Валентин Иванович АЛЕШИН родился 30 мая 1944 года в городе Ивантеевка Московской области в семье офицера. В 1965 году окончил Московское высшее общевойсковое командное училище имени Верховного Совета РСФСР, в 1975 году ‒ Военную академию имени М. В. Фрунзе. Служил в Белорусском и Ленинградском военных округах. С 1982 по 1984 годы был военным советником начальника разведки армии ДРА в Афганистане. С 1984 по 1993 годы ‒ преподаватель кафедры разведки Военной академии бронетанковых войск имени Р. Я. Малиновского. Уволен в запас в 1993 году в звании полковника. Награжден орденом Красного Знамени и многими медалями. Ушел из жизни в 2016 году.
РАССКАЗЫ
Угрюмый
Эту историю мне рассказали офицеры мотострелковой дивизии, дислоцированной около Минска, где я начинал свою службу лейтенантом в 1965 году.
Дело происходило в 1959 году. Там в это время начальником склада горюче-смазочных материалов служил старший лейтенант по кличке Угрюмый. Его фамилию и имя я не запомнил. Это был довольно пожилой, седой, нелюдимый и неразговорчивый человек, но очень честный и порядочный. Никому и никогда даже после долгих уговоров не удавалось получить у него со склада лишний грамм спирта. Летом он ходил в полевой форме, а зимой в потертом меховом полушубке и ватных штанах. Семьи у него не было, и жил он в офицерском общежитии в отдельной комнате. Питался он, как и все холостяки, в столовой, примыкающей к общаге.
Как-то вечером в субботу в столовую ввалилась пьяная компания отморозков с модными в те годы среди блатных чубчиками на глаза и золотыми фиксами. Один из компании по-хамски ущипнул официантку за место ниже талии. Она завизжала, но никто из молодых офицеров, находящихся в это время там, за нее не заступился. Все струсили, кроме одного. Это был Угрюмый. Он молча встал из-за стола, подошел к фиксатому и, ни слова не говоря, врезал ему по зубам, да так, что тот, вынеся стеклянную дверь в столовую, оказался на улице. Вся компания тут же мгновенно испарилась, и наступила тишина. Потом среди офицеров поднялся гвалт. Почти каждый кричал, что был настолько возмущен хулиганской выходкой фиксатого, что хотел немедленно дать ему по зубам, но, к сожалению, Угрюмый всех опередил.
После этого весь персонал столовой настолько зауважал Угрюмого, что выделил ему отдельный боковой столик на два человека, на котором постоянно красовалась табличка «Столик занят». Он за ним завтракал, обедал и ужинал.
Однажды Угрюмый обратился к зампотылу с просьбой представить ему трехдневный отпуск по семейным обстоятельствам и, получив согласие, быстро переоделся и куда-то уехал. Каково же было удивление всего гарнизона, когда на четвертый день он явился в часть в военно-морской форме капитана первого ранга с кортиком и Золотой Звездой Героя Советского Союза, кучей боевых орденов и медалей на груди. Не заходя в общагу, он направился в штаб дивизии, а спустя некоторое время отъехал на «Победе» командира дивизии в неизвестном направлении.
На следующий день начальник политотдела собрал в Доме офицеров весь офицерский состав и сообщил такое, что все буквально обалдели.
Оказалось, что капитан 3 ранга Угрюмый с 1942 года командовал подлодкой в составе Северного флота. За это время он потопил 4 боевых корабля и 6 транспортов фашистов, выходя на свободную охоту в фиорды Северной Норвегии, а с июня 1943 года сопровождал конвои союзников в Мурманск и Архангельск. В январе 1944 года он получил Золотую Звезду Героя Советского Союза и звание капитана 2 ранга.
Транспорты с военными грузами сопровождали американские, канадские и английские боевые и вспомогательные корабли. На подходах к Кольскому заливу и к горлу Белого моря к конвою присоединялись наши корабли. Однажды при нападении на конвой немецкой авиации один из английских миноносцев, вместо того чтобы отражать их атаку и защищать транспорты, сразу же ушел в сторону, и немцы его не бомбили, ведь он не представлял для них опасности.
С прибытием в Архангельск или Мурманск уцелевшие корабли разгружались, а офицеры конвоя отправлялись в так называемые «американские клубы», где отрывались на всю катушку после всего пережитого. Эти клубы разрешалось посещать и некоторым нашим офицерам, участникам конвоя. Так вот, во время одного из таких отрывов, наш Угрюмый сказал командиру миноносца, что, дескать, если тот еще раз бросит конвой, то он его сам утопит. Но как говорится, поговорили и забыли. Однако 6 ноября 1944 года при проводке очередного конвоя и нападении на него немецкой авиации командир английского миноносца резко ушел в сторону и был потоплен ударами двух торпед. Команду и командира спасли подоспевшие корабли обеспечения.
В декабре в телефоном разговоре с Черчиллем Сталин высказал ему свое неудовольствие поставками и заявил, что платить по ленд-лизу он будет не за количество погруженного груза, а за фактически выгруженного в России. При этом сказав, что надо лучше организовывать охрану конвоев. На что Черчилль ответил ему, что ваши советские моряки сами топят корабли англичан, сославшись при этом на жалобу командира английского миноносца – своего племянника.
