Я отрицаю все эти факты. Не знаю никакого Суслопарова, его измышления мне ничего не доказывают.

– Ладно. Наверняка следователи обнаружат твои отпечатки пальцев на тех иконах, рисунках и драгоценностях, которые изъяли у Суслопарова. Это потом. Я тебе хочу сказать о гражданке Вольман Элле Аркадьевне, твоей знакомой. Кое-кто называет её твоей любовницей, но я, как говорится, свечку над кроватью не держал, поэтому утверждать сие не стану. Так вот, гражданка Вольман задержана и дает следствию признательные показания.

Малинин опустил голову и задумался. Потихоньку тебя пронимает, удовлетворенно подумал Савельев и продолжил:

– Она сообщила, что ты и её привлек к преступной контрабандной деятельности. Несколько раз она по твоему указанию носила из квартиры на Московском проспекте сумки с картинами, иконами, драгоценностями курьерам, которые переправляли их за границу.

– Никакой женщины по фамилии Вольман я не знаю, – усмехаясь вызывающей улыбкой, сказал Малинин.

– Это нередко бывает с забывчивыми мужчинами, которые используют женщин в корыстных целях, а потом утверждают, что впервые их видят. Даже не сомневался, что ты поступишь так же. Но гражданка Вольман сообщила, что не только знакома с тобой, но и получила от тебя в дар двухкомнатную квартиру. Ту самую, на Московском проспекте, рядом с набережной Обводного канала. Подтверждая этот факт, она предъявила следствию свой экземпляр дарственной на квартиру, где ты собственноручно написал, что передаешь Элле Аркадьевне в пользование жилплощадь.

На сей раз Малинин промолчал, сжимая кулаки.

– Гражданка Вольман также указала, что ты используешь одну комнату этой квартиры в качестве хранилища предметов искусства, присвоенных твоим папашей и тобой незаконным путем.

– Я не могу отвечать за те вещи, которые лежат в квартире этой бабы!

Он выкрикнул эти слова визгливым фальцетом, явно впадая в истерику от того, что слышал от Савельева.

– Кричать можно всё что угодно. Я позволяю себе оперировать только подлинными фактами. Следствием получена санкция прокуратуры на обыск в той квартире. В присутствии понятых следователи вчера произвели опись всех предметов искусства и ценностей, находившихся в ней. В ближайшее время бригада следователей прибудет сюда и предъявит тебе список обнаруженного в хранилище, чтобы получить исчерпывающий ответ по каждому предмету. Когда всё раскрутят, вам с папашей от «вышки» вряд ли удастся увернуться…

Из прихожей послышался сдавленный стон и раздался шум, похожий на падение человеческого тела. Малинин выбежал из комнаты и воскликнул:

– Отец! Что с тобой?!

Андрей вышел следом и увидел неподвижное тело Малинина-старшего, распростертое у нижней ступени внутренней лестницы. Скорее всего, папаша незаметно спустился из мезонина и стоял на ступенях, держась за полированные перила. Тема разговора, который он подслушал, его крайне взволновала. Узнав о том, что тайная семейная сокровищница выявлена органами следствия, был настолько ошеломлен, что потерял сознание и упал со ступеней лестницы. Он лежал в сером дорожном костюме и спортивных туфлях. Точно эти контрабандисты хреновы драпать собрались, вовремя я подъехал, мелькнуло в голове Савельева.

Малинин-младший стоял рядом с отцом на коленях и кричал в лицо Андрею:

– Вы убили его!

– Ну да! Это ведь я заставлял его в годы блокады выменивать у голодных ленинградцев их семейные реликвии огромной цены за полбуханки хлеба. Наверное, я свёл его с грабителем квартир по кличке «Профессор» после войны, чтобы воровать предметы старины из покинутых жильцами квартир. А теперь он, видите ли, невинная жертва.

Андрей наклонился и пощупал пульс на шее лежащего и сказал:

– Кстати, он жив. Бери телефон и звони в «скорую», может, врачи успеют спасти папашу.

Малинин оторопело посмотрел на Савельева. Чекист немного повысил голос, чтобы привести его в чувство:

– Что расселся как на именинах? Звони быстро «03».

Телефон стоял рядом на тумбочке. Заикаясь от волнения, Малинин вызвал «Скорую помощь».

– Сейчас приедут, – тихо сказал он сам себе и положил трубку.

«Неотложка» действительно появилась быстро. Больному померили давление, сделали укол для восстановления сердечной деятельности и на носилках понесли в машину. Пока Малинин-младший стоял у машины, о чем-то говоря с шофером, врач рядом с Савельевым тихо обронил:

– Вряд ли довезем. Пациент очень плох…

Машина тронулась и на узкой дачной улице аккуратно разъехалась с двумя «Волгами» с номерами, принадлежащими Ленинградскому управлению КГБ. Из первой вышли Захарченко и сотрудник его подразделения, из второй – бригада следователей. Андрей поздоровался со всеми за руку, указал на безучастно сидящего в комнате Малинина-младшего:

– Работайте с клиентом. Хорохорится пока, сознаваться не желает. А папаша, который подслушивал наш разговор из коридора, свалился с сильнейшим кровоизлиянием в мозг. Врач сообщил, что он уже не жилец. Распереживался сильно, когда узнал, что все его сокровища обнаружены и изъяты следствием.

Следователи прошли к Малинину, а Андрей на минуту задержал Захарченко. Указав на сидевшего на веранде Булкина и охранявшего его Федорыча, сообщил:

– Здесь сидит Булкин, бригадир «нукеров» Малинина. Он бросился на меня со стволом, когда я хотел пройти к Малинину. Пришлось обездвижить бывшего вертухая. Надо с ним что-то делать, а Федорыча отпускать домой отдыхать. Он с нами уже несколько суток бандитов ловит без сна и отдыха. А человек, между прочим, на пенсии и за Малининых взялся только из чувства справедливости.

– Хорошо, сейчас я вызову милицейский патруль, пускай отвезут пока в КПЗ. Потом и до него очередь дойдет.

– Сергей, еще врача нужно вызвать. Когда он мне пистолетом перед носом махать начал, я возмутился и в сердцах ему руку сломал.

– Ну вы, Андрей Петрович, даете! За один день пятерых здоровенных мужиков вывели из строя! Причем один в машине разбился насмерть, двое в реанимации переломанные лежат, плюс одного избитого в порту нашли. И этот – со сломанной рукой… Как вы так умудрились? Вроде внешне на силача Ивана Поддубного не похожи.

– Меня, Сергей, перед забросками в тыл врага на курсах диверсантов обучали. Инструкторы знающие были, всерьез учили разным наукам. Кое-что из этих наук пришлось вспомнить. Кстати, те в машине без моей помощи в кювет улетели. В погоне главное – голову на плечах иметь, а у них с мозгами проблемы возникли.

– Качественно работаете, Андрей Петрович!

– Хватит тебе нахваливать! Сглазишь… Ты мне лучше скажи, доведешь здесь все до логического конца? Малинина нужно размазать, как сливочное масло тонким слоем по бутерброду. Чтобы в Смольном с завтрашнего дня людям было бы неприлично вспоминать, что он с ними работал.

Захарченко спокойно качнул головой в знак согласия. Савельев пожал ему руку и сказал:

– Спасибо, дружище, за помощь. Мы с тобой довели до конца дело, которое вместе начали в 1948 году. Важное дело. Я сейчас поеду в квартиру на Ремесленной, отосплюсь после наших приключений. А завтра буду звонить в Москву, докладывать о проведенной операции. Только ты мне с утра сообщи, как с Малининым дело пойдет, ладно?

– Обязательно позвоню. А вы езжайте отдыхать.

Добравшись до постели, Андрей лег и будто провалился в бездну. Спал настолько глубоким сном, что не сразу сообразил, почему около дивана долгой трелью заливается телефон. Наконец снял трубку и услышал голос Сергея Захарченко:

– Андрей Петрович, доброе утро! Как себя чувствуете?

– Спасибо! Еще не успел понять, потому что спал крепко, пока ты не разбудил. У тебя как дела?

– Не все ладно, Андрей Петрович.

– Что такое! Фигурант отпирается от улик? Не подписывает протокол?

– С этим как раз порядок. Малинин под давлением обвинений впал в состояние полного безразличия, ответил на все вопросы следователей и подписал протокол допроса. Неожиданно позвонили из больницы, где госпитализировали папашу. Сообщили, что он умер. Малинин от этой новости упал в обморок. Вернее, не упал, потому что сидел, а сполз в бесчувствии со стула. Пришлось возвращать подследственного в сознание подручными средствами. Ватку с нашатырным спиртом под нос сунули. Оклемался. Мы уж его к себе отвозить собрались, и он пошел одеваться под нашим наблюдением. Надел куртку, сунул руку в карман, вытащил какую-то таблетку и быстро проглотил. Мы подскочили, перевернули его головой вниз, но было поздно. Изо рта пошла пена, зрачки закатились. Вызвали «скорую», врач констатировал смерть. Яд оказался мгновенного действия, доктор сказал, что это одна из разновидностей цианидов. В общем, нет больше Малининых, ни младшего, ни старшего. Я уже сообщил наверх. Там восприняли новость молча, велели привезти все документы.

– Неожиданная развязка. Ладно, ничего не поделаешь. Буду звонить Миронову, доложу о выполнении задания. Спасибо, Сергей.

Андрей пошел к умывальнику, умылся-побрился, поставил чайник, заварил себе чайку. Обнаружил пачку печенья и устроил скромный холостяцкий завтрак. При этом размышлял над сложившейся ситуацией и пришел к выводу, что сделал всё для того, чтобы до конца выполнить задачу, поставленную Мироновым.

Сняв трубку телефона, через междугородную станцию позвонил по тому номеру в Москве, который оставил Миронов для связи. Звонить пришлось трижды, прежде чем на другом конце взяли трубку. Андрей попросил соединить с Мироновым, но незнакомый голос продиктовал другой номер. В нем всего шесть цифр, значит, телефон не в Москве, где номера семизначные, а в Ленинграде, где еще действуют шестизначные. Это что же, Николай Романович в Питер прикатил, чтобы подстраховать меня на завершающем этапе операции? Тут же отбросил это предположение ‒ мало ли зачем человек уровня Миронова может приехать сюда из Москвы.

Савельев набрал указанный номер. Трубку снял Миронов.

– Николай Романович, здравствуйте, Савельев говорит. Хочу информировать вас о результатах проведенной операции…

– Здравствуйте! Мне уже обо всём известно. Спасибо, товарищ Савельев. Вы справились с заданием. Обстоятельства немного изменились, и последний этап будете выполнять не вы, а начальник Ленинградского управления. Возвращайтесь в Москву, выходите на работу. Готовятся документы о восстановлении вас в кадрах в звании полковника госбезопасности. В дальнейшем при необходимости связь через Анатолия Дмитриевича Чумака. До свидания.

Немногословное общение ‒ так оценил Андрей разговор с руководителем. Одно радует: с сегодняшнего дня он освобожден от дел здесь и можно отправляться домой. Надо позвонить Мариванне, пускай предупредит Веру о том, что муж в добром здравии завтра утром вернется в Москву. Командировка завершается.

В Москве Савельев сразу вышел на работу. В столице было тихо, скупые официальные сообщения в газетах сообщали, что первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущев находится в плановом отпуске и проводит его на государственной даче в Пицунде. Его заместители Л.И. Брежнев и Н.В. Подгорный отправились в зарубежные командировки для встреч с лидерами стран народной демократии. Как ни в чем не бывало Андрей вновь ходил на занятия, работал со слушателями. Будто и не было неожиданного задания Миронова и месяца без сна и отдыха, проведенного в Ленинграде. С Чумаком встретились лишь один раз, поздоровались: «Привет! Привет», и только. Да и времени у Андрея не было – сентябрь он пропустил, надо было наверстывать учебную программу.

С утра 14 октября Чумак попросил зайти к нему. Как обычно, накурил с утра в кабинете так, что некурящий Андрей вошел, закашлялся, широко распахнул форточку и недовольно сказал:

– Накурил здесь хоть топор вешай!

– Ты садись и не бурчи! Обстановка сейчас такая, что не только закуришь – выпить в самую пору.

– Что случилось?

– Погоди. Дай-ка тебе чаю китайского заварю. Мне по случаю перепала пачка жасминового. Вспомни китайские чаепития!

Анатолий Дмитриевич поставил на стол чашку, накрытую крышкой, из-под которой поднимался знакомый цветочный аромат. Савельев снял крышку, подул на чай и сделал осторожный глоток. Тем временем Чумак продолжал:

– Газеты пока ничего не сообщают, но я, пользуясь, как у нас говорят, сведениями не для печати, могу тебе сказать, что начался пленум Центрального Комитета. Хрущева вчера вызвали из Пицунды и на заседании Президиума прижали так, что он согласился добровольно покинуть свой пост и уйти на пенсию «по состоянию здоровья». Чтобы говорить с Никитой с позиции силы, должна быть твердая уверенность в том, что на пленуме все члены ЦК поддержат сообщение об отставке первого лица. То есть такая уверенность появилась, все высказались «за», в том числе и тот товарищ, по которому ты решал задачу в Ленинграде. Хорошо поработал, что еще можно сказать! Орденом за это, конечно, не наградят, но ходят слухи, что тебя восстанавливают в кадрах и в звании полковника возвращают в штаты Первого главного управления.

– Пока об этом говорить рано. Обещают, да. Я слышал это от Миронова. Но существует такая народная мудрость: «Обещать – не значит жениться». Судоплатов дважды говорил, что мне Героя по результатам оперативных командировок дадут. И что? Где Судоплатов, где я, а где Герой?!

– Ладно, ладно, не сетуй на судьбу. Я тебя, наверное, сильно удивлю, но тебя еще одна награда нашла.

– Да ты что? За что бы это, я вроде поднимать целину не ездил, на ударных комсомольских стройках не работал.

– Вот видишь, ты даже не предполагал. Информирую, что некоторое время тому назад в наградном отделе ЦК КПСС приняли решение отметить орденами всех советников, военных и наших, работавших в Китае в пятидесятые годы. Ты в их числе, указ я видел собственными глазами, орден Трудового Красного Знамени тебе полагается. Так что к боевым орденам трудовой присоединишь. Вручение состоится 20 декабря в День чекиста. Поздравляю от души!

– Служу Советскому Союзу! Спасибо за новость. Не ожидал. Ты мне вот еще что скажи, раз уж у тебя есть информация не для печати, кого вместо Хрущева утвердят?

– Брежнева. Это оптимальный вариант. Кстати, добавлю, Брежнев нашему общему знакомому Николаю Романовичу обещал пост председателя.

– Интересно… А Семичасный куда пойдет?

– Этого не знаю. Найдут, наверное, достойный пост и для него.

– На мой взгляд, это не совсем хороший расклад, может возникнуть конфликт, – уходя от сослуживца, заметил Савельев и покачал головой.

Через неделю он вновь зашел в тот же кабинет и положил на стол газету «Красная звезда» со статьей в траурной рамке на первой полосе. В ней сообщалось, что 19 октября 1964 года произошло крушение самолета Ил-18 Военно-Воздушных сил СССР при заходе на посадку в аэропорту столицы Югославии Белграда, в результате которого погибла советская военная делегация, направлявшаяся на празднование 20-летия освобождения Белграда от немецких оккупантов. Погибли все члены экипажа и делегация в составе:

Бирюзова С.С., Маршала Советского Союза, Героя Советского Союза, начальника Генерального штаба Вооружённых Сил СССР – первого заместителя министра обороны СССР;

Миронова Н.Р., генерал-майора, заведующего Административным отделом ЦК КПСС;

Жданова В. И., генерал-полковника, Героя Советского Союза, начальника Военной академии бронетанковых войск;

Шкодуновича Н. Н., генерал-лейтенанта, заместителя начальника Военной академии имени М.В. Фрунзе;

Кравцова И. К., генерал-лейтенанта запаса, Героя Советского Союза;

Бочарова Л. П., генерал-майора в отставке;

Шелудько Г. Т., подполковника, старшего адъютанта начальника Генерального штаба – первого заместителя министра обороны СССР.

– Читал? – спросил Савельев, тыкая пальцем в газету.

– Читал, – мрачно ответил Чумак.

– Не знаю, как у тебя, а у меня вопросов уж больно много. Пишут, самолет при заходе на посадку отклонился от глиссады и на малой высоте в условиях низкой облачности врезался в гору Авала. Но там был один из лучших экипажей военно-транспортной авиации! Опытные летчики! Дескать, навигационные приборы подвели… Но самолет всего год в эксплуатации, этот экипаж неделю назад тоже в сложных метеоусловиях доставил из Кустаная на Байконур космонавтов Комарова, Феоктистова и Егорова после их приземления на корабле «Восход-1», и всё работало хорошо. Что ты по этому поводу думаешь?

– Ты всерьез полагаешь, что катастрофа случилась по злому умыслу неизвестных лиц? В Миронова, по-твоему, целили? Не думаю, чтобы из-за него угробили целую делегацию во главе с начальником Генштаба.

– Здесь могут быть и другие причины. Начальник Генштаба был назначен Хрущевым. До этого командовал Ракетными войсками стратегического назначения, а стало быть, разделял идею Никиты о превосходстве ракет над иными видами вооружения. Хрущев на переплавку отправил надводные корабли, самолеты-бомбардировщики, танки, ствольную артиллерию, все вооружение, которое не подходило под его концепцию. А ведь наш военно-промышленный комплекс заточен не только под ракеты. Они по сравнению с другими видами вооружений лишь незначительный кусок этой глыбы. И руководители ВПК вместе с их профильными генералами и маршалами после смены главы государства вполне могли рассчитывать на смену курса. Прежний начальник Генштаба явно мешал. А вдруг кто-то решил, что раз первого секретаря с шахматной доски запросто смахнули, почему бы начальника Генштаба не смахнуть? Заодно и Миронова, который слишком много знал, убрать. Что скажешь?

– Скажу то, что в доводах твоих, конечно есть логика. Но фактов ни у тебя, ни у меня нет и никогда не будет. Поэтому истину нам установить не удастся. Советую выбросить всё из головы. Тебе же спокойнее будет. Лучше давай помянем по-христиански Николая Романовича. Хороший человек был, дружили мы с ним.

Чумак достал из шкафа бутылку армянского коньяка, плитку шоколада и рюмки. Налил по полной, оба встали и, не чокаясь, выпили.

– Всем им вечная память! – одновременно произнесли вслух.

В четверг Андрей остался дома – у него не было занятий. Время было обеденное, и он уже стал размышлять над тем, что в холодильнике имеется на первое и на второе, как вдруг в дверях появилась Вера, которая в этот день ходила на службу.

– Молодец, только о тебе думал. Что-то ты рано нынче со службы убежала.

Вера весело тряхнула головой и, загадочно улыбаясь, спросила:

– Угадай, что произошло?

– Теряюсь в догадках! Выкладывай, не томи душу!

– Сегодня в управлении кадров видела подписанный приказ о восстановлении в кадрах Комитета государственной безопасности полковника запаса А. П Савельева. Андрюша, я тебя поздравляю!

Она бросилась ему на шею, а он со смехом закружил её по комнате. Весело выдвинул идею:

– А не собраться ли нам всем вместе и отметить событие? Дети, где вы?

Из своей комнаты пришла Таня, шестиклассница, серьезная и самостоятельная девочка. Отец спросил:

– Дочка, а где Витя?

– Витька сидит в библиотеке, в Ленинке. Помогает своей девушке писать доклад.

Отец удивленно поинтересовался:

– У него девушка есть? Кто такая?

– Её зовут Лена, она учится на первом курсе в их институте.

Андрей перевел вопросительный взгляд на Веру:

– А ты, мама, в курсе событий?

Вера пожала плечами и ответила:

– Теоретически – да. Знаю, что таковая есть, но не знакома лично. Виктор её домой не приводил. Рано ему еще с девушками гулять.

– Ладно, буду иметь в виду, – и обратился к дочери: – Таня, заканчивай дела, приходи, посидим все вместе.

– Папа, я покушала, сейчас не хочу. У меня завтра контрольная по физике, надо готовиться. Еще нужно закончить рисунок, это задание по изо, упражнение по английскому сделать. У меня совсем нет времени.

– Ну что же, Вера, дети очень занятые, придется вдвоем. У меня для тебя предложение: в субботу на денек съездить в Ленинград. Ты с мамой побудешь, а мне надо с товарищами встретиться.

– Что-то важное?

– Не сказать, чтобы очень. В начале октября, когда я уезжал из Питера, не успел с ними дела обсудить. Да и отметить «дважды полковника» хотелось бы.

Вера, за годы семейной жизни привыкшая к тому, что муж то и дело отправляется по делам, а ей приходится одной коротать дни, недели и месяцы, удивилась высказанному вдруг предложению. Но отказываться не захотела – когда еще появится возможность! Так что сказано – сделано. Купили билеты, и на выходной день поехали в Ленинград.

…В начале шестидесятых годов город на Неве обзавелся многими значимыми постройками в стиле «социалистического модернизма». Ленинградские архитекторы, творившие незадолго до того шедевры «сталинского классицизма», быстро переключились на пришедшие из-за рубежа коробки из стекла, железа и бетона. У нового стиля было немало противников в городе, где общая консервативность населения не сочеталась с вписыванием новых зданий в исторический контекст. Тем не менее в короткий срок в разных районах выросли образцы «модернизма», ставшие со временем привычными доминантами архитектуры северной столицы: здание Финляндского вокзала, вестибюли станций метрополитена Московского радиуса, прозрачные павильоны Ленэкспо на Васильевском острове и многие другие. К таковым относилось и здание ресторана «Восток» в Приморским парке Победы, которое представляло собой сплошь остекленное строение призматической формы. Основным фасадом ресторан выходил к Южному пруду парка. Видно стекляшку было издалека, и «Восток» быстро приобрел популярность у ленинградцев.

Этот ресторан как место встречи предложил Захарченко, когда Савельев позвонил ему с вокзала. Кроме него, Андрей пригласил Игоря Гончарова и позвонил Федорычу, которого хотел тоже видеть в кругу своих друзей. Но его супруга сказала, что отставной опер в выходной уехал рыбачить на Ладогу, вернется только к понедельнику.

Встретились в фойе первого этажа ресторана.

– На первом этаже здесь столовая самообслуживания и бар. В ресторан нужно подняться наверх, – с видом знатока Захарченко показывал коллегам новое место.

На второй этаж вели открытые лестницы в интерьере, гладкие стены дополнялись небольшими архитектурными деталями и витражами зеркального стекла. На втором этаже поражал огромными размерами зал со множеством столиков и эстрадой.

– В газетах писали, что зал рассчитан на пять сотен мест, – продолжил Сергей, – я не считал, но похоже на то. Зато всегда, и днем, и вечером, с компанией можно прийти без предварительного заказа столика, места найдутся обязательно. Не то что на Невском. Кухня здесь, конечно, без изысков. Большинство посетителей обходятся минимумом, аскетично заказывая официантам салат «Столичный», хлеб и двести граммов «Московской». Но выбор имеется, внимательно изучайте меню!

Подошедшему официанту велели принести люля-кебаб, по рекомендации того же Захарченко, ассорти из свежих овощей, холодного судака жареного и бутылку коньяка «Арарат».

Постучав кончиком ножа по стеклу фужера, в котором всплывали пузырьки Нарзана, Савельев добился тишины и сообщил:

– Друзья, я приехал, чтобы встретиться с вами и отметить важное событие в моей жизни. Справедливость восторжествовала, и меня восстановили в кадрах в прежнем звании полковника.

Он хотел продолжить, но Игорь со словами «За это надо выпить!» уже наливал коньяк, а Сергей тянул широкую ладонь и басил:

– Ну, Андрей Петрович, поздравляем! Это справедливо!

Веселое дружеское застолье потекло по классическим канонам. Захарченко вслед за поздравлением вспомнил моменты совместной работы в сентябре. Гончаров о ней не знал, поэтому никто не стал вдаваться в подробности, отметили только факт раскрытия «контрабаса» в порту. Игорь в свою очередь заговорил о недавнем отпуске, который с семьями провели в Эстонии. Андрей благодарил друзей за отзывчивость и готовность прийти на помощь.

Задумчиво он слушал их разговоры и тосты, а потом сказал:

– Когда-то, в первый месяц блокады, вместе с Игорем мы дежурили на улицах, ловили диверсантов, которые фонариками показывали немецким летчикам важные цели для налетов. Мы только-только познакомились, много говорили – ночь была длинная. Игорь предложил, чтобы в Ленинграде дикторы радио говорили не «московское время», а наше, «ленинградское время». Ведь Пулковский меридиан – наш, значит, в часовом поясе главным должен быть наш город, объяснил он. Я согласился и позже, во время войны и после её окончания, решая в Ленинграде оперативные задачи, всегда считал, что живу по «ленинградскому времени». Помогало. Спасибо, Игорь. Давайте поднимем бокалы за наше «ленинградское время»!

Об этом же Андрей думал и вечером, когда они с Верой, уезжая, садились в вагон «Красной стрелы» и им светили родные вокзальные огни. Да, думал он, наше «ленинградское время» продолжается…