Федор Иванович ЦАРЕВ родился в 1912 году в селе Соколово Навлинского района Брянской области. После окончания Смоленского педагогического института находился на комсомольской и преподавательской работе.
С первых дней Великой Отечественной войны Федор Царев в действующей армии. Участвовал в обороне Сталинграда, в освобождении Севастополя, прошел с боями Белоруссию, Прибалтику и Восточную Пруссию. Был трижды ранен, награжден двумя орденами Красного Знамени, Отечественной войны I степени, тремя орденами Красной Звезды и многими медалями. После войны стал военным журналистом. С 1960 по 1971 год был главным редактором журнала «Советский воин». Полковник в отставке. Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Ушел из жизни в 2008 году.
Федор Иванович Царев оставил нам воспоминания о работе в журнале, которым он руководил более десяти лет.
СТРАНИЦЫ ПАМЯТИ
Годы в журнале
Осенью 1960 года после объединения двух изданий – «Советский воин» и «Советский моряк» − мне предложили стать главным редактором журнала «Советский воин». У него был необычный статус. Журнал был общественно-политическим и литературно-художественным одновременно. Это накладывало на нас особую ответственность. Требовалось не только освещать политическую жизнь в стране и армии, но и знакомить читателей с новинками военной литературы.
Журнал не сразу обрел лицо. Помню, сколько критических замечаний от вышестоящего начальства было по моему первому номеру. Он был девятнадцатым в 1960 году, то есть октябрьским, потому что журнал выходил два раза в месяц. Я очень переживал. На летучку по обсуждению этого номера прибыл полковник из Главного политического управления. Он сразу стал жестко критиковать журнал, особенно досталось обложке, на которую мы поставили плакат с тремя представителями Вооруженных Сил: пехотинцем, матросом и летчиком. Лейтмотив его выступления был прост: обложка ужасная, номер очень плохой, редакция с работой не справляется, а главного редактора надо менять уже после первого выпущенного им номера.
Я выслушал его долгое выступление, вышел на трибуну и зачитал полученное вчера вечером письмо от начальника Главного военно-политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота генерала армии (позже он станет Маршалом Советского Союза) Филиппа Ивановича Голикова. Он написал мне: «Федор Иванович! Вчера продиктовал, а завтра подпишу письмо в адрес редакции об одном из номеров вашего журнала. Не беспокойтесь. Очень хорошее. Голиков».
После этого полковник, узнав, что мнение самого большого его начальника расходится с его личным мнением, покинул летучку, сославшись на занятость, а мы спокойно обсудили свои проблемы и план дальнейшей работы.
Филипп Иванович Голиков и в дальнейшем оказывал нам помощь и поддержку. Он внимательно прочитывал каждый номер журнала и после этого присылал его в редакцию со своими пометками. Какие-то моменты, которые показывались ему сомнительными или вовсе плохими, он подчеркивал красным карандашом. То, что понравилось, выделял синим.
Сменивший его генерал армии Алексей Алексеевич Епишев такой опекой журнала уже не отличался, но если уж ему что-то не нравилось на полосе, то сразу рубил сплеча, выражая свое мнение.
Коллектив редакции стремился сделать журнал интересным, содержательным и внешне привлекательным. Мы печатали главы из произведений Константина Федина, Константина Симонова, Анатолия Ананьева, Олеся Гончара, Антонины Коптяевой, Аркадия Первенцева, поэтов Александра Прокофьева, Сергея Васильева, Владимира Федорова, Сергея Смирнова, Ярослава Смелякова и других. Открыли путь и творческой молодежи: ввели рубрику «Первый рассказ», под которой публиковались произведения начинающих армейских литераторов. Помнится, с первыми стихами пришли в журнал ставшие позже знаменитыми поэты старшина запаса Вадим Семернин и старший лейтенант Вячеслав Кузнецов. С каждым годом росла популярность журнала, увеличивался его тираж. Мы ежемесячно посылали в войска миллион двести тысяч (таков был тираж журнала) пропагандистов яркого, правдивого, художественного слова.