Сталин вызвал начальника Смерша Абакумова и приказал ему разобраться. Абакумов лично выехал на Северный флот, где командира подлодки и арестовали. На допросе Угрюмый не отрицал, что такой разговор с командиром английского эсминца был, но в момент отражения атаки немецких самолетов его подлодка находилась в другом районе и он просто не смог бы его торпедировать, так как это не позволила бы сделать дальность досягаемости торпед. При этом он ссылался на вахтенный журнал лодки, где педантично были отмечены время и координаты. Был допрошен весь офицерский состав, и даже матросы-торпедисты, но безрезультатно. Командир невиновен. Но Абакумов отправил его в штрафной батальон Карельского фронта рядовым солдатом, где его лишили всех наград и воинского звания.
Штрафников обычно направляли на самые опасные участки фронта, так что, сходив четыре раза в атаку, Угрюмый получил тяжелое ранение, правда, успев сорвать в последний момент сумку с оперативными документами у немецкого офицера. Провалялся в госпиталях два месяца, узнал, что награжден орденом Славы III степени, ждал, что восстановят в прежней должности – ведь он кровью искупил свою вину. Из госпиталя его направили «на всякий случай» в прежний штрафной батальон, на этот раз младшим сержантом. Орден Славы III степени ему вручил командир штрафного батальона.
В апреле 1945 года еще одно тяжелое ранение и два с половиной месяца госпиталя. После победы его направили в пехотную часть. Там его назначают заместителем командира взвода и через четыре месяца отправляют на курсы младших лейтенантов, как наиболее перспективного.
Так постепенно он дослужился до старшего лейтенанта, стал угрюм и неразговорчив, все боялся, что узнают его прошлое, и в то же время оставался очень порядочным и честным человеком.
А его друзья-североморцы тем временем дослужились до адмиралов, разъехались по флотам и связи с ним не теряли. Начальник штаба Северного флота очень любил собирать мемуары немецких подводников, которые ему поставляли из ГДР; в штабе ему их переводили и отпечатывали. И однажды ему попались мемуары командира немецкой подводной лодки, где он описывает, как утопил английский миноносец. Адмирал тут же отправил запрос в военно-морской архив ГДР с просьбой выслать ему судовой журнал этой лодки и, получив его, убедился в правоте немецкого подводника.
Военный совет Северного флота направил запрос в военный отдел ЦК КПСС о реабилитации Угрюмого и получил положительный ответ и запрос на его вызов в Москву. С прибытием в столицу ему за одну ночь старанием друзей сшили морскую форму. В военном отделе ему объявили о реабилитации и присвоении звания капитан 1 ранга, вернули все государственные награды, его кортик, компенсировали разницу в денежном содержании за все время между действующим командиром подводной лодки до начальника склада ГСМ, но объявили о его увольнении в запас.
Куда он уехал, никто так и не узнал.
МАМА
Моя мама Таисия Васильевна Алешина почти всю войну провела в Белоруссии, в партизанской бригаде Константина Сергеевича Заслонова, «дяди Кости», как все его тогда называли. До войны она была членом бюро Пушкинского районного комитета комсомола. Эффектная девятнадцатилетняя блондинка с ярко-зелеными чуть раскосыми глазами отвечала за работу с молодежью и пользовалась большим авторитетом.
Каждое лето она назначалась директором пионерского лагеря, где отдыхали трудные подростки. У нее была выработана особая система убеждения. Так, у пионерской линейки был вкопан высокий деревянный «столб позора», на который крепились галстуки пионеров, снятые с них перед всем лагерем за различные нарушения дисциплины с указанием на табличке, с кого и на какой срок они сняты. Это оказывало колоссальное влияние на поведение подростков.
Когда началась война, мама, как и многие, написала заявление с просьбой отправить на фронт. Ее направили в Загорянку, где готовили радистов для партизанских отрядов. За три месяца обучения их учили радиоделу, стрельбе, гранатометанию, прыжкам с парашютом, основам минно-подрывного дела и тактике действий партизан.
Немцы к тому времени уже стояли под Москвой, поэтому по окончании школы всем слушателям присвоили воинское звание «младший сержант» и привлекли для диверсионных действий в тылу фашистских войск в Подмосковье. Войсковые разведчики переводили их на вражескую сторону, где они группами по четыре-пять человек под руководством командиров из НКВД должны были жечь дома в деревнях.
17 ноября вышел приказ ВГК № 428, предписывавший лишить «германскую армию возможности располагаться в селах и городах, выгнать немецких захватчиков из всех населенных пунктов на холод в поле, выкурить их из всех помещений и теплых убежищ и заставить мерзнуть под открытым небом», с каковой целью «разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40-60 км в глубину от переднего края и на 20-30 км вправо и влево от дорог».
Мама говорила, что жгли дома, где жили и немцы и наши люди, для того, чтобы потом эти люди уходили в лес и начинали вести партизанскую войну. Такая была установка. Мама три раза ходила по тылам немцев, где бутылками КС сожгла четыре дома.
Когда после очередной ходки в тыл ее отпустили на сутки домой в Ивантеевку, то узнала, что мама на всякий случай сожгла все ее фотографии, почетные грамоты, письма, так как боялась прихода немцев.
24 июля 1942 года мама была направлена в немецкий тыл, в партизанскую бригаду Константина Заслонова, для связи с Центральным штабом партизанского движения. Ее с радиостанцией «Север» и комплектом сухих батарей сбросили с парашютом в партизанскую бригаду «дяди Кости».
Она стала одной из трех (еще были Света и Надя) девушек-радисток штаба бригады. Жили они в отдельной землянке, там же находились радиостанции и очень много полуразряженных сухих батарей к ним. Вообще с батареями питания в бригаде был большой дефицит. Иногда для сеанса связи к радиостанции приходилось последовательно присоединять до 15 батарей. Проводить сеанс связи необходимо было не ближе чем за пятнадцать километров от штаба бригады. Поэтому девушкам приходилось шагать это расстояние туда и обратно. В помощь им для охраны и переноса радиостанции и кучи сухих батарей выделялось до десяти партизан из отдельной роты автоматчиков. Мама иногда проходила пешком до сорока километров по болотам с мокрыми ногами, но очень редко простужалась.
Кроме выполнения своих основных обязанностей радисток у девушек были и другие. Вместе с несколькими женщинами они перевязывали раненых, стирали им бинты, одежду, готовили еду.
Все девушки прекрасно стреляли и в сопровождении деда Акима, который их опекал, привлекались для снятия часовых при нападениях на немецкие гарнизоны. На вооружении у них были снайперские винтовки с новым тогда прибором бесшумной стрельбы «Брамит». Девушки выдвигались на максимально близкое расстояние до немецких часовых, дед Аким определял цели, порядок и последовательность их поражения, девушки ложились, целились и стреляли. Если цель была важной или до нее было сравнительно далеко, то в нее стреляли сразу вдвоем, а иногда и все три девушки сразу. Это делалось для того, чтобы цель была гарантированно поражена. Дед Аким считал до пяти, девушки целились, выбирали свободный ход спускового крючка, затаивали дыхание и на счет «пять» стреляли. Целились всегда в голову часового, чтобы он не успел крикнуть. Отстреляв часовых, дед Аким сразу уводил их в расположение бригады. За спиной стрельба, взрывы гранат, крики немцев и русский мат – это партизаны атакуют гарнизон. Немцев в плен не брали, брали только полицаев.
Приводили их в отряд. На поляне собирались партизаны, становились в круг. В центре ставился стол, покрытый красным сукном, за которым сидел партизанский трибунал. Выводили полицаев по одному. Каждый каялся, говорил, что заставили быть полицаем, есть жена и дети, некоторые стоя на коленях ели песок и клялись искупить вину кровью. Но ни одного не щадили – всех вешали на березах. Правда, нескольких полицаев «дядя Костя» спас, он говорил: «Не трогать его. Это наш человек!» Они боялись возвращаться в свои деревни и оставались в бригаде.
Немало боев и схваток провела партизанская бригада. В районе озера Ордышево заслоновцы в девятичасовом бою уничтожили более трехсот эсэсовцев, взорвали мост, по которому немцы перебрасывали подкрепления на Сталинградский фронт. Пять дней держал Заслонов бой против части СС, направленной по указанию Гитлера под Оршу на разгром партизанских соединений.
5 сентября 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество, отвагу и умелое руководство партизанской борьбой Заслонов был награжден орденом Ленина. А в октябре 1942 года он был назначен командующим всеми партизанскими силами оршанской зоны.
13 ноября 1942 года в район села Куповать, где находилась ставка партизан, двинулся крупный отряд карателей. Здесь к этому времени в затерявшейся в лесах деревеньке выпал довольно глубокий снег.
Выслали разведку. Ей удалось взять языка из власовцев. Доставили его в штаб бригады. Мама в это время находилась в штабе. От пленного узнали, что на Куповать наступают до трех батальонов. Один батальон власовцев наступает со стороны деревни Утрилово, другой, немецкий, ‒ со стороны деревни Кузьмино, а третий батальон власовцев должен наступать на деревню где-то через болото. «Дядя Костя» сказал, что Куповать партизанская столица и мы ее немцам не отдадим. Был дан приказ одному взводу занять оборону на опушке леса по направлению деревни Утрилово и задержать врага. На опушке леса со стороны деревни Кузьмино была организована засада из двадцати трех партизан-разведчиков. Оборону на этом направлении возглавил сам комиссар бригады.
В десять часов утра немецкий батальон со стороны деревни Кузьмино вплотную подошел к партизанской засаде. В этот момент заработали партизанские пулеметы, автоматы, начали рваться гранаты. Враг не ожидал такого, первые ряды были как косой скошены. Оставшиеся в живых немцы стали кричать, звать на помощь и бросились отходить.
В одиннадцать часов дня бой начался под Утрилово и на стороне Куповати. Видимо, кто-то провел батальон власовцев через болота к самой деревне, хотя эти болота считались непроходимыми. «Дядя Костя» с автоматом в руках внезапно столкнулся с ними, оказавшимися уже у огородов. Пулеметная очередь тяжело его ранила. Женя Корнеев, его ординарец, затащил комбрига в дом.
На Куповать были брошены до зубов вооруженные вражеские силы, которые раз в десять превосходили наших. В бригаде в это время было всего около семидесяти человек, так как основные силы были отправлены через линию фронта на Большую землю. Часто рвались гранаты, мины и снаряды, стоял сплошной гул и трескотня от выстрелов пулеметов, автоматов и винтовок. По всем направлениям шел жестокий, неравный бой.
Лежа в доме, тяжелораненый «дядя Костя» приказал начальнику разведки выкопать в снегу у стоящей рядом землянки яму, посадить в нее девушек радисток со средствами связи, таблицами связи, шифроблокнотами, кодами и хорошенько засыпать снегом. Дополнительно передать им металлический ящик с документацией штаба бригады, предварительно заложив в него три тротиловые шашки и гранату с привязанной к чеке бечевкой. Девушек, после того как закончится бой и уйдут каратели, должны будут откопать автоматчики штаба бригады из тех, кто прорвется. Радистки должны будут передать в Центральный штаб партизанского движения, что случилось со штабом бригады и железный ящик с документацией. Если их обнаружат каратели, то ящик взорвать.
На девушках были ватные штаны, валенки, полушубки, шапки и теплые рукавицы. У каждой по пистолету и гранате Ф-1. Им передали ящик, посадили в яму, забросали хвойными ветками и закидали снегом. На их счастье, весь день шел крупный снег, который скрыл все следы проведенной работы.
Ожесточенный бой продолжался до пяти часов вечера, затем стрельба стихла, кругом слышались крики на немецком, русском, белорусском и украинском языках.
Кто-то протопал мимо их убежища, ткнув штыком в сугроб. Штык прошел мимо лица мамы в нескольких сантиметрах, она даже не успела испугаться. Затем снег потемнел ‒ наступила ночь. Утром снег посветлел ‒ наступил день. По крикам карателей девушки поняли, что они собирают трупы немцев и полицаев, убитых партизанами. К вечеру каратели покинули деревню.
На следующее утро девушки услышали шаги возле своего убежища и голос на украинском: «Мабуть, ось тут захоронка», испугались, подумали, что это полицаи из бандеровцев. По шуму они догадались, что пришедшие начали разгребать снег. Мама стала расстегивать кобуру пистолета, но не смогла ее расстегнуть окоченевшими пальцами рук. Достала гранату, но усики чеки разогнуть не смогла. Негнущийся палец вошел только в кольцо бечевки.
Когда пришедшие стали раскидывать хвою над их головами, мама уже была готова дернуть за кольцо бечевки и взорвать ящик вместе с собой, девушками и полицаями, но вдруг узнала голос одного из мужчин. Он принадлежал автоматчику Андрею, с которым мама несколько раз выходила в лес на проведение сеансов связи. Она закричала: «Андрей, мы живы!»
Это были партизаны отдельной роты автоматчиков, вырвавшиеся из окружения и пришедшие за ними. Их было восемь человек, с ними был Петро, по кличке Хохол. Это он так напугал девушек своим украинским языком.
С помощью немногих местных жителей партизаны соорудили волокуши, положили девушек на них, предварительно влив в них по полстакана трофейного шнапса и вложив в рот по кусочку шоколада, потащили в лес. Пока везли, они расслабились и заснули.
Проснулись в сумерки. Впереди был незнакомый хутор. Оставив одного автоматчика у дома, их внесли вовнутрь. В доме кроме хозяина и его жены были трое испуганных детей, которые жались к матери. На длинном струганом столе стояли глиняные горшочки, тарелки, нехитрая снедь. Старший из автоматчиков обратился к хозяину, сказав: «Если хоть кто-то покинет дом – всю семью расстреляем!»
В доме было тепло. Партизаны положили девчат на стол, раздели до трусов, облили самогоном и, сняв с себя нательные рубашки, стали растирать. Это было больно, особенно когда растирали пальцы рук и ног. Началось полное расслабление, а когда им налили еще по полстакана самогона, они заснули.
Проснулись на кроватях. Почувствовав, что силы восстановились, оделись, позавтракали чем бог послал. Командир принес радиостанцию, сказав, что штаб бригады уничтожен, а комбриг погиб. Когда немцы стали входить в дом, где лежал уже умирающий, в бессознательном состоянии Заслонов, ординарец Женя Корнеев бросил под ноги врага противотанковую гранату, приняв вместе со своим командиром бесстрашную смерть. Немцы подожгли дом, однако в каменном подвале прятался хозяин дома, который перенес в подвал тела Жени и «дяди Кости». Ночью, когда немцы ушли, их со всеми погибшими партизанами похоронили в саду.
Мама развернула радиостанцию и, связавшись с Центральным штабом партизанского движения, сообщила об услышанном и добавила, что ящик с документами штаба бригады у нее. Учитывая, что у мамы были сильно обморожены пальцы рук, ее почерк радиста изменился, поэтому штаб потребовал от нее пароль. У нее оставалось всего четыре пароля, остальные она уже потратила. После предъявления каждого он больше не использовался. Мама их все назвала и только тогда получила квитанцию. Центральный штаб приказал всем выдвинуться в район действующего в сорока километрах севернее их в Лещинском лесу отряда и ждать дальнейших распоряжений.
В это время мой отец, подполковник Иван Андреевич Алешин, заместитель начальника разведки 3-й ударной армии, в чью зону ответственности входили эти партизанские отряды, был в Москве в Центральном штабе. Петр Пономаренко, начальник этого штаба, сообщил ему, что его жена жива и направлена в Лещинский лес. Было принято решение выслать туда самолет и доставить документы штаба бригады Заслонова, а также радисток бригады и других раненых партизан.
Самолет встречал отец. Маму и девушек отправили в военный госпиталь имени Бурденко, где они пролежали больше месяца. Там же им всем вручили по ордену Красного Знамени и присвоили воинское звание «старший сержант». Затем пути их разошлись. Маму направили в распоряжение разведотдела 3-й ударной армии на должность радиотелеграфистки, где она и прошла всю войну. В 1944 году ее наградили медалями «За боевые заслуги», «За взятие Варшавы» и «Партизану Отечественной войны» I степени.
После войны маме предложили должность второго секретаря Пушкинского райкома партии, но она отказалась. Семья для нее была дороже. Мы очень любили ее и, когда она нас бранила, называли ее Тигрой Васильевной за ее зеленые глаза, а в остальное время Тигрушкой-добрушкой.
В 1976 году я, будучи уже капитаном, прилетел в столицу на пару дней из Ленинграда. Приехал домой, открыл своим ключом дверь в квартиру и услышал голоса на кухне. Подошел и увидел странную картину: мама сидит с какой-то незнакомой мне женщиной, на столе стоит почти пустая бутылка коньяка, и обе они то смеются, то плачут. Мать повернулась ко мне и сказала: «Познакомься, это Света, с ней мы вместе были в бригаде «дяди Кости» и вместе сидели в снежной яме».
А встретились они необычно. Мама пошла в магазин за колбасой и встала в очередь. Вдруг какая-то женщина встала впереди мамы и на ее вопрос «Вы здесь стояли?» повернулась к ней. Что-то знакомое показалось маме в ее голосе и глазах. «Света!» ‒ вскрикнула мама. «Тася!» ‒ узнала и она маму. Они обнялись, бросили очередь, взяли бутылку коньяка и отправились домой. Их в который уже раз обожгла страшная война, в которой им удалось уцелеть.
ОТЕЦ
Мой отец, Алешин Иван Андреевич, родился в 1916 году в деревне Рождество под Владимиром. В шесть лет вместе с сестрой Олей остался сиротой. Русская деревня тогда не давала детям пропасть, на деревенском сходе определяли, кто и когда кормит, кто и что покупает: пальто, шапку, валенки и прочее.
Когда отцу исполнилось семнадцать лет, местный батюшка исправил запись в церковной книге и приписал ему два года, для того чтобы его взяли в армию, где одевали и кормили. Много лет спустя, когда отцу было пятьдесят и его все поздравляли с юбилеем, мы знали, что ему только сорок восемь, и это был наш маленький секрет.
Служба его началась в 1934 году во Владимирском танковом училище. За время учебы в период массовых репрессий у них арестовали всех командиров рот и комбатов по два раза, начальников училища тоже арестовывали дважды. Из курсантов был арестован сын Якира. Сдавали экзамен на знание «Краткой истории ВКП(б)». Вызвали Якира и без всякого билета спросили: «Что пишет товарищ Сталин о троцкизме?» Якир ответил точно по учебнику, на что ему сказали, что он сам троцкист и поставили «неуд». Якир пришел в казарму, достал из тумбочки «Краткий курс», долго читал, потом выбросил его в стоящую в казарме печь. Вечером его вызвал к себе начальник училища. Больше его никто не видел. На вопрос командиру роты, где Якир, тот ответил: «Если тебя это интересует, то ты можешь составить ему компанию». Больше вопросов ему никто не задавал.
Танковые части тогда входили в состав кавалерийских корпусов, поэтому каждому танкисту полагалась шашка и шпоры. При посадке в танк шашка иногда становилась поперек люка, шпоры раздирали сиденья, но это никого не волновало. Потом, правда, все это отменили, зато танкистам утвердили новую форму: френч стального цвета, белая рубашка, черный галстук, хромовые сапоги. Это была парадная форма. Такой формы во всей Красной Армии ни у кого не было. Для работы на боевых машинах надевались темно-синие молескиновые комбинезоны с накладными карманами и отстегивающимся задним клапаном, поясок которого, имевший скользящую пряжку, обычно перекрывался поясным ремнем. Покрой, конструкция карманов могли варьироваться. Впоследствии комбинезоны стали черными. Большую редкость представляли петлицы на воротнике комбинезона: достаточно было гимнастерочных, ведь верхнюю пуговицу не застегивали.
В 1937 году отец уехал добровольцем в командировку в Испанию, где в Альбасете, Барселоне, Альмансе, Мадриде, Арчене, Мурсии и других местах при содействии советских специалистов была создана сеть учебных центров и военных школ. В них под руководством советских инструкторов готовились для республиканской армии танкисты, летчики, артиллеристы, пулеметчики, саперы и связисты. Отец готовил танкистов из добровольцев-интернационалистов, не имеющих представления даже о том, с какой стороны заряжается винтовка.
Осенью 1938 года по просьбе республиканского правительства отец вместе с другими советскими советниками и добровольцами покинул Испанию. В СССР продолжались репрессии, и многие прибывшие из Испании под них попали и были отправлены Магадан. Отца эта чаша миновала, он даже получил за Испанию свой первый боевой орден Красной Звезды.
С прибытием в Москву отец отправился в город Петушки Владимирской области, где проживала его сестра Ольга. Ее муж, начальник НКВД города Михаил Иванович Карпов, спросил его тогда за столом после нескольких рюмок: «Андреич, а почему тебя не арестовали? Я на тебя получил аж целых три запроса, хотя обычно для ареста хватает и одного». Отец его спросил: «И что же ты ответил?» «А что я? Ежели ты шпион польский или немецкий, то я ничего против твоего ареста не имею». Вот такие были тогда родственнички. Отец после этого молча собрался и уехал. Разговаривать с родственником начал только после 1957 года.
В 1940 году отец окончил Высшую школу Генерального штаба (прототип разведывательного факультета Военной академии имени Фрунзе) и получил назначение начальником разведцентра ГРУ в Витебске.
С началом Великой Отечественной войны разведцентр влился в состав 3-й армии, которая в составе Западного фронта вела тяжелые оборонительные бои в районах Гродно, Лида, Новогрудок. Там отец получил приказ сжечь стоящий западнее Гродно молокозавод. Взяв с собой тринадцать человек из разведцентра, на грузовике подъехал к молокозаводу. Там творилось что-то невообразимое – полсотни телег, на которые местные грузят мешки с мукой, сахаром и еще непонятно с чем, все торопятся, снуют туда-сюда, подъезжают, отъезжают. Местные прознали, что молокозавод сожгут, вот и подсуетились. Отец дал своим команду подготовить все для поджога, но пока не поджигать, пусть местные хоть что-то увезут с собой.
В это время на другом грузовике к ним подъехал лейтенант НКВД с двумя солдатами и сразу заорал: «Кто разрешил мародерничать?» Отец сказал, что пусть вывезут хоть часть продуктов, все равно сжигать. Лейтенант схватился за пистолет: «Расстреляю!» Пожилой старшина из группы отца снял с плеча автомат и говорит: «Еще неизвестно, кто лучше стреляет!» Лейтенант поматерился и уехал. А молокозавод через пару часов все-таки подожгли, и он сгорел.
В конце июня 1941 года численно превосходящим силам противника удалось прорваться в район Минска и отрезать войска армии от других сил фронта. До начала июля личный состав армии героически сражался в тылу противника, сковывая его значительные силы. В последующем большая часть войск армии с боями вышла из окружения, некоторые ее части остались в тылу противника, где вели партизанские действия.
После выхода из окружения армия с 5 июля 1941 года находилась в распоряжении Ставки ВГК, была доукомплектована и с 1 августа включена в состав Центрального фронта. 16 августа 1941 года отец получил свое первое боевое крещение.
Командование 3-й армии получило приказ Центрального фронта взорвать южный Брестский железнодорожный мост на Тернополь, по которому шли эшелоны с живой силой и техникой противника. Поручили отцу, на подготовку дали только три дня. Дали проводника – поляка из местных. Отец отобрал из своих ребят четырнадцать человек. Все загрузились взрывчаткой и сухими пайками на восемь суток. Маскхалатов и радиостанций не дали. Перешли линию фронта, обошли Брест с юга и остановились у Козловичей. Организовали наблюдение за мостом. Послали поляка на ту сторону разведать обстановку. Он спокойно перешел мост, никто его не остановил. Вечером вернулся и доложил: немцев в деревне нет.
По всем правилам всегда эти сведения перепроверяются. Кто пойдет? Конечно, командир. С утра пораньше он подшил свежий подворотничок, начистил до блеска сапоги, повесил на шею ППШ и пошел в деревню через мост. Зашел в крайний дом, а там на диване сидят съежившись две польки, и одна говорит: «Пан офицер, в деревне полно немецких солдат». Только она это сказала, как к дому подъехал бронетранспортер с солдатами. Из него выбрался молодой обер-лейтенант и начал подниматься на крыльцо. Отец встал за дверь, и, когда она открылась, они встретились лицом к лицу. Немец держался за ручку двери, отец стрелял в него из пистолета семь раз, а он смотрел отцу в глаза и не падал. Наконец он упал. Отец прыгнул в окно напротив двери и оказался на улице. Перебежал дорогу прямо перед бронетранспортером. Немцы опешили, никто из низ не вылез из бронетранспортера. Наконец, кто-то начал строчить по нему из пулемета. Отец добежал до реки, бросился в воду и поплыл, не чувствуя тяжести ППШ на шее. Выскочил на берег и рванул в лес.
Когда отдышался, увидел поляка, привязанного к дереву. Старшина доложил, что поляк пытался убежать в лес, как только отец пошел в деревню, но напоролся на наше охранение и был схвачен. Оказалось, он встретился в деревне с немецким обер-лейтенантом и рассказал все, что знал о разведгруппе. Поляка за это прирезали.
Мост почти весь был забит немцами. Пытаться его взорвать было бесполезно. Быстро закопали взрывчатку и налегке покинули район.
Отец долго думал о том, почему немцы не окружили дом, почему обер-лейтенант пошел в дом один, почему за отцом не погнались, а стали только стрелять из пулемета, и решил, что он, получив от поляка информацию о разведгруппе, установил скрытное наблюдение за мостом и деревней. Увидев отца, входящего в дом, он решил взять его лично и заработать на этом крест, поэтому солдатам никаких задач не поставил, да и работающий двигатель бронетранспортера, видимо, заглушил звук пистолетных выстрелов. Отец долго потом вспоминал его глаза.
Прибыв в штаб армии и доложив о провале операции, отец получил назначение в разведотдел 3-й ударной армии и убыл на Северо-Западный фронт.
Я расскажу лишь о некоторых моментах службы отца на войне, тех, которые ему запомнились больше всего.
Пленные. В начале войны они были одни, а к ее концу стали совершенно другими. В июле 1941 года под Смоленском взяли в плен офицера и солдата. Оба они стали говорить, что мы, русские, пока еще живы, но уже, считай, покойники, война скоро кончится, поэтому они предлагают нам почетную капитуляцию и гарантируют нам хорошее обращение, питание и прочее.
Это были фанатики, опьяненные успехами на фронте, люди Гитлера, верившие в свою победу. Когда же приказали их расстрелять, то они умерли с криками «Хайль Гитлер!»
Совершенно другими стали пленные начиная с 1943 года. Немецкий солдат мог много рассказать. Каждое утро им зачитывали приказ по батальону, где указывали соседей, разгранлинии с ними, огневые точки, командные пункты. Пленного выводили на наш НП, и он с него показывал это все на местности. Обычно в конце допроса они спрашивали, правда ли, что их отправят в Сибирь, а как-то раз один из них огорошил отца вопросом: «Где я могу получить две бутылки шнапса и две банки мясных консервов?» На его недоуменный взгляд пояснил, что, мол, у него сегодня день рождения и он был должен получить от фюрера подарок, но его взяли наши разведчики в плен и тем самым не по его вине лишили подарка. Вот такой был немец.
Совершенно анекдотичный случай произошел в Прибалтике, под Ригой. Отец вышел в пять утра на передний край в первую траншею, чтобы встретить очередную разведывательную группу. Смотрит, на взводном и ротном нет лица, зеленые какие-то лица. Спрашивает: «В чем дело?» Оказывается, впереди в боевое охранение был назначен солдат-узбек. Когда туда подошла смена, то солдата не нашли. То ли он сам драпанул к немцам, то ли его немецкие разведчики прихватили и уволокли, никто не знает. А тогда был в ходу приказ, подписанный Сталиным, по которому в случае перехода солдата к немцам командиры роты и взвода могли быть направлены в штрафной батальон. Ситуация невеселая.
Вдруг наблюдатель роты обнаружил идущую со стороны немцев сгорбленную фигуру солдата. Все офицеры в бинокль стали смотреть и видят: да это тот узбек, только немцы оторвали ему рукав у шинели, согнули винтовку буквой Г и повесили на шею, набили хорошо морду и дали в руки алюминиевый котелок с чем-то дымящимся. Немцы не стреляли.
Солдат подошел к траншее, спрыгнул в нее и, наклонившись, поставил на ее дно котелок с макаронами и мясом. К нему подбежали ротный со взводным и дали ему по зубам. Солдат выплюнул два зуба, вытер кровь и достал из кармана шинели конверт, со словами «Обер-лейтенант просил вам передать» отдал его командиру роты, который и вручил его отцу. В конверте на листе белой бумаги корявыми печатными русскими буквами было написано: «Ни вам не солдат, ни нам не пленный».
Наверное, на допросе он ничего не мог сказать на русском. Бить его было бесполезно.
Еще один интересный случай. Уже в Польше. В течение недели наши разведчики не могли взять ни одного пленного ночью. Дело в том, что ночью в немецких траншеях находилось все подразделение, никто не спал: боялись наших разведчиков. Поэтому все наши попытки провести удачный поиск проваливались, хотя командование армии требовало «языка». Днем все немцы спали, кроме наблюдателей и дежурных огневых средств.
В это время в разведотдел прибыл офицер из разведывательного управления 1-го Белорусского фронта, который и разработал план проведения дневного поиска. Ночью подойти незаметно к кустарнику, росшему в ста метрах от немецкой траншеи, и залечь в нем до утра. Утром, после того как немцы отправятся спать, в девять утра вызвать нашу авиацию. Штурмовики нанесут удар по первой траншее, а затем начнут пикировать на нее и имитировать атаку. Немцы попрячутся в укрытия, а в это время разведчики броском достигнут траншеи и захватят пленного. Затем авиация разбомбит вторую траншею. После этого по сигналу ракеты зеленого огня штурмовики опять переходят на имитацию атаки первой траншеи, а разведчики бегом вместе с пленным возвращаются в свое расположение.
План всем понравился. Командующий выразил желание лично наблюдать за его выполнением. Офицер разведуправления фронта, который и разработал план проведения поиска, мог смело вертеть дырки на погонах и на гимнастерке для очередной звездочки и ордена.
Утром, как и планировалось, наши штурмовики стали утюжить передний край. В стереотрубы и бинокли было видно, как разведчики врываются в немецкую траншею и выскакивают из нее с тремя пленными, бегут назад, дают зеленую ракету. И в тот же миг между ними и нашей траншеей противник ставит заградительный огонь артиллерии. Разведчики пытаются занять различные укрытия, каких, по большому счету, там и не было.
Артиллерия немцев замолчала. Попытки вернуться к своим тут же пресекаются огнем пулеметов. Пролежали до ночи. Вернулись злые, потому что потеряли трех человек и всех пленных…
Конец апреля 1945. Перед фронтом 3-й ударной армии какие-то эсэсовские части упорно держат оборону. Какие? Сколько? Перед отцом ставится задача взять контрольного пленного. Солдаты отдельной разведывательной роты армии, многие с уголовным прошлым, сумевшие кровью искупить вину, опытные разведчики, у многих грудь в орденах, уже живут победой, мечтают эту грудь домой привести, не очень-то обрадовались предстоящему поиску. Но приказ есть приказ. Ночью поползли через линию фронта. Через некоторое время поднялась стрельба, разведчики возвратились и докладывают: «Три О», что на их языке означает: обнаружили, обстреляли, отошли.
В следующую ночь посылают ту же группу во главе с молодым лейтенантом. Тот же результат плюс вместо пленного приносят мертвого лейтенанта. Те еще ребята! На третью ночь отец дает в группу полевой телефон, присоединенный к катушке с телефонным кабелем, второй конец которого прикреплен к телефону отца.
Группа скрытно выдвинулась за линию фронта, и, когда она уже находилась в ста метрах от наших войск, отец крутанул ручку вызова. На той стороне тут же схватили трубку. Отец сказал: «Вот что, ребята, хотите, сдавайтесь немцам, хотите, оставайтесь там, где вы есть, но без пленного я вас назад не пущу». Там моментально все поняли и через короткое время без шума и стрельбы приволокли двух эсэсовцев.
2 мая гарнизон Берлина капитулировал. Войска палили вверх из всего, из чего только можно было. Даже из артиллерийских орудий и танков. Это тогда получила популярность фраза: «Впервые за четыре года палил из вальтера начпрод». Все перепились. Отец рассказывал, что, когда он просил попить воды, ему наливали водку.
После победы всем командующим было предписано отчитаться за пленных за все годы. Это было связано с тем, что когда англичане суммировали убитых и взятых нами в плен немцев по сводкам Совинформбюро, то за всю войну согласно этим сводкам, мы, оказывается, уничтожили половину Германии, а вторую половину взяли в плен.
Куда вы их дели? Расстреляли? Тогда и было предложено отчитаться по пленным без приписок. Отца вызвал к себе командующий 3-й армией генерал-полковник Василий Иванович Кузнецов и поставил задачу: отчитаться за сто двадцать тысяч пленных. Отец поехал в американскую зону к начальнику разведки 3-й полевой армии полковнику Д. Робертсу, предварительно прихватив с собой три бутылки армянского коньяка. Крепко с ним выпили. Когда Робертс дошел до кондиции, отец попросил его дать письменную справку о том, что войска 3-й ударной армии русских передали американцам сто двадцать тысяч немецких пленных. «Да хоть двести тысяч!» ‒ сказал американец. Тут же через помощника Робертса эта справка была оформлена и подписана.
В 1951 году отец переехал с нами из Магдебурга в Станислав на Западной Украине на должность начальника разведки 38-й армии. Это было время вооруженного противостояния бандеровцев с войсками НКВД и Советской армии. Бандеровцы стремились любыми путями навязать свой порядок. А когда этого не произошло, решили прорваться и уйти через границу в Западную Германию. В борьбу с бандеровцами свой вклад внесли и разведподразделения армии, особенно отдельная рота спецназа. В городе был введен комендантский час, по ночам гремели выстрелы. Часто проходили похороны военнослужащих и членов их семей, убитых ночью бандеровцами.
Как-то летом нас, школьников, сняли с занятий и отвезли на аэродром встречать Лаврентия Берию, который прилетел разбираться с обстановкой. Мы стояли у посадочной полосы и махали флажками, когда он с группой энкавэдэшников проходил мимо нас. Он на нас даже не посмотрел.
Последний, третий орден Красного Знамени отец получил уже в мирное время, будучи генерал-майором, начальником разведки Северной группы войск. Летом 1956 года в Польше начались волнения. Отец не мудрствуя лукаво взял с собой нескольких офицеров из отдельной роты специального назначения, прибыл в Варшаву, в МВД Польши, и потребовал показать ему агентурные дела. Когда их принесли, он, не глядя на них, передал их своим офицерам. Пока поляки разбирались, отец благополучно уехал в Легницу, в штаб Северной группы войск. Дальше дело техники. Благодаря сведениям агентуры о руководителях их быстро и своевременно арестовали, поэтому волнения в Польше быстро прекратились.
Закончил службу отец в должности начальника разведки Сухопутных войск в 1963 году. Ему было сорок девять лет, но у него к этому времени уже было два инфаркта и, как сказали врачи, третьего его сердце просто не выдержит. И мама решила: «Пусть у меня муж будет живой генерал-пенсионер, чем мертвый маршал».