Годы моей работы в «Советском воине» были и напряженными, и чрезвычайно интересными, и творчески плодотворными. Я нередко выступал в журнале с очерками и статьями. Вышли мои книжечки «Боевая честь нам дорога», «Только одни сутки» и «Встреча в пути».
С душевной теплотой я вспоминаю коллег и друзей, с которыми вместе выпускал журнал, − Алексея Киреева, Юрия Пронякина, Александра Коваль-Волкова, Николая Камбулова, Виктора Кузнецова, Сергея Андрианова, Лидию Федосееву, художников Владимира Науменкова и Юрия Реброва.
Леонид Соболев
Долгие годы членом редколлегии журнала был известный писатель-маринист Леонид Сергеевич Соболев. Его знаменитая «Морская душа» была в годы войны единственным литературным произведением, которое полностью напечатала газета «Правда». На каждом заседании редколлегии с его участием я чувствовал в нем жизнелюба, оптимиста. Он покорял своей неукротимой энергией, ясным умом, масштабностью мышления. И каждый раз открывался все новыми и новыми гранями своего большого таланта. Я чувствовал его неизменную приверженность военно-патриотической теме. И не только потому, что он сам много лет прослужил на флоте, но и потому, что прекрасно понимал важность и значение литературы в воспитании, подготовке солдата и офицера, призванных защищать интересы Родина, ее народ.
Где бы ни был Соболев, он всегда искал интересных, талантливых людей, принимал живое участие в их судьбах. Присылая в редакцию материал, попавший к нему в руки, он обычно писал: «Посмотрите, следовало бы поддержать автора». Немногие знают, что именно его помощь и наставничество помогли нашей литературе в обретении двух великих литературных имен – Валентина Распутина и Александра Вампилова, его иркутских земляков.
А вот пример уже из жизни «Советского воина». Находясь в Якутии, Соболев встретил участника Великой Отечественной войны снайпера Гавриила Протодьяконова, который написал фронтовые воспоминания. В письме ко мне Леонид Сергеевич был мягок, но настойчив: «Мне кажется значительным опубликовать (конечно, с соответствующей правкой) материал, которым я заинтересовался в Якутске. Это подлинная история якута, снайпера Отечественной войны Протодьяконова Гавриила Семеновича. Я бы хотел, чтобы Вы поручили кому-нибудь обработать посылаемую рукопись Протодьяконова. Фотографию его с В. И. Чуйковым высылаю. О Вашем решении поставьте меня в известность письмом, ибо я сейчас по состоянию здоровья бываю в Союзе изредка».
Однажды командование Военно-Воздушных Сил и редакция журнала «Советский воин» организовали встречу московских писателей с воинами-авиаторами. Прозаики Антонина Коптяева, Сергей Антонов, Геннадий Семенихин, композитор Георгий Свиридов, поэты Гарольд Регистан, Игорь Лашков и Александр Коваль-Волков побывали в отдаленных гарнизонах, встретились с солдатами, сержантами и офицерами авиачастей, познакомились с их жизнью, учебой, бытом, посмотрели современную технику, присутствовали при полетах, рассказали о своей творческой работе, ответили на многочисленные вопросы.
По возвращении в Москву они были приняты в военном совете ВВС. Генерал-полковник Иван Мороз напомнил, что такие встречи имеют давнюю традицию. Еще в тридцатые годы литераторы совершали длительные поездки в авиационные части. Присутствовавший на встрече Леонид Соболев слушал рассказы писателей, как мне показалось, с некоторой грустью. Мне он признался:
− Знаете, я вам завидую. Ваша поездка напомнила мне мою молодость, тридцатые годы. Тогда, как вы знаете, было написано немало книг на военную тему. Эта ваша поездка – продолжение доброй традиции. Она, безусловно, внесет поправки в творческие планы, и летчики, с которыми вы познакомились, станут персонажами ваших новых литературных произведений…
Я счастлив, что судьба подарила мне знакомство с замечательным человеком и талантливым писателем Леонидом Сергеевичем Соболевым.
Михаил Дудин
С творчеством Михаила Дудина я познакомился в послевоенные годы. Читал его стихи, публиковавшиеся в центральных газетах и журналах. Бывая в воинских частях, не раз слышал, как солдаты, идя в строю, пели его походную песню:
Каждый воин, парень бравый,
Смотрит соколом в строю.
Породнились мы со славой,
Славу добыли в бою.
...А для тебя, родная,
Есть почта полевая.
Прощай! Труба зовет,
Солдаты, в поход!
Стал внимательно следить за его творчеством, узнавать все, что относилось к его жизни. Встречал его в Союзе писателей. Высокий, стройный, светловолосый, он заметно выделялся среди окружающих манерой держаться: как-то в сторонке, обособленно. Личное же знакомство состоялось несколько позже, в Ленинграде, куда я приехал на празднование дня Военно-Морского Флота. В тот же день, по приезде, я позвонил Михаилу Александровичу. Он тепло откликнулся на мое желание побеседовать с ним, условились о встрече во время парада. Но она не состоялась. На крейсере «Киров», с которого министр обороны маршал Андрей Гречко принимал парад, было много народа, мы друг друга не нашли. На второй день я позвонил Михаилу Александровичу и сетовал, что не удалось встретиться.
− Ну что ж, не беда, − сказал он. − Это дело поправимое, приезжайте ко мне.
Сидели в его скромно обставленном кабинете, делились впечатлениями о вчерашних торжествах. Ему очень понравился стройный, величественный парад кораблей, заплыв тысячи матросов.
Затем разговор перешел на творческие темы. Я познакомил поэта с планами редакции, сказал, что намерены привлечь к участию в журнале широкий круг ленинградских писателей и поэтов, попросил и его дать для журнала что-нибудь из его произведений.
Дудин немного помолчал, посмотрел на меня с лукавинкой и сказал:
− Недавно закончил повесть «Где наша не пропадала». Это рассказ о войне, ее суровой и жестокой правде. Писал о том, что видел, что знал, показал героизм воинов, допущенные просчеты. Отрывок послал вам, но вот...
Он встал, подошел к письменному столу, достал из ящика папку и передал мне.
Раскрыв ее, я сразу же увидел письмо своей редакции, в котором прочитал: «Рукопись нуждается в серьезной доработке. В таком виде ее публиковать нельзя».
Ответ поразил меня своей категоричностью. Я пережил несколько неприятных минут. Видимо, заметив мое замешательство, Дудин примирительно сказал:
− Не подходит так не подходит. Не беда.
− Нет, нет, Михаил Александрович, я отрывка не читал.
И положил рукопись в свою папку.
Скажу сразу же, что отрывок получил высокую оценку редколлегии и был опубликован в одном из ближайших номеров журнала.
В тот день с интересом слушал неторопливый рассказ Михаила Александровича о себе, о своем творчестве, о трудностях военной поры, которые пришлось пережить.
Родился Дудин в ноябре 1916 года в Ивановской области, в небольшой, из шести дворов, деревушке Клёвнево, раскинутой на пригорке речки Молохты, в бедной крестьянской семье. Как и большинство жителей, отец после сбора скудного урожая уходил на текстильную фабрику. Рано умерла мать, и забота о хлебе стала для Михаила преждевременной и насущной заботой.
Учился в школе крестьянской молодежи. Затем окончил фабричную школу и получил звание помощника ткацкого мастера. Призвали в Красную Армию. Дудин прочитал стихи, которые написал в связи с этим событием в жизни:
Нам только снился дым сражений
И тьма тревожная застав.
И вот нас жизнь без сожалений
Взяла, за книгами застав,
И привела, сказала: «Трогай,
Бери винтовку, котелок,
Иди счастливою дорогой,
Но помни, нет трудней дорог».
А потом, не успев закончить полковую школу младших командиров, попал на войну с белофиннами, на «тот страшный, как писал поэт, перекресток адского холода и смертельного огня». Служил рядовым бойцом взвода полковой разведки. И там, на этой войне, к нему и пришли стихи. В них появляются такие слова, как «землянка», «котелок», «кукушка». Поэт писал о солдатской жизни, о коварстве врага, о дружбе и воле к победе. В стихотворении «Кукушка» он писал:
Мы шли в осатанелый вой метели
Сквозь окаянный пушечный огонь.
И если вспомнить, на любой опушке,
Где густы ели, опасен мрак,
За пять шагов не различишь «кукушки» −
Вот так умел маскироваться враг.
И все-таки мы шли и брали с бою
За пядью пядь. Мы падали в крови.
Нам даже было некогда порою
Мечтать о славе, думать о любви.
Многие стихи поэт посвятил конкретным героям боев. Среди них такие, как «Гриденко», «Пушков», «Шофер» и другие. И первую книгу стихов он назвал «Фляга».
Михаил Дудин вспоминал, как служил в гарнизоне полуострова Гангут, на Ханко, в 450 километрах западнее Ленинграда, как встретил здесь первый день Отечественной войны, как работал в редакции газеты «Красный Гангут», каждые сутки бывая в окопах, блиндажах, на огневых позициях, а возвратившись в редакционный подвал, писал корреспонденции, репортажи, стихи.
Но под безумие тротила,
Сшибающего наповал,
Ко мне поэзия сходила
В покрытый плесенью подвал.
Вместе с разведчиками ходил за «языком». И не ради славы или показной храбрости. «Меня интересовала, − говорил он, − не только «добыча», но и действия наших разведчиков, их умение ориентироваться в условиях очень сложных, их мужество и сноровка в разведке». С волнением рассказывал о боях на Гангуте, о смелости и отваге его защитников, их высоком моральном духе, позволившем не дрогнуть, не отступить, отразить все атаки врага.
Мы мужеству учились у камней,
У этих скал, седых и угловатых,
Когда сквозь грохот финских батарей
Мы шли вперед для схваток и расплаты.
Михаил Дудин и художник Борис Пророков вели в газете раздел «Гангут смеется», пользовавшийся большой популярностью среди воинов. В нем высмеивались тупость и чванливость гитлеровцев, их бредовые идеи. Карикатуры эти были и едки, и образны. Многие в качестве листовок забрасывались в окопы противника.
Один из таких плакатов поэт показал. Это был ответ Маннергейму на его обращение к советским воинам о сдаче в плен. На плакате едкие слова Дудина.
− К сожалению, не могу поделиться, − говорил Михаил Александрович, − единственный экземпляр храню.
А потом, после Гангута, был блокадный Ленинград. Девятьсот дней и ночей на пределе возможного. И снова беспокойная журналистская работа. Постоянно на передовой: огневые позиции, блиндажи, окопы. Бомбежки и обстрелы, холод и голод. Писал репортажи, очерки, стихи, полные мужества, дружбы, любви и верности.
Время встречи подходило к концу. Я собрался уходить. Михаил Дудин подошел к полке, взял два сборника стихов − «Янтарь» и «До востребования» и, подавая их мне, сказал:
− Познакомьтесь на досуге.
Летом 1963 года я приехал в Коктебель, в Дом творчества писателей. Здесь уже были авторы журнала поэты Николай Рыленков и Михаил Дудин. Я обрадовался такому совпадению. Часто встречались, совершали прогулки по окрестностям Коктебеля. Однажды Михаил Александрович пригласил нас с Николаем Рыленковым побывать на Кара-Даге. И после завтрака отправились в путь. По узкой, извилистой тропке поднялись к Чертову Пальцу, высокому, темному, отполированному дождем и ветром обелиску. Оттуда открывался прекрасный вид на бухту, окрестности Коктебеля. Но, как я потом узнал, Дудина тянула туда кизиловая роща, где можно было вырезать кизиловую палку. Это занятие было своего рода хобби поэта.
− У меня с детства, − сказал он, − осталась привычка таскать в кармане перочинный ножик и что-нибудь строгать. Из можжевельника или ореха − у нас на севере, из кизила или граба − когда бываю на Кавказе или в Крыму вырезать палки. Потом обжигаю и полирую их. Это доставляет удовольствие. А потом дарю их своим друзьям. Палка, которую Дудин вырезал и обработал, была удобной, надежной и красивой. Я не знаю, кому он ее подарил. Но одного человека неожиданно встретил в редакции журнала. Это был поэт Борис Ручьев. В руках он держал палку, показавшуюся мне знакомой. Я спросил Бориса Александровича, и он подтвердил, что получил ее от Михаила Дудина.
Нередко писатели, отдыхавшие тогда в Коктебеле, собирались на пляже, вели беседы, а иногда и споры о текущей политике, вспоминали Великую Отечественную войну, свою работу на фронте. Здесь были Вадим Кожевников, Александр Авдеенко, Олесь Гончар, Сергей Баруздин, Михаил Брагин и другие. Все они были на фронте корреспондентами центральных газет.
Приходил Михаил Дудин и своим тонким окающим голосом подавал команду: «Кариатиды, в море!» − и сам первым бросался в воду. Беседы сами собой прекращались. Все следовали его примеру. А затем мирно возвращались на дачи. В одном из стихотворений поэт писал: «Я жизнь прожил не одиноко». И это действительно так. У него было много друзей. И во время войны, и после нее. Он верен был дружбе, солдатскому братству. Вспоминая первое совещание молодых писателей, созванное ЦК ВЛКСМ в 1947 году, Михаил Дудин говорил, что здесь, в Москве, на Маросейке, завязывались знакомства, которые затем переросли в крепкую дружбу. В те дни он встретился с молодым башкирским поэтом Мустаем Каримом, которого крепко и навсегда полюбил. Охотно переводил его стихи. Друзьями Дудина стали также Расул Гамзатов, Кайсын Кулиев, Сергей Орлов и другие.
Жизнь подарила ему в друзья Семена Гейченко, хранителя Пушкинского заповедника в Михайловском, человека удивительной судьбы и высокой культуры. Туда, в Михайловское, Дудин ездил как к себе домой, в любое время года. Поездки в Михайловское стали частью его жизни, местом, где рождались многие его творческие замыслы.
Меня всегда восхищала и радовала сердечность Михаила Дудина к людям. Он заботился о товарищах, стремился помочь им. Вот один из примеров. В письме ко мне он писал: «У меня к вам одна необходимая просьба. Живет у нас в Ленинграде старый вояка и отличный поэт Глеб Валентинович Пагирев, человек на три четверти состоящий из осколков и железных заменителей. Человек, как и все мы, нелегкой судьбы. Стихи его, на мой взгляд, необходимы для молодых воинов, и не только как живая эстафета мужества, а скорее как глоток из фляги после трудного перехода. Я знаю, что у вас выходит библиотечка. Было бы очень хорошо с вашей стороны выпустить в этой библиотечке отдельный сборник стихов Глеба Валентиновича. Ваш вечный должник М. Дудин».
В 1989 году группа московских ветеранов журналистики, в состав которой я входил, приехала в Ленинград. Город готовился отметить очередную годовщину прорыва блокады. Я позвонил Михаилу Александровичу. Он собирался к врачу. «Но без дела, − сказал поэт, − не сижу. Выходит четырехтомник. Видишь, сколько написал, а всё говорят: застой, застой. Завтра выступаю на городском митинге у памятника «Кольцо». Приходи, буду рад видеть».
Но встретиться не удалось. В этот день мы возвращались в Москву. Я распрощался с ним, пожелав здоровья и новых творческих успехов. Я не думал, что в последний раз слышу голос поэта.
До последних дней жизни сердце Михаила Александровича Дудина принадлежало Ленинграду. И здесь, в Ленинграде, перестало биться. Ушел из жизни большой души человек, прекрасный поэт, хороший автор журнала, верный сын Отечества.
Николай Жуков
Впервые с художником Николаем Жуковым я встретился в пятидесятые годы на одном из совещаний в Главном политическом управлении Советской Армии и Военно-Морского Флота. Среднего роста, коренастый, широколицый. Из-под густых бровей сверлили небольшие острые буравчики глаз. Он производил впечатление человека медлительного, замкнутого, который, казалось, трудно вступает в контакты с окружающими. Были и другие встречи, но все они носили, если можно так сказать, служебный характер. Выслушав указания начальства, участники быстро расходились и разъезжались по своим местам. Не задерживался и Жуков: студия находилась тогда далеко от центра.
В 1963 году народный художник СССР Николай Жуков вошел в состав редколлегии журнала «Советский воин», главным редактором которого я был в то время. Тогда я ближе узнал его как художника и человека, доброго, хорошего товарища. Совместная работа увлекла нас и сдружила.
Жуков с чувством высокой ответственности воспринял приглашение стать членом редколлегии, быстро вошел в курс наших забот, живо интересовался делами журнала, оказывал большую помощь в его оформлении, подсказывал темы, рекомендовал авторов. Он выступал и сам со статьями, в которых рассказывал о своей работе художника в годы войны, о творчестве своих коллег.
Вдумчивый, внимательный и доброжелательный наставник художников-грековцев, он умело и энергично, с огромной заинтересованностью и тактом направлял их мастерство и талант на создание произведений, ярко и правдиво показывающих мужество и героизм воинов армии и флота. Он прививал им непреложное правило: быть ближе к жизни, быть в гуще событий, полнее и впечатляюще отражать их в своем творчестве. Он не раз говорил: «Мы − грековцы, а это ко многому обязывает».
Заботливо поддерживал Николай Николаевич инициативу художников студии, которые часто бывали в воинских частях и на кораблях, в горячих точках за рубежом. Припоминается такой факт. Художники Марат Самсонов и Сергей Антонов возвратились из Вьетнама. Больше месяца они находились в охваченной огнем стране, встречались с ее защитниками, запечатлели их в десятках интересных работ.
Жуков был доволен результатами их поездки. Он позвонил в редакцию, попросил пригласить художников и отобрать для журнала наиболее яркие рисунки. Разумеется, мы выполнили его пожелание. Их рисунки были опубликованы на цветной вкладке одного из номеров журнала.
И сам Николай Николаевич любил выезжать в воинские части, встречаться с солдатами, сержантами и офицерами, стремился запечатлеть в своем творчестве воина-современника. Помнится, с каким восторгом он рассказывал о поездке в группу наших войск в Германии, о встречах и беседах с воинами.
− Знаете, я получил огромное удовлетворение от поездки, − говорил он, поправляя съезжавшие на кончик носа очки. − Нынешние солдаты − замечательный народ: образованные, культурные, живо интересующиеся и жизнью страны, и литературой, и искусством. Они все могут, отменные мастера военного дела, а это рождает новые темы и для художников, и для журналистов. Я присутствовал на учениях, видел, как танкисты форсировали реку. В годы войны такая река являлась труднопроходимым препятствием. Много нужно было повозиться, чтобы переправить через нее танки. А теперь танкисты с ходу форсировали мощную водную преграду. И сделали это за тридцать минут!
Художник привез немало зарисовок, набросков, портретов отличников боевой подготовки. Часть из них мы опубликовали на цветных вкладках журнала.
Всякий раз, когда мы готовили номер, особенно праздничный, то шли на улицу Горького к Жукову, чтобы посоветоваться, как лучше, интереснее его оформить. Николай Николаевич внимательно смотрел макет, вносил поправки. Не обходилось без наших просьб дать свои новые работы о Ленине. И тогда художник неторопливо доставал папки, раскладывал на столе рисунки. Сам отходил в сторонку, наблюдал издалека.
Жуков никогда не навязывал своего мнения, не давил своим авторитетом, только иногда, бывало, скажет: «А мне вот этот рисунок больше нравится», и снова отойдет в сторонку, выбирайте, мол, сами. Произведения Жукова публиковались и на обложках журнала, и на цветных вкладках, и как иллюстрации к статьям самого художника.
Жуков, как я уже отмечал, немало сделал в освещении военно-патриотической темы, показе мужества и героизма воинов на фронте, боевой учебы в послевоенное время. Но главным в его творчестве была ленинская тема. Он считал ее неисчерпаемой.
Однако работать над образом Владимира Ильича оказалось совсем непросто, признавался художник. И прежде всего потому, что он не видел Ленина в жизни. Чтобы восполнить этот пробел, Жуков тщательно изучал биографию Ленина, его произведения, вспоминания о нем. Художник встречался с Бонч-Бруевичем, Стасовой, Кржижановским Фотиевой, другими людьми, близко знавшими Ильича. Их живое слово, советы, конкретные замечания помогли художнику обрести свой самостоятельный путь, избежать ошибок.
Немало художественных листов Жуков посвятил жизни армии, героизму воинов в годы войны. Достаточно назвать рисунок «Пулеметчица», известные плакаты, призывающие разгромить фашистов, рисунки и портреты воинов Группы советских войск в Германии и другие. Он как художественный руководитель студии имени М.Б. Грекова стоял у истоков создания военными художниками многих произведений об армии и флоте, замечательных диорам и панорам, показывающих стойкость и мужество защитников Родины в борьбе против гитлеровских захватчиков.
Человек щедрой души, Жуков любил дарить свои работы клубам, библиотекам воинских частей, где он бывал.
Николай Жуков был человеком на редкость точным и обязательным. Уж если он сказал, что сделает, то можно не сомневаться: свое обещание выполнит.
В сентябре 1968 года к нам в редакцию приехал корреспондент журнала «Армее Рундшау» Курт Эрхарт. Основная цель командировки − собрать материал о жизни нашей армии, взять интервью у художника Жукова и получить написанные им портреты Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Я позвонил Николаю Николаевичу, передал эту просьбу.
− Жду вас завтра в десять часов утра, − ответил он.
К назначенному часу мы с Куртом Эрхартом были в мастерской художника. Жуков уже поджидал нас. Он обычно рано приходил в свою мастерскую и работал до позднего вечера. Я представил немецкого гостя. Курт изложил свою просьбу.
Жуков подвел нас к небольшому столику и стал показывать одну за другой свои новые работы и среди них портреты Маркса и Энгельса.
− Они нигде еще не публиковались, и я с удовольствием предложу их вашему журналу.
Курт сердечно поблагодарил художника и сказал, что они сразу же вышлют гонорар.
− Нет, нет, − запротестовал Жуков, − никаких гонораров. Это мой дружеский дар вашему журналу.
Затем, усадив нас на диван, рассказал об истории создания студии, о работе своих коллег-художников, их планах, задумках на будущее. Мы с большим интересом слушали его неторопливый, обстоятельный рассказ.
Время пролетело незаметно, пора уже было уходить. Я стал прощаться, но Курт не спешил, переминался с ноги на ногу. Заметив это, Жуков спросил корреспондента:
− Вы хотите еще что-то узнать?
Курт еще раз поблагодарил его за портреты и смущенно сказал:
− Я ведь ничего не записал.
Жуков на минуту задумался:
− А как же поправить дело?
− Выход только один, − сказал я, − написать статью для журнала.
Мне думалось, что Жуков не откажется. Он часто выступал в печати, хорошо владел пером журналиста.
− Ну что же, попробую, − согласился Николай Николаевич.
Когда мы возвращались в редакцию, я заметил, что Курта не покидало беспокойство.
− Не волнуйся, Курт, − успокоил я его. − Николай Николаевич не подведет.
И действительно, на второй день статья была написана четким, красивым почерком. Мы перепечатали ее на машинке и вместе с оригиналом передали Курту Эрхарту.
Николай Жуков прошел нелегкий жизненный путь. Ему пришлось испытать немало трудностей и невзгод. С первых дней Великой Отечественной войны он был в действующей армии. Сначала рядовым в стрелковом полку, а затем художником газеты 29-й армии Калининского фронта «На разгром врага». С сентября 1943 года Николай Жуков − военный художник Студии имени М. Б. Грекова. Его фронтовые зарисовки, плакаты «За Родину!», «Отстоим Москву!», «Выстоять!», «Бой насмерть», книжные иллюстрации являются значительным вкладом в художественную летопись великих битв нашего народа против фашистов. Они поднимали дух защитников Родины, призывали беспощадно бить врага. После Великой Отечественной войны Николай Николаевич в течение тридцати лет был бессменным художественным руководителем Студии имени М.Б. Грекова. Он сумел сплотить дружный коллектив художников-грековцев, направить их способности, талант на решение главных задач, на повышение художественного мастерства, выразительности их произведений.
Любили мы заходить к Николаю Николаевичу просто, как говорится, на огонек: повидаться, поговорить, обменяться новостями. Так было и в один из январских вечеров 1971 года. Я приехал на улицу Горького после работы. Поднялся на восьмой этаж в мастерскую художника. Дверь открыл сам хозяин.
В мастерской тепло и уютно. Давно знакомая обстановка: папки, планшеты, книги, интересные художественные поделки, которые художник привозил из разных стран. В тот же вечер, как и я, на огонек зашел наш друг Александр Александрович Маринов, заместитель начальника Воениздата.
Жуков пригласил пройти к столику, красиво, со вкусом накрытому заботливыми руками гостеприимной хозяйки − жены художника.
Николай Николаевич рассказывал о поездке группы художников-грековцев в Италию. Эту поездку, говорил он, организовала министр культуры Фурцева как поощрение за восстановление сгоревшей части панорамы «Бородинская битва». Правда, об этом событии, пожаре, тогда не писали и не говорили вслух.
− Мне как военному художнику, − продолжал он, − повезло. Я попал в район, где в годы войны действовали итальянские партизаны. Здесь я встретился с ветеранами Сопротивления и захотел создать серию портретов этих мужественных людей. Надо было видеть, как бережно они доставали свою старую партизанскую одежду, с какой гордостью и достоинством позировали в ней.
Жуков привез из Италии много зарисовок, набросков, законченных портретов партизан в яркой, красочной форме. Мы охотно часть из них опубликовали в журнале.
И еще одна встреча. Она состоялась 20 февраля 1970 года, в день открытия нового здания недалеко от Театра Советской Армии. Николай Николаевич Жуков и все грековцы ходили в приподнятом настроении. Это был действительно праздник: получили новое, удобное для работы помещение. У каждого художника теперь своя комната-мастерская, внизу, на первом этаже, большой выставочный зал.
На открытие выставки приехали министр обороны Маршал Советского Союза Андрей Гречко, начальник Главного политического управления генерал армии Алексей Епишев, председатель правления Союза художников СССР Екатерина Белашова, художники, писатели, редакторы газет и журналов.
На первом этаже была развернута выставка работ художников-грековцев. Она убедительно показывала, какую огромную работу проделали художники Студии за последние годы в освещении жизни и боевой учебы армии и флота.
Жуков был доволен, волновался, но вида не показывал: был, как всегда, нетороплив, сдержан, предупредителен. Сопровождая министра обороны и начальника ГлавПУра, давал краткие пояснения к работам художников.
Пока шла официальная часть открытия нового здания студии, мы с ответственным секретарем редакции Алексеем Киреевым внимательно рассматривали выставленные работы, отбирали новые, которые можно было использовать на цветные вкладки журнала.И вдруг слышу свою фамилию, вызывают к министру. Пробравшись сквозь густую толпу присутствующих, я представился маршалу Гречко.
Обращаясь к Белашовой, маршал сказал:
− Вы видите, что на выставке нет женских портретов. Очень мало их и в журнале. Примерно полгода тому назад я сказал редактору: нужно больше публиковать фотографий девушек. В армии служат юноши, им это интересно. И что он мне ответил: «Если буду публиковать фотографии девушек, то солдаты засыпят редакцию журнала письмами».
Я доложил министру, что его указание выполняем, сослался на последние номера журнала, где было опубликовано значительно больше фотографий девушек работниц, колхозниц, служащих, и получили много солдатских писем с просьбой прислать их адреса.
Затем маршал Гречко и генерал армии Епишев поднялись по широкой лестнице на второй этаж, а вслед за ними и мы стали осматривать мастерские художников, подсобные помещения, кабинеты руководителей студии.
Уезжая, министр обороны тепло попрощался со всеми, пожелал художникам-грековцам новых успехов. И снова, подозвав меня, сказал:
− То, что вы публикуете фотографии девушек, − это хорошо. Но делать надо разумно, главное для журнала − боевая учеба, патриотическое воспитание воинов, их стойкости и мужества в защите нашего Отечества.
Когда закончились торжества и почти все гости разъехались, я подошел к Николаю Николаевичу Жукову. Он выглядел усталым, но довольным: все прошло хорошо, завтра ждет новый рабочий день.
Николай Николаевич был человеком целеустремленным. Он всегда был сосредоточен на том главном, что должен сделать, считая сделанное только началом, подступом к основному, заветному. Он внес большой вклад в художественное искусство России. Созданные им произведения всегда будут в боевом строю, на вооружении армии и флота